Записи с меткой «язык»

В буквальном переводе слово «санскрит» означает «культура», а также «освящённость», «благородность». Это литературный вариант одного из древнеиндийских языков, относящийся к индоевропейской языковой семье. «Санскрита» – так звучит слово «санскрит» на самом санскрите. В русский язык слово «санскрит» пришло из хинди, на котором оно звучит так же, как и на русском. Санскрит Текст Ригведы на санскрите: Ригведа_санскрит У Брокгауза и Ефрона: Санскрит

— В основе этого термина лежит древнеиндийская форма samskrtam. Традиционное произношение брахманов ставит слог ri на месте древнего слогового r, и форма С. попала в Европу именно в таком традиционном произношении. Значение древнеиндийского samskrtam или samskrtâ до сих пор еще вполне точно не установлено; обыкновенно толкуют термин С. как составленный (искусственный), украшенный, освященный (язык свящ. литературы), образованный (в смысле культурном) язык. В общем употреблении под этим термином разумеют язык древних индусов, на котором они говорили и писали за несколько веков до Р. Хр. При этом употреблении разные диалектические и хронологические разновидности, замечаемые в общем составе древнеиндийского языка, оставляются без внимания. С. называют и язык древнейшего памятника индийской (и индоевропейской) литературы — Ригведы и вообще вед, и язык позднейшей, искусственной, художественной индийской литературы — язык эпических поэм вроде Магабхараты и Рамаяны, драм Калидасы и др. Индийские ученые понимали под термином samskrtâ bhâsha только позднейший, нормированный грамматиками искусственный или классический книжный язык, получивший право гражданства в эпоху индийского средневековья (от 600 г. до Р. Хр.), и отличали его от bhâshâ просто, т. е. живой, разговорной речи. Древнейшей формой древнеиндийского языка является язык вед (2000—1500 лет до Р. Хр.), или ведийский (ведаический) С., как принято называть его в европейской науке в отличие от С. классического. Ведийский С. отличается от классического не только большим богатством и разнообразием грамматических форм, но и несомненными чертами языка более живого, свободно развивающегося, не столь стесненного литературной и книжной традицией. Тем не менее, и ведийский С. не может быть признан вполне чистым и неприкосновенно сохранившим древнейшие черты древнеиндийского языка, каким он должен был быть в эпоху создания вед и самой древней из них — Ригведы. Несмотря на благоговейное отношение к чистоте и целости священных текстов, эти последние не могли избежать общей участи всех литературных памятников, передаваемых путем изустного предания из глубокой древности в позднейшие эпохи с другим строем языка: они подверглись значительному подновлению. Постепенное преобразование ведийского С. в этом направлении было завершено учеными редакторами вед, давшими этим памятникам окончательную внешнюю группировку в виде дошедших до нас самхит, или ведийских сборников. Подновление коснулось главным образом фонетической стороны (так назыв. сандхи; см.), но и здесь не было проведено последовательно. Нередко встречаются архаизмы, сохранившиеся потому, что их неправильно понимали. Замечается даже влияние среднеиндийских диалектов и чужих языков, снабдивших ведийский С. несколькими заимствованиями, сразу обличающими свое неарийское и неиндоевропейское происхождение. То обстоятельство, что веды сохранялись в одном сословии — среди жрецов, заставляет предполагать, что ведийский С., несмотря на отсутствие определенной ученой или книжной нормировки, должен был все-таки разниться от живого народного языка и представлять большую неподвижность и искусственность, характеризующую языки книжные и поэтические. На это указывает употребление форм, принадлежащих разным историческим периодам, ошибочное употребление некоторых форм, образование неправильных форм и тому подобные особенности, свидетельствующие об известной искусственности языка. Древнейший вид ведийского С. находим в Ригведе, которая, однако, неоднородна в языковом отношении, представляя в некоторых своих частях более древнее состояние языка, а в других (10-я книга) — более новое, являющееся переходной ступенью к языку еще более поздних ведийских сборников (самхит). В послеведийскую эпоху ведийский санскрит еще более расходится с живыми говорами, оставаясь более или менее неподвижным, в то время как они беспрерывно развиваются. Уже другие веды представляют более новый язык, характеризуемый лексическими неологизмами, исчезновением разных старых форм, более частым появлением l на месте общеарийского r и т. п. Прозаическая ведийская литература брахман и жертвенных формул Яджурведы хотя и представляет более новую стадию языка, чем Ригведа, но в то же время сохраняет и некоторые древние черты, которых уже нет в других, более древних памятниках. Здесь сказывается обычное различие прозаического языка от поэтического. В следующем по времени слое литературных памятников ведийского периода — араньяках, упанишадах и сутрах — наблюдается уже в общем тот строй языка, который был закреплен классической грамматической школой индусов. Своеобразен только стиль сутр, отличающийся отсутствием связной и периодической речи и господством отрывистого, сжатого синтаксического строя. В грамматике Панини (около 300 до Р. Хр. ?). канонизована форма языка, близкая языку сутр. Позже является и термин samskrta — «правильно изготовленный, совершенный, законченный» в отличие от prâkrta — «плебейский, народный». Выражение это у старых грамматиков еще отсутствует и впервые встречается в Рамаяне. Употребляясь первично для одних сакральных целей, С. брахманов получил светское употребление только в позднейшую эпоху. Уже сакральная ведийская литература приняла в себя некоторые первично светские произведения. Светская литература на С. началась уже за несколько столетий до появления грамматики Панини. Древнейшим ее памятником является Рамаяна, к стилю и языку которой примыкает и Магабхарата. Хотя грамматика уже процветала в эпоху появления этих эпических поэм, язык их в довольно многих отношениях уклоняется от правил грамматики Панини (особенности эпического С. см. Böhtlingk, «Berichte der sächs. Gesellschaft der Wissensch.», phil.-hist. Classe, 1887; «Zeitschr. d. deutsch, Morgenl. Gesellsch.», т. XLIII, стр. 63 и сл., Holtzmann, «Grammatisches aus dem Mahabharata», Лпц.,1884). Язык эпоса носит более народный характер, чем язык собственно классической санскр. литературы, примыкающей к Рамаяне. Характерные черты этого «классического» С. — точность и сжатость стиля рядом с строгой нормировкой языка, согласно грамматическому канону Панини и других представителей индийской грамматической школы. Тем не менее, разница между грамматической теорией и литературной практикой постоянно дает себя знать. Целый ряд форм и синтаксических конструкций, встречаемых у грамматиков, не может быть доказан примерами из литературного употребления — и обратно, возникают особые метрические поэмы (кавья, см.), имеющие целью демонстрировать употребление таких архаических или теоретических форм. Еще большую степень зависимости от грамматики обнаруживают произведения классической санск. прозы, в которой легче было соблюдать строгие правила индийских грамматиков благодаря отсутствию метра. В общем С. позднейшей «классической» литературы гораздо беднее формами, чем ведийский С., хотя поздние авторы и стараются иногда блистать своей книжной грамматической эрудицией, пытаясь воскрешать те или другие архаизмы. В классическом С. заметно и влияние народных диалектов. Лексические заимствования из народных диалектов были довольно многочисленны и вносили в С. среднеиндийские фонетические особенности. Иногда среднеиндийские слова на основании звуковых отношений, подмеченных между С. и среднеиндийским, подвергались переделке на С. лад. В еще более поздние времена в С. проникали и влияния новоиндийских языков, дающие себя знать как в надписях, так и в литерат. памятниках. Кроме того, в С. можно открыть и довольно частые влияния туземных языков Индии, главным образом дравидических. Сношения с иранскими странами внесли несколько заимствований не только из древнеперсидского, но и из новых иранских языков. Сношения с греками, начавшиеся с похода Александра Македонского в Индию, внесли немало греческих заимствований, особенно в математическую и астрономическую терминологию. Магометанские завоеватели принесли с собой арабские и позже турецкие слова, а с XVI в. начинают появляться и заимствования из европ. языков. Географическое распространение С. в разные эпохи различно. С. Ригведы употреблялся только в СЗ Индии; в эпоху других ведийских сборников и брахман С. уже распространился в верхней долине Ганга, так назыв. Мадхьядеше (между пустыней на З и слиянием Ганга и Джамны на В). Во II в. до Р. Хр. вся страна между хребтами Гималая и Виндхья, так назыв. Арьяварта, считается родиною «правильного» С. Еще раньше С. распространился дальше на Ю, на Деканское плоскогорье, где он употреблялся наряду с туземными, дравидическими языками, щедро черпавшими из него в свой лексикон. Позже С. проник и на Цейлон, где оказал заметное влияние на сингалезский язык, затем на Малайский архипелаг, Яву (см. Кави), Борнео и даже на Филиппинские острова. Около начала нашей эры С. проник и в дальнюю Индию, где уже ко II в. по Р. Хр. находим, как это видно из Птолемеевой географии, индийские географические названия. В IV в. там же (в царстве Чампа) начинают появляться надписи на С., употребляемом для этой цели до XII в., когда его совершенно вытесняет местный язык. В Бирме и Сиаме санскр. надписи не встречаются, но присутствие заимствований из С. в составе туземных языков свидетельствуют о влиянии С. и в этих странах. Благодаря буддизму знание С. и литературные памятники на нем проникают в Средн. Азию, Тибет, Китай, Японию. Общая судьба его вне Индии — смешение с местными языками и исчезновение. Что касается Арьяварты, то употребление С. здесь ограничивалось главным образом высшими сословиями и прежде всего жрецами-брахманами. Употребление пракрита (см.) в драме для речей женщин и действующих лиц из народа, в то время как боги, цари, жрецы и придворные говорят на С., указывает на употребление С. только верхними слоями индийского общества. Это же употребление С. в драме свидетельствует, однако, и о том, что низшие слои общества хотя и не говорили на нем, но понимали его. Из употребления пракритских диалектов в правительственных указах, высекавшихся на камнях и скалах, и в буддийской священной литературе следует заключить, что народу среднеиндийские диалекты были во всяком случае лучше понятны, чем аристократический С. Были попытки употреблять С. у северных буддистов, но они были неудачны и представляли смесь пракрита с С. В более поздние эпохи с С. соперничают языки завоевателей Индии — сначала персидский, потом английский. Суживали употребление С. и возникавшие новоиндийские литературы. Уже в X в. влияние новоиндийских языков дает себя чувствовать в языке надписей. В XII в. возникает литература на новоинд. языке хинди. Знавшие С. как ученый язык говорили и на другом, более живом, народном языке. Значение С. для индийской духовной культуры может быть сравнено с значением латинского в средние века или древнееврейского у современных евреев. До сих пор, однако, в Индии говорят и пишут на С., употребляя его и для обыденных нужд и потребностей. Научное значение С. для сравнительной грамматики индоевропейских языков весьма велико, хотя в последнее время ученые уже отрешились от того представления об исключительной древности и важности С., которое господствовало в европейской науке в течение более чем полустолетия после основания сравнительной грамматики Фр. Боппом. Как индоевропейский язык, формы которого сохранились из очень древней эпохи благодаря особо тщательной изустной традиции и раннему развитию в Индии грамматического знания, С. дает отличный критерий при сравнительно-историческом анализе отдельных индоевропейских языков, особенно своим формальным строем, сохранившим древние индоевропейские черты гораздо лучше, чем формальный строй остальных индоевропейских отдельных языков, не исключая и литовского. Не так хорошо сохранил С. древний звуковой состав индоевропейского праязыка, особенно в области вокализма, где преимущество приходится отдать греческому (индоевр. гласные а, e, о, â, ê, ô, сохранившиеся и греческом, в С. совпали в одном гласнома, â, дифтонги ei, ai, oi, eu, au, ou, большей частью также сохранившиеся в греческом, в С. дали долгие гласные ê и ô и т. д.); напротив, консонантизм С. архаичнее в некоторых отношениях, чем консонантизм любого другого индоевроп. языка (С. один сохранил в целости древние аспираты, глухие и звонкие, ph, th, khbh, dh, gh, подвергшиеся разным изменениям в других языках). Ближайшими родичами С. являются иранские яз. (см.). Вместе с ними С. и его потомство — среднеиндийские и новоиндийские языки — образуют арийскую группу, принадлежащую, как и литво-славянские языки, также очень близкие к С. (хотя и в меньшей степени, чем иранские), албанский и армянский, к восточной группе индоевроп. языков (так назыв. языки satem). Современный индийский алфавит — семитического происхождения. Его прототип восходит к арамейскому (месопотамскому) алфавиту и был перенесен в Индию около 800 г. до Р. Хр., где он с большой тонкостью был приноровлен индийскими учеными к индийской звуковой системе. Древнее имя этого алфавита — брахми (Brâhmî). Существование письма в эпохи, следующие за вышеозначенным годом, доказывается свидетельством древних законников, канонической литературой буддистов и джайнов, Рамаяной и рассказами греческих путешественников (Мегасоена). Древнейшие письменные памятники — на С. и царя Ашоки (Пиядаси), высеченные на скалах и столбах около половины III в. до Р. Хр. Их распространение указывает на знакомство с письмом от крайнего С до крайнего Ю Индии. Алфавит брахми является здесь уже в позднейшей фазе развития, так назыв. маурья. Рядом были и другие типы алфавита, из которых особого внимания заслуживает так назыв. кхароштхи (Kharoshthî), заимствованный прямо из арамейского и переделанный под влиянием брахми. Кхароштхи попал в Пенджаб, вероятно, во время господства над ним Ахеменидов. Он употреблялся здесь еще в течение первых веков христианской эры, но в прочих частях Индии почти не встречается. Фонетически он менее точен, чем брахми, и пишется справа налево, как семитические алфавиты, тогда как брахми представляет обычный европейский порядок письма (слева направо). Черты современного письма, так назыв. деванагари (см.), могут быть прослежены по памятникам до глубокой древности. Сначала, по-видимому, письмо служило практическим целям: литература духовная и светская долго сохранялась путем изустного предании, да и до сих пор гимны и эпические поэмы в Индии заучиваются и читаются на память. Когда применено было письмо к закреплению литературных памятников — сказать нельзя. Панини (см.) знал о существовании письма, но ничего не говорит об употреблении его для ученых целей. Его грамматика допускает вполне возможность изустного заучивания и передачи. Знакомство европейских ученых с С. могло начаться лишь с открытия морского пути в Индию. Первые известия о знакомстве европейцев с С. принадлежат второй половине XVI в. В 1559 г. в Гоа миссионеры при помощи одного брахмана, перешедшего в христианство, знакомятся с философской и теологической литературой индусов и устраивают с брахманами религиозные диспуты. Итальянец Филиппо Сассетти, проживший в Индии 5 лет (1583—88), сообшает в письмах на родину (напечат. только в 1855 г.) о языке «Sanscruta», его особенностях, составе азбуки и даже о сходстве его с европ. языками. За ним следует ряд миссионеров, изучавших С. и новоиндийские языки в просветительных целях и сообщавших в своих донесениях довольно подробные сведения о С. и инд. литературе. Robertus de Nobilibus, или Roberto de Nobili (1620), отлично изучил С. и дравид. языки; он носил даже одежду брахмана, исполняя все предписания и обряды этой касты. Гейнрих Ром (1664) сообщил в Европу (знаменитому иезуиту Афанасию Кирхеру, см.) первый образчик С. алфавита. Немец Ганкследен (Hanxleden, в Индии с 1699 до † 1732) первый составил С. грамматику и малабарско-С.-португальский словарь, оставшиеся в рукописи. Первым европейцем, напечатавшим С. грамматику (1790), хотя и плохую, был также миссионер — Paullinus a Sancto Bartholomaeo. Главная заслуга в деле ближайшего ознакомления Европы с С. принадлежит англичанам. Чарльс Вилькинс перевел ряд памятников индийской литературы и написал лучшую в свое время санскр. грамматику (1808). Он же первый начал печатать в Европе целые санскр. тексты подлинным С. шрифтом, знаки которого сам вырезал и отлил. За ним последовали: Вильям Джонс (1746—94), переводчик и издатель ряда индийских текстов, впервые провозгласивший гипотезу об общем происхождении С., латинского и греч. языков из одного общего, более уже не существующего языка; Генри Томас Кольбрук (1765—1837), считающийся по праву основателем индийской филологии в научном смысле слова; Вильсон, составитель первого С. словаря (1819), и др. В начале нынешнего столетия изучение С. переходит от англичан к немцам, надолго сохранившим первенствующую роль в этой области. Значение С. для науки определяет Фр. фон Шлегель своей знаменитой книге «Ueber die Sprache und Weisheit der Indier» (1808). Фр. Бопп кладет основание сравнительно-грамматическому изучению С., издает тексты, глоссарии, лучшую надолго грамматику С. В 1819 г. прусское правительство открывает кафедры С. в своих университетах. Их занимают Бопп в Берлине и Авг. Вильг. фон-Шлегель в Бонне. Последний является учителем целой школы санскритистов, среди которых имеются такие имена, как Хр. Лассен и О. Н. Бетлинг. В 1827 г. Берлинск. королевская библиотека кладет скромное начало своему, в настоящее время громадному, собранию С. рукописей, второму в свете после коллекции Британского музея. Последующее развитие индийской филологии вообще и изучения С. в частности носит уже характер специализации. До начала 40-х годов предметом изучения является почти исключительно классический С. и писанная на нем литература. С 40-х годов идет и разработка ведийского С., начатая Фридр. Розеном, Бюрнуфом, Рудольфом Ротом, Бонфеем, Максом Мюллером и продолжаемая Альбр. Вебером, Мартином Гаугом, Гейнрихом Грассманом, Альфр. Лудвигом, Берт. Дельбрюком, Абелем Бергенем, Гарбе, Кеги, Гельднером, Пишелем, Линднером, Циммером, Ольденбергом, Кильгорном фон-Шредером, американцами Витни, Лэнмэном, Блумфильдом и др. Классическим С., кроме представителей старшего поколения немецких санскритистов — Брокгауза, Ад. Фр. Штенцлера, Гильдемейстера, Боллензена, О. Н. Бетлинга, — занимались и занимаются Г. Бюлер, Кильгорн, Пишель, Б. Либих, О. Франке, Т. Цахариэ, Гольцман, голландцы Керн и Спейер и др. Лучшие грамматики С. принадлежат Витни (нем. перев. Циммера: «Indische Graimmatik», Лпц., 1879; 2 изд., 1889) и Як. Вакерпагелю («Altindische Grammatik. T. I, Фонетика», Геттинген, 1896). Первая имеет характер чисто описательный и дает превосходный подбор богатого материала для практического ознакомления с языком; вторая, основанная на глубоком изучении громадной литературы по грамматике С., дает самое полное и самое лучшее сравнительно-историческое представление о С. Особенного внимания заслуживает введение о С. вообще, к которому и отсылаются читатели, желающие более подробных сведений о С. На русском яз. имеется «Руководство к изучению С.», проф. В. Ф. Миллера и Ф. М. Кнауэра (для начинающих, СПб., 1891). Из словарей монументальный характер имеет так наз. «петербургский» словарь С.-немецкий, Бетлинга и Рота, изд. нашей Академией наук в двух видах, полном (1853—75) и сокращенном (1879—89). На этом словаре основан ручной (С.-нем.) словарь Каппеллера (Страсб., 1887), вполне пригодный для первоначальных занятий С. Отличный ведийский словарь принадлежит Грассману («Wörterbuch zum Rigveda», Лпц., 1873—75). Хороший сравнительно-этимологический словарь дал Уленбек («Kurzgefasstes etymologisches Wörterbuch der altindisch. Sprache», Амстерд., 1898—99), автор сравнительной фонетики С. (голл. и англ. издание, 1898). Прочая литература: грамматики и первоначальные руководства — Benfey, «Handbuch d. S. Sprache: Gramm., Chrestom. und Glossar» (Лпц., 1852—54); его же, «Kurze S. Grammatik» (Лпц., 1855); Bergaigne, «Manuel pour étudier la langue sanscrite. Chrestom., lexique, principes de gramm.» (П., 1884); Boller, «Ausfuhrl. S. Grammatik» (Вена, 1847); Fr. Bopp, «Ausfuhrl. Lehrgebäude d. S. Sprache» (Б., 1827); его же, «Grammatica critica linguae S.» (изд. 2-е, Б., 1832); его же, «Kritische Gram. d. S. Sprache» (4 изд., Берл., 1868); Borooah, «Comprehensive grammar of the S. language, analytical, historical and lexicographical»; его же, «Higher S. grammar» (Калькутта, 1879); Bühler, «Leitfaden f. den Elementarcursus d. S.» (Вена, 1883); Colebrooke, «Gramm. of the S. lang.» (т. I, Кальк., 1805); B. Delbrück, «Altindische Syntax» (Галле, 1888); Desgranges, «Grammaire S.-française» (Пар., 1845—47); Edgren, «Compendious S. grammar w. sketch of scenic prakrit» (Лонд., 1885), Giussani, «Principii della grammatica S.» (Турин, 1868); Kale, «Higher S. grammar» (2 изд., Бомбей, 1898); Kellner, «Elementargrammatik d. S. Sprache» (Лпц., 1868, 3 изд., 1885); Kielhorn, «Grammar of the S. lang.» (Бомбей, 1870, 4 изд. 1896), нем. издание (В., 1888); M. Muller, «Sanskritgrammar» (Лонд., 1866, 2 изд., 1870; нем. издание, Лпц., 1866); его же; «S. grammar for beginners» (Л., 1886); Nazari, «Elementi di gramm. S.» (Турин, 1892); Perry, «S. primer based on Buhler’s Leitfaden» (Бостон, 1886; 3 изд., 1892); Speyer, «S. syntax» (Лейден, 1886); его же, «Vedische und S. syntax» (Страссб., 1896, из Бюлеровского «Grundriss d. indoarischen Philologie»); Stenzler, «Elementarbuch der S. Sprache» (Бреславль, 1868; 6 изд. Пишеля, 1892), Vaskoncellos, «Corso de litterat. e lingua S. class. e vedica» (Лиссабон, 1881—89); Westergaard, «Kortfattet S. formläre» (Копенгаген, 1846); Whitney, «Die Wurzeln, Verbalformen u. primären Stämme d. S.Sprache» (Лпц., 1885); Monier Williams, «Praclical gramm. of the S. lang.» (Оксфорд, 1877, 4 изд.); Wilson, «Introduction to the gramm. of the S. lang.» (Л., 1841; 2 изд., 1847). Словари и глоссарии: Apte, «Practical S. engl. dictionary» (Пуна, 1890); его же, «The student’s S.-engl. diction.» (Пуна, 1890) и «The students engl.-S. dict.» (Пуна, 1884; 2 изд., Бомбей, 1893); Benfey, «S.-engl. diction., w. etymologies and comparisons of cognate words in greek, latin, gothic and anglo-saxon» (Л., 1866); Bopp, «Glossarium sanscritum» (Б., 1830; 3 изд. 1867); Borooah, «Practical engl. S. dict.» (Калькутта, 1877—81; лучший англ. С. словарь); Burnouf et Leupol, Dictionnaire classique S. français» (П., 1865); Macdonell, «S. engl. dictionary» (Л., 1893); Prinsep, «English and S. vocabulary» (Лонд., 1847); Vaidya, S. Ramch, «Standard S.-engl. dict.» (Бомбей, 1889); Monier Williams, «Sanscrit-engl. dictionary, etymologically and philologically arranged, with special reference to Greek, Latin, Gothic, German, Anglo-Saxon etc.» (Оксфорд, 1872). Монографии: Delhruck, Das altindische Verbum aus den Hymnen des Rigveda» (Галле, 1874); его же, «Altindische Tempuslehre» (Галле, 1876); О. Franke, «Was ist Sanskrit?» («Bezzenberger’s Beiträge zur Kunde der indogerm. Sprachen», т. XVII); его же, «Die indischen Genusregeln» (Киль, 1890); его же, «Grammatik des klassischen S.»; Lanman, «On noun-inflection in the Veda» (Нью-Гавен, 1880); Lindner, «Altindische Nominalbildung» (Иена, 1878); Reuter, «Die altind. Nominalcoroposita» (т. I., Гельсингфорс, 1891); Sorensen, «Om S. stilling» (Копенгаген, «Mem. de l’Acad.», III, 1894); Zachariae, «Die indischen Wörterbücher» (Страсбург, 1897, в «Grundriss» Бюлера) и «Beiträge zur indischen Lexicographie» и т. д. Важнейшие из других, более мелких статей указаны у Вакернагеля, в цитированной выше его грамматике. См. также Индийские языки, Пракрит, Веды, Инд. литература.
СБулич.

тетраэдр

Постоянный адрес сатьи http://soob.ru/n/2002/10/c/9


Мистерия языка

Он был дарован человеку в момент откровения

 

Ефим Островский и Гейдар Джемаль размышляют о коммуникации и о языке.

I =====

 

Ефим Островский: Постаравшись однажды дать эвристичный перевод фразы Маршалла Маклюэна «Media is the message», я в какой-то момент потерялся — обнаружив, что внимательный перевод её звучит как «Сообщение — (и) есть сообщение».

Привела меня к этому выводу цепочка простых рассуждений.

Один раз скажем: «media» — это «средство сообщения», точнее — «путь сообщения». Словосочетание «пути сообщения» в русском языке существует и может быть заменено (и часто заменяется) одним словом «сообщение»: «между этими городами существует сообщение» (когда речь идёт, например, о «транспортном сообщении»).

Другой раз скажем: в свою очередь, «message » — принято сегодня просто калькировать фонетически с английского (мессидж) или с французского (месаж), однако оно может быть переведено на русский в том числе и как «послание», и как… всё то же «сообщение», только в другом значении этого слова: «в этом конверте — важное сообщение для Вас».

И, наконец, в третий раз скажем (мы таким образом удерживаем третье понятие, спрятанное в формуле Маклюэна — понятие «communication»): по-русски, как это принято сейчас, это слово опять же передаётся калькой — словом «коммуникация»; однако может быть переведено словом «сообщение» в третий раз, повторяя грамматическую конструкцию «префикс соединения — (созвучие) — корень общего»: со-общение = com-munication.

 

Гейдар Джемаль: Что касается языка, мне кажется, здесь очень важно понять, что есть фундаментальная разница между смыслом и значением.

Приступая к размышлениям о коммуникации и о языке, с самого начала необходимо подчеркнуть, что не бывает смысла слова, бывает только его значение. Есть значение иероглифа, значение предмета, значение некой детали, но смысл бывает только у целой композиции. Например — у системы Гегеля. Она выражается целым рядом понятий, каждое из которых имеет только значение. Смысл возникает, с одной стороны, при объединении, а с другой, при трансцендировании всех этих значений.

Я бы хотел подойти к проблеме коммуникации и сообщения именно с этой стороны. Исследование этой темы позволило обнаружить удивительные вещи. Начнем с западного контекста понятия коммуникации, связанного с религиозной категорией, с религиозным представлением о наделении чем-то крайне значимым.

Итак, что же такое коммуникация? Это «communiсare» «communire». Ведь латинское слово «munire», означает, собственно, «наделять». А «сommunire» — «сонаделять». Это понятно: в храме стоит священник с ложечкой, в белом стихаре, и вкладывает в рот прихожанам частицу святого причастия. Вот «communire» в чистом виде.

Если же взять политический аспект того же самого, то коммуна — это, как известно, средневековый город, свободный от феодальной повинности. То есть в политическом плане «communire» — есть переход от общинного причащения к причастию к свободе. Это субъект. Это движение от периферии к центру. Это радиальное движение.

В скобках замечу: если взять русское слово «сообщение», от корня «община», то оно, на мой взгляд, означает совершенно противоположное. Слово «община», по-старорусски «опчина», имеет праславянский корень «оптия», что значит «то, что вокруг», и связано с общим вектором низа — «там, внизу». Что интересно, есть слово «обич» — «местечко» чешское, «община». Та же коммуна.

И так во всех славянских языках. «Общее» означает вынесенное вовне — удаленное от центра. То есть здесь имеет место центробежная динамика. С этим, видимо, связан провал Красного проекта в России.

 

Ефим Островский: Полагаю, что любому, кто увлечен этой темой было бы весьма полезно увидеть, как столь, казалось бы, отвлечённо-теоретические конструкты, как рассуждения о коммуникации наполняются прагматическим содержанием для политического или рос-оперативного действия далеко за пределами географических границ России. Не могу не подчеркнуть: Ваш подход будет, наверное, лишь одним из возможных разворотов темы. Я хочу предложить обсудить сам подход к русскому языку как к особой «программной среде», коммуникационной среде, или среде со-общения… Как к средству мирового присутствия. Какой смысл Вы — человек, занятый в глобальных кампаниях развития общественных связей — вкладываете в концепт Русского Мiра: Мiра людей, говорящих и думающих на русском языке?

 

Гейдар Джемаль: 

Я бы хотел начать рассуждение о языке с того очень общего утверждения, что язык не является натуральным продуктом, появляющимся в ходе становления человека. Я не верю в эволюцию, в то, что человек может самостоятельно открывать какие-то реалии, носящие не природный характер, то есть, создавать цивилизацию неким первопроходческим путем.

Несомненно, все изначальные, фундаментальные вехи, обозначающие отделение человека от тварного природного мира, как это и заложено в традиции, приносятся культурными героями. Основные сакральные языки явились человеку в форме откровения.

Мы знаем, например, совершенно точно, что арабский язык впервые был открыт в тринадцатилетнем возрасте Исмаилом, сыном Авраама, в виде откровения. Арабский язык, которого до этого не существовало, стал провиденциальным языком. В нём была оформлена переданная сыном доктрина Авраама (позднее в значительной мере утраченная вместе с языком). А потом, в конце уже нашего исторического времени — четырнадцать веков назад — Мухаммед, Мир Ему, восстановил и смысл доктрины Авраама в ее первоначальном виде, и язык. Потому что в его время арабский язык уже был крайне поврежден, не было того чистого языка, на котором был сложен Коран.

Санскрит, как мы знаем, является восстановлением. Само слово означает «восстановленный».

Кстати говоря, есть доктрина индуистских санскритологических грамматиков об истории происхождения новых индийских языков. Они возникли из-за того, что на санскрите стали говорить женщины. И поскольку они не могли на этом языке говорить адекватно, в результате порчи возникли современные индийские языки.

Марксистские теоретики лингвистики, естественно, над этой точкой зрения издевались. Но она высказывалась на полном серьезе и раньше, высказывается и сейчас, в том числе сегодняшними учеными Индии с вполне современным образованием. Когда я познакомился с этой точкой зрения, она методологически способствовала консолидации моей позиции в этом плане. Я увидел, что вокруг меня происходит именно это: никто не создает языка, язык только портят. Романские языки возникли в результате порчи латыни. Если бы не существовал язык Корана, принудительно преподаваемый, в духе которого воспитывают, которому учат современных мусульман, в том числе арабов, то не было бы сейчас арабского языка. Были бы арабские или постарабские языки.

Это одно из свойств человека — испортить продукт, имеющий внеопытную природу, возникший не опытным путем. В этом плане, уместно обратить внимание на любопытную мысль Гастона Башляра. В «Психоанализе огня» он пишет, что невозможно себе представить, что модус открытия огня в итоге трения двух полочек друг о друга может быть найден цивилизационным опытно-эволютивным путем: один дикарь потер, другой потер и открыли. Для того чтобы получить огонь, нужно полтора часа тереть эти палочки. С ходу огонь не получишь. Как вы себе это представляете? Дикарь сидит и полтора часа занимается какой-то ерундой, трет палочки и у него ничего не получается. Он же не знает в начале, что через полтора-два часа получится. А в природном мире аналогов этому трению палочек нет. Как он может это соотнести? Понятно, что метод получения огня пришел в виде откровения.

Интересна сама мысль о том, что великую прометеевскую вещь — получение огня — невозможно обрести в процессе труда, для нее нужен культурный герой, внешний источник, откровение, интуиция. Так же с языком. Люди могут в процессе трудового общения только ухать, крякать и издавать междометия.

Так вот, после этой преамбулы я хотел бы сказать следующее. С моей точки зрения, сегодня языки могут делиться на четыре категории.

 

Мифологические языки

На первой ступени находятся языки, которые были принесены культурными героями. Они называются языками мифологическими. Мифологический язык — это язык, связанный с конкретной мифологией. Скажем, язык догонов, бушменов, аборигенов Австралии. Но не только. Скажем, есть язык догонов, на котором мы не можем говорить ни о чем другом, кроме как о мифологии догонов, потому что там каждое слово значит нечто, специфически присущее видению космоса догонами. И мы не можем говорить на языке догонов, допустим, о конфуцианстве, потому что каждое слово уже значит нечто, присущее только этому видению.

Есть у этого мифологического состояния очень продвинутый полюс, в котором существуют точно такие же ограничения. Например — санскрит. Санскрит — это язык великой метафизики, который, тем не менее, предельно развит и предельно выражает именно эту метафизику. Мы не можем на санскрите говорить ни о чем, что не являлось бы некими визионом (от нагл. Vision — видение) внутри индуистской перспективы. Для того чтобы Будда мог сказать нечто, противостоящее этой перспективе, он вынужден был сменить язык. Санскрит — это очень развитый язык. Но в нем каждое слово значит только то, что может быть представлено и помыслено в индуистской перспективе.

Я бы отнес иврит тоже к этому ряду, если бы в нем не была произведена операция по созданию неоиврита: профанизация иврита с целью отступить от того, что в этом языке значило в рамках Торы. Поскольку была произведена операция по превращению иврита в язык, на котором можно говорить о чем угодно, это уже не чистый язык. Но исходно это язык мифологический.

 

Экуменические языки

Следующей стадией являются экуменические языки. Это тоже сакральные языки, на которых, однако, можно говорить сразу о нескольких традициях. То есть это язык не наблюдателей извне, а язык, на котором говорят в каждом отдельном случае носители данной традиции, причем говорят без проблем. К этой сфере относятся греческий, китайский, арабский, латынь.

Приведу пример. На греческом языке говорят и говорили представители христианства, натуральным языком которых был арамейский; митраизма, для которых своим языком был древний персидский; неоплатоники. То есть на этом языке комфортно выражают инсайдерскую позицию сразу несколько сакральных систем. По-арабски, например, можно исходить из христианской позиции, можно исходить из позиции теологического ислама, тавсира (тавсир — комментарий к Корану), можно исходить из суфийских позиций. Китайский язык является единым языком для таких систем как буддизм, даосизм, конфуцианство, северный шаманизм, и, наконец, марксизм.

Я называю все эти языки языками экуменическими, поскольку это языки инсайдеров, но инсайдеров многих визионов, а не одного.

Конечно, это не иерархия языков в плане их квалификации согласно причастности к объективной истине. То есть внизу у меня, в начале лестницы, стоит язык бушменов, но и санскрит. Следующий — китайский, арабский — это крайне продвинутые языки, но их статус в современном мире тесно связан с тем, что это языки очень высокого разреженного уровня метафизики. Но метафизики не мифологической.

 

Колониальные языки

Следующим уровнем — и тут мы подходим к очень интересному плану, который касается непосредственно нас — являются языки колониальные. Что это значит? В период создания колониальных империй испанцы, португальцы, голландцы и потом англичане вышли на контакт с целым рядом сакральных цивилизаций, которые существовали во взаимоисключаемых, с точки зрения низового профанизма, парадигмах или перспективах. Испанцы познакомились, с одной стороны, с Филиппинами, с другой стороны, с индейцами Южной Америки. Голландцы действовали в рамках полинезийского поля, Индонезии (причем там были как мусульмане, так и не мусульмане), кроме того они же действовали в поле Индии, Китая. И должны были описывать эти системы.

Я считаю, что рухнули те империи, которые не вышли на уровень колониального языка — языка, способного справиться с внешним анализом и описанием абсолютно, радикально различных систем видения мира. Например, испанская империя рухнула, потому что носители испанского языка не занимались описанием, философско-методологическим анализом, вскрытием метафизических систем. Они внешне пытались описать это, но исходя из своих жестких иезуитско-католических позиций. Они описывали некую систему как духовный монстризм, систему заблуждений. Поэтому империя рухнула. Рухнула из-за языка.

Продолжение беседы Ефима Островского и Гейдара Джемаля — в следующем номере «Со-Общения».

Дата публикации: 17:25 | 30.11


Copyright © Журнал «Со — Общение».
При полном или частичном использовании материалов ссылка на Журнал «Со — Общение» обязательна.

II =====

Постоянный адрес сатьи http://soob.ru/n/2002/11/op/0


Мистерия языка

По-русски говорят пассионарии, открытые социальным инновациям…
«Со-Общение» продолжает обсуждение темы «Коммуникации», заявленной в октябрьском номере. Мы публикуем продолжение беседы Ефима Островского и Гейдара Джемаля. Напомним, темой диалога двух признанных мастеров, вовлеченных в глобальные кампании развития общественных связей, был язык как программная среда, среда со-общения. Начиная диалог, собеседники договорились следовать методике, заданной г-ном Островским в одной из его лекций, где он, в частности, сказал: нельзя говорить «правильное решение», надо говорить «точное решение»… Напомним, что предыдущая публикация завершалась размышлением Гейдара Джемаля о «колониальных языках»…

 

Гейдар Джемаль: 

Наиболее успешным из колониальных языков является, конечно, английский. И немудрено, поскольку он описывает абсолютно все существующие на земном шаре методологические, философские, метафизические системы в равном аналитическом ключе. Как мы знаем, первую индологию, например, дали пасторы, которые в конце XVIII — начале XIX века, начитавшись Гегеля для затравки, изучили санскрит и дали потом ту школу и ту методологию, которой пользуется Ратха-Кришна.

Вы, наверное, знаете двухтомник «Индийская философия». Так вот, если этот двухтомник прочесть, то становится совершенно понятно, что это написано неиндийцем. Это могло бы быть написано хорошим толковым пастором с хорошей кембриджской школой, который занимается востоковедением и у которого в башке Гегель сидит. Конечно, он читал Веды, но исходит из Платона и Гегеля. И написано это по-английски.

Также по-английски мы можем обнаружить тех же догонов, с которых мы начали, тех же аборигенов Австралии, христианство, естественно. Любая система описана на английском языке, потому что это язык новой формации, это колониальный язык. Это язык некой совершенно виртуализированной и неисчерпаемой в количественном плане системы значений, который является безразличным коммуникативном средством для этакой «Звездной Империи». То есть у нас на этой планете — такая фенечка, на этой — совершенно другая; тут трехголовые существа живут, а тут просто растения мыслящие. И их визионы совершенно несовместимы, но нам надо иметь некий отчужденный набор знаков, позволяющий тем не менее держать баланс между всеми этими точками. Однако это язык убежденных профанов, пусть и симпатизирующих профанов. Это не испанцы, которые жгли индейцев за их религиозные традиции. Это симпатизирующие профаны, которые искренне позитивно хотят описать любую систему, входящую в их интересы.

 

Метаколониальный язык

И дальше мы подходим к очень важному уровню: в ХХ веке возникает язык метаколониальный. Это русский язык. Специфический язык, на котором говорят обитатели всех этих центров, обитатели всех этих визионов, всех этих перспектив. Инсайдеры, которые коммуникируют друг с другом, имея независимую автономную политическую духовную оккультную волю. Они чегото хотят. Это не пастор, приходящий за войсками, не Киплинг, который приходит, выучивает язык аборигена, понимает его и дальше на своем языке его описывает. Один описал в Индонезии, второй — в Индии, третий — в Африке, четвертый — в Латинской Америке и так далее. «Никогда не заходит солнце» — многообразие этих visionов, описанных сочувствующим, холодным, академическим профаном.

В какой-то момент и индеец бразильских джунглей, и мусульманский активист из Египта, и китайский коммунист приезжают в некий центр, где понимают: у них есть общее видение цели, общая парадигма. И они начинают общаться не на языке описавшего их пастора, а на языке, не имеющем ни мифологического, ни экуменического, ни колониального предшествования, но знаковая система которого позволяет говорить о единственно важном: об активном вмешательстве в историческую ситуацию.

Причем там есть срезы, позволяющие описывать и некоторые тонкие специфики их оккультного бэкграунда. То есть этот язык академически выдерживает задачу, например, дать разработку по даосизму, по суфизму, перехватить академическую инициативу у колониальной стадии, то есть у английского языка, он допускает без потерь трансляцию высот, достигнутых академическим уровнем в системе колониального языка. Но его задача другая — метаколониальная.

Это язык активного самопроявления того, кто до этого был лишь объектом в колониальной системе. И здесь, на этом метаколониальном уровне, возникает Русский мир. Мы говорим о семантической диаспоре, диаспоре людей, которые пользуются или пользовались этим метаколониальным языком. Естественно, что после 1991 года актуальный пафос работы этой метаколониальной структуры получил внешние механические повреждения в местах своей генерации. Допустим, роль Института Пушкина, учебного заведения, где иностранные студенты проходят подготовку на русском языке, сегодня несколько иная, хотя институт существует. И Университет имени Патриса Лумумбы, только, по-моему, под другим именем, продолжает существовать. И русскоязычное поле людей из разных точек со всего мира, сошедшихся на общей платформе, продолжает существовать.

Механические повреждения есть, но дело в том, что как и с колониальным языком, так и с метаколониальным языком инициатива уходит от метрополии. В данном случае Британской империи формально не существует, а огромное количество людей продолжает пользоваться этой лингва-франко. Статус колониального языка сохраняется, и печать этого остается на модальности использования английского языка. Но английский язык никогда не будет языком активного проекта, инициированного людьми, находящимися вне метропольной системы. А метаколониальный язык необходим русскоязычной диаспоре по всему миру, и он независимо от судьбы метрополий может быть использован именно для создания общего проекта. Тем более что при отборе — исторически так сложилось — тех кадров, которые этот русский язык воспринимали и использовали, был применен некий критерий отбора (с вариациями, конечно). Все эти люди пассионарно ангажированы в радикальной политике, или сознают возможность такового ангажирования, или общаются в тех кругах, не ангажированные сами и, может быть, даже политически чуждые, но волей своего жизненного пути имеют такую причастность.

 

Ефим Островский: Иными словами, по-русски говорит некий специфический слой людей — со своим специфическим способом думать и говорить…

 

Гейдар Джемаль: По-русски во всем мире говорят пассионарии, открытые социальным инновациям. В то время как на английском языке говорит всякая сволочь.

 

Ефим Островский: Ну, это вы жестковато…

 

Гейдар Джемаль: По-английски говорит человек, который хочет продать ковер в каком-то закоулке или толкнуть контрафакт минской вазы на каком-нибудь базаре. По-английски говорит человек, который изучал ядерную физику, и предлагает свои мозги Массачусетскому технологическому институту. В любом случае русский язык — это примета определенной партийной причастности. Не обязательно КПСС, не обязательно структур, которые курировались международными отделами ЦК. Некой метапартии. В этом смысле это метаколониальный язык.

И здесь мы должны вернуться к тому, с чего начали. Помните, мы говорили о смысле и значении. Смысл — это система, значение — это понятие. На уровне метаколониального языка мы снова, с другого конца, приходим к языку мифологическому, но совершенно нового типа. Эта инновация, этот проект и есть та самая мифология, которая образует некий смысл, курирующий, фильтрующий, участвующий в образовании этого смысла значении.

 

Ефим Островский: Давайте уточним: а разве английский язык в том смысле, в котором он стал американским языком, не был гомологичен русскому языку? Не превратился в такой гомолог, который также содержал в себе идею мирового проекта? Конечно же вы его полемически очень жестко оцениваете, но из рефлексивной позиции ему можно приписать также весьма высокие цели, пусть и упакованные в ту форму, которую с вашей позиции легко описывать в пежоративе.

 

Гейдар Джемаль: Дело в том, что методологически это другой язык, он иначе формировался: английский язык, измененный в Америке…

 

Ефим Островский: Но и русский язык изобрели не в Институте Пушкина.

 

Гейдар Джемаль: 

Я ведь специально сказал, что метаколониальный уровень — это тот уровень, который предполагает отсутствие бремени трех предыдущих стадий: методологической, экуменической и колониальной. Только при этом условии он может быть востребован активными дисперсными представителями огромного поля третьего мира, которые находят некий общий стержень в том, чего они хотят. Потому что бессмысленно сходиться в этой точке на базе, например, китайского языка.

Китайский язык провалился. Китай активно делал усилия для того, чтобы выступить лидером, организатором альтернативного всемирного левого течения с всемирным альтернативным интернационалом. Кстати говоря, была добрая воля и со стороны международных групп маоистов, и со стороны Пекина, но не получилось. В значительной мере потому, что маоисты Норвегии, маоисты Цейлона, маоисты Мексики, маоисты Палестины (были и такие) не говорили по-китайски. Не потому что это сложный язык. Проблема маоизма была в том, что китайский язык — язык экуменический, на нем можно говорить, будучи инсайдером, исходя из нескольких определенных метафизических систем. А метаколониальный язык — это возвращение к мифологии нового глобализма снизу. Это глобальный проект, инициированный людьми, которые хотят радикальных изменений в юдоли человеческой, в своем человеческом статусе.

Что касается английского языка, то английский — это колониальный язык. Когда люди стали собираться в Америку, они пришли к тому, что этот язык имеет свой статус и свою историю. Это первое. Второе: люди съезжались в Штаты для реализации определенного, строго дефинированного проекта — хорошо жить в Новом Свете. Они бежали из Старого Света для того, чтобы решить личную проблему в Новом Свете. Личную (!) проблему. Это были люди по своей закваске активные, динамические, остро ищущие, но их задачи всегда связывались с их личной проблемой, с их личным выживанием. Причем с 1870 по 1900 год в Штаты приехало 30 млн человек, и все они были крайне бедными людьми. Из них 12 млн вернулись назад. Представьте себе, в какую задницу они попали, чтобы найти средства для побега из Америки, после того как все было отдано, чтобы уехать от всего этого! Они ехали решать свои проблемы, попали в систему бараков, в систему предельного отчуждения, почти половина из них сумела извернуться и найти возможность бежать. Это был имплозивный проект. Америка видела себя как Ноев ковчег, который со всего мира берет людей, желающих просто хорошо жить, и предлагает им сияющий город на холме. В этом смысле Америка была некой новой Атлантидой. Контратлантидой в некотором смысле. Да, старая утонула, и пророк Ной на ковчеге увез тех, кого ему было положено Всевышним спасти. А вот Америка — Атлантида, поднявшаяся, которая предложила приехать со всего мира и заново жить в этой Атлантиде.

Метаколониальный язык, во-первых, не предполагает бегства откуда бы то ни было, во-вторых, предполагает активное проектирование, связанное с задачами, которые не напрямую связаны со шкурными интересами, предполагает также способность пожертвовать жизнью за выполнение этих проектов. Многие люди, которые занимались выполнением этих проектов на базе русского языка, на базе метаколониального уровня, за последние 40—50 лет расстались с жизнью, будучи верными Русскому миру, русскоязычной диаспорной идее, которая — я подчеркиваю — есть некая партия в себя. Она находится в глубоком резонансе с наиболее пассионарными аспектами метафизического видения, присущего тем традициям, из которых эти люди пришли в Пушкинский институт, в Университет Патриса Лумумбы. Поэтому мы не можем здесь говорить о безлично схоластической системе знаков, с помощью которых можно передавать любой квант информации, неважно какой.

 

Ефим Островский: А почему вы полагаете, русский язык стал именно таким языком?

 

Гейдар Джемаль: В русском языке нет литературы — в том смысле, в каком она существует на французском и английском языках. Один мой близкий приятель говорил примерно следующее: когда мы говорим о французской литературе, мы представляем густой лес, мы знаем, что здесь много разных деревьев, но непонятно, что это за дерево, какое оно, нам и сложно, и неинтересно с каждым разбираться. Французская литература — бесконечное множество качественных деревьев. Английская литература — тоже бесконечное множество более или менее качественных деревьев.

А когда мы говорим о русской литературе — мы видим поле, посреди которого стоят мощные дубы, каждый из которых представляет собой зону собственного влияния… а между ними — ничья земля.

«Язык Достоевского» как смысл. Помните, мы говорили: слова — значения, система — смысл. Смысл Достоевского совершенно другой, нежели, чем у Толстого. Можно сказать, что это такие же автономные цивилизации, как языческая филиппинская до прихода испанцев и Индонезия. Каждый писатель в русской литературе — это визионарный метафизический проект. Достоевский, Толстой, Гоголь, Розанов, Блок, Булгаков. Одно и то же слово у Булгакова и у Толстого обозначает разные вещи. А у Генри Джеймса, у Филдинга, у Теккерея одно и то же слово обозначает одну и ту же вещь. Значения не варьируются, потому что смысла нет.

Хайдеггер пользуется немецким языком, но у него слово «гевортенхайт» (прошлое) однозначно представляет собой нечто другое, нежели если бы оно употребилось в системе Гегеля. Гегель сказал «гевортенхайт», и Хайдеггер сказал «гевортенхайт», а смыслы этого слова у них разные.

В английской и французской литературе выхода на новый смысл нет. Человеческая комедия, бесконечные мартиньяки с бесконечными маркизами играют вечную комедию жизни. Там важно быть серьезным, или — неважно быть серьезным… Непонятно, зачем с этим всем знакомиться, если не быть специфическим интеллектуалом, который входит в это виртуальное пространство.

В русской литературе знакомство с одним именем — это знакомство с одним самостоятельным смыслом, с языком, который даже придумывается под этот смысл. Потому что, помните, Достоевский писал, что слово «затушевать» он использовал из кадетского жаргона его детства. Они говорили «затушевать» — это значит «размазывать», то, что карандашом. Он взял и оживил его. И так целый ряд слов. Он фантастически выдумал свой французский. Он выдумал свой польский! Достоевский создает несуществующий французский, несуществующий польский, причем понятный тем, кто читает и не знает этих языков, относительно русского. Это совершенно отдельный космос.

Розанов — отдельный космос. Арцыбашев — отдельный космос.

Язык, который умеет жить сквозь воинствующие системы отдельных и противоположных друг другу смыслов, — один. Это русский язык. И оказалось, что он востребован арабом, индийцем, китайцем, негром, индейцем. Они приехали, им нужен язык, чтобы выразить свою волю к власти, как людей третьего мира, как носителей сакрального бунта. Это только один язык — русский. И он внезапно получает статус, которого не было до ХХ века, потому что не было такого языка, были колониальные языки, более или менее неуспешные. Один успешный — английский.

И возникает новый статус, иерархия языков продвигается еще на одну ступень — метаколониальный язык. То есть язык, активно использующийся в качестве выражения своей воли и своего мировоззрения постколониальными народами, которые стремятся подпитать контрэлитарный проект.

Вот что такое, с моей точки зрения, русский язык.

 

Дата публикации: 09:22 | 01.12


Copyright © Журнал «Со — Общение».
При полном или частичном использовании материалов ссылка на Журнал «Со — Общение» обязательна.