Записи с меткой «методология»

Опубликована статья В.М.Раца "Политика и управление"

13.10.2010                      …Если уж идти в политику, то по принципиальным соображениям
Деньги и власть – не принципиальные соображения, а унылое воровство                                                                                                                                                         Н. Усков.
Великое искусство всякого политического деятеля не в том, чтобы плыть против течения  но обращать всякое обстоятельство в свою пользу.
Фридрих Великий


Политика и управление
М. В. Рац Полис, 2010, № 3

При всей обширности литературы, посвященной связи политики с управлением, анализ этой связи на уровне понятий остается актуальной задачей. Вероятно, такое положение во многом объясняется непроясненностью самих понятий. Вопрос о понятии политики и политического спорен насквозь: от самой своей постановки до подходов к ответу, где позитивные идеи сталкивается с трактовкой политики как «сущностно оспариваемого понятия». С понятием управления дело обстоит проще в том отношении, что здесь господствуют всего две (правда, несовместимые) основные концепции, да и вопрос этот для нас вспомогательный. Между тем вопрос о понятиях имеет далеко не только академическое значение. Апеллируя для начала к языку, который, как известно, умнее нас, можно заметить, что понятие – это то, что в отличие от «работы без понятия» позволяет сделать нашу работу осмысленной.

Я не буду углубляться в логико-философские рассуждения по поводу понятия о понятии и ограничусь указанием на три обстоятельства, необходимые для понимания всего дальнейшего.

Первое состоит в необходимости различать понятия и определения терминов (или вообще значения слов). Понятия относятся к миру мышления и деятельности, определения – к миру речи и языка. (Поэтому и говорится, что определение – это гробик для мысли.) Конечно, они не разделены китайской стеной, и в простейших случаях могут даже формально совпадать, но к таким вещам, как политика это явно не относится. Здесь есть хорошая аналогия с формулой и содержанием изобретения. В заявке на изобретение «формула» его дается одной фразой и нужна для того, чтобы не путаться во множестве сходных идей, чтобы можно было сразу и точно идентифицировать предмет заявки. Но можно ли по этой формуле реализовать заложенную в ней идею? Вопрос риторический: нет, конечно, иначе грош цена была бы работе изобретателя. Так мы чего хотим: отделить политику (и политическое) от других сфер и предметов деятельности – экономики, культуры, устройства общества – либо построить понятие политики?

С первым у нас, если и бывают трудности, то нет проблем, что же касается второго, то я принадлежу к традиции, в рамках которой понятия – вопреки распространенному мнению – не определяются раз и навсегда, а конструируются и строятся сообразно существующей культурно-исторической ситуации [Щедровицкий, 1958]. Это второе из отмеченных обстоятельств. Как мыслительные конструкции понятия важны в особенности потому, что только с одной стороны, обобщают наличный опыт (причем не столько речи, сколько мышления и деятельности), а с другой – «предполагают некоторую нормативность, своего рода проект будущего», причем в новейшее время роль этой нормативной составляющей заметно выросла [Копосов, 2006: 17-18]. Из этого, в частности, следует, что работа с понятиями представляет особый жанр аналитики/конструирования, которым нам и придется воспользоваться далее.

Третье обстоятельство состоит в том, что в социогумантарной сфере мы имеем дело с очень специфическими объектами, отличающимися от природных. А именно, в данном случае наши понятия и представления о тех или иных объектах входят в структуру самих объектов [Щедровицкий, 2005]. Изменение наших представлений об объекте влечет за собой перемены в самом объекте. Финансисты и политтехнологи знают это, что называется, на собственной шкуре, но и для науки этот факт имеет важнейшее значение, к сожалению, далеко не всегда учитываемое.

Наряду с этими общими соображениями я далек от мысли игнорировать политологическую традицию, в рамках которой предлагается множество различных определений политики. Напротив, я думаю, что они содержат ценный опыт их авторов, которым непозволительно пренебрегать. То же касается и идеи «сущностной оспариваемости» [Ледяев, 2003 и др.], в которой выражается важная и плодотворная фиксация тупика, подстерегающего мысль, на позитивистский манер ищущую универсальных, пригодных везде и всегда решений.

Итак, я ставлю в данной статье две цели. Одна состоит в конструировании такого понятия политики и политического, которое, во-первых, отвечало бы нынешней культурно-исторической ситуации и, во-вторых, позволяло использовать опыт, накопленный политологической и политико-философской мыслью. Другая включает экспликацию связи политики и управления, причем оказывается, что обе эти цели тесно между собою связаны. Имея в виду подобные цели, трудно предложить какие-либо формальные критерии успеха в их достижении: проверяются такого рода построения практикой, а первым делом – критическим обсуждением в профессиональной среде. В данном случае есть еще одна специфическая трудность: достижение поставленных целей связано с использованием некоторых понятий и представлений, выработанных в течение 1950-1980-х гг. Московским методологическим кружком – ММК (об ММК см. [Кузнецова, 2004]). Поскольку они пока не вошли в культуру, а хотелось бы по возможности сделать этот текст логически замкнутым, я вынужден коротко остановиться на разработанном в ММК понятии управления [Щедровицкий, 2000, 2003]. Во избежание недоразумений подчеркну, что этот фрагмент текста отнюдь не эквивалент статьи из энциклопедии: речь идет о моей трактовке указанного понятия в данном контексте.

К понятию управления

Строящееся далее в данной работе понятие политики тесно связывает ее с управлением. Но, к сожалению, наиболее распространенная пока в российском обществе трактовка управления имеет кибернетические, т.е., уже полувековой давности корни и относит его равным образом к системам различной природы: биологическим, техническим и социальным. Управление при этом мыслится как функция системы, ответственная за сохранение ее структуры, поддержание режима функционирования и реализацию программы [Прохоров, 2000; Новая… 2001 и мн. др.].

Признаться, в стране, где уже много лет идут реформы, «сохранение структуры» и «поддержание режима» вызывает недоумение. Тем более, что менеджеры давно знают, что «управление не может быть пассивным и адаптивным – напротив оно подразумевает активные действия, направленные на достижение требуемых результатов» [Друкер, 2000: 25]. В связи с этим, как минимум, возникает вопрос: какая «функция системы» – в отличие от управления – ответственна за изменение структуры системы и режима ее функционирования? На мой взгляд, постановки этого вопроса достаточно, чтобы отказаться от приведенной трактовки управления. Эта трактовка, как минимум, не исчерпывает вопроса: из опыта очевидно, что управление ответственно как за сохранение status quo, так и за изменения в системе. Самое замечательное, что, если обратиться к толковым словарям русского языка (в отличие от словарей энциклопедических), составители которых претендуют всего лишь на толкование значений слов, то там (причем, начиная со словаря В.И.Даля, т.е. с позапрошлого века!) мы найдем гораздо более простое и реалистичное толкование управления: управлять значит править, давая ход, направленье; заставлять идти правым, нужным путем.

Наряду со всем этим в связи с политикой меня, естественно, интересует управление не в биологических и технических системах, а управление, которое реализуется в системах деятельности, и само является не «функцией системы», а деятельностью особого типа. Тогда, отправляясь от значения слова и от практики, управление следует мыслить как деятельность, связанную с выбором направления движения, и ответственную за следование по нему и достижение поставленных целей. Будут ли при этом выбраны цели сохранения структуры системы и поддержания режима ее функционирования, либо, напротив, перестройки и/или смены режима – зависит от интересов, установок, ценностей «лиц, принимающих решение», и от ситуации. Собственно, между двумя этими полюсами (поддержание status quo vs преобразования) и развертывается управленческая деятельность. В первом случае управление сводится к регулированию (текущих процессов), обеспечивающему сохранение режима работы системы; во втором приходится говорить о (ре)организации, перестройке структуры системы, о реформах, инновациях, о смене одних процессов другими или, как минимум, о смене прежнего режима работы.

Таким образом, кибернетически-энциклопедическая трактовка управления, от которой я отталкиваюсь, относится только к одному крайнему случаю – регулированию. Так же однобоко понимается при этом и программа работы: как ориентированная исключительно на поддержание существующего режима, в то время как в реальности она может равным образом быть и программой реформ, которые, в свою очередь, могут быть направлены на достижение совершенно разных целей. (Все это неслучайно, поскольку кибернетика развивалась в тесной связи с теорией автоматического регулирования, очень важной в технических приложениях, но для нас имеющей второстепенное значение.) Как свидетельствует опыт, практически наиболее важен и характерен как раз обобщенный случай, когда мы вынуждены одновременно обеспечивать и определенный режим функционирования, и перестройку системы. При этом во всех случаях главной заботой управленца в его деятельности оказывается достижение целей, которые меняются и могут быть самыми разнообразными, – в отличие от «естественного» управления, как его трактует кибернетика, в котором цели отсутствуют или (что то же самое) раз и навсегда фиксированы в виде функции «сохранения структуры» и «поддержания режима».

Кроме того, кибернетическая интерпретация управления дает очень странный ответ на вопрос о том, в какой форме материализуется «функция» управления. Ответ состоит в том, что в системе выделяется две части («подсистемы»): управляющая и управляемая, между которыми существует прямая и обратная связи. Рассмотрим в связи с этим простейший пример, допустим, заводоуправление: морфологически оно может находиться на территории завода, но функционально его деятельность, конечно, охватывает и объемлет все заводское производство и хозяйство в целом. Для понимания сути дела важно именно функциональное отношение, а где физически находится заводоуправление, на территории завода или совсем в другом месте – не существенно. Таким образом, вернее представлять не две рядоположенных подсистемы, а структуру «матрешки», где управляющая система как бы надстраивается над управляемой, рефлексивно объемлет и охватывает ее. Тем более это очевидно применительно к государству (а именно о государственном управлении чаще всего идет речь в вязи с политикой).

Такая схематизация позволяет зафиксировать важнейшее и касающееся, как мы увидим, не только управления, но и политики обстоятельство: управление оказывается очень специфическим типом занятий, а именно это особаядеятельность над деятельностью. Например, упоминавшееся заводоуправление ответственно за множество разнообразных деятельностных процессов, протекающих на заводе, где оно должно обеспечивать производство и воспроизводство, функционирование и развитие и т.п. Здесь становится очевидной так же тесная взаимосвязь управления с организацией: для того, чтобы заводом можно было управлять, все эти и другие разнообразные процессы должны быть тем или иным способом организованы и сорганизованы друг с другом. В противном случае система в целом будет неуправляемой. Реально организация выражается в выстраивании соответствующей организационной структуры и противостоит упоминавшемуся регулированию текущих в ней процессов. Так что по этому поводу можно повторить, что управление системой деятельности как раз и осуществляется на «растяжке» между организацией (структуры) и регулированием (процессов). Поддержание существующего режима обеспечивается, как уже упоминалось, посредством регулирования процессов, а его более или менее существенное изменение требует перестройки структуры.

Итак, в данной работе управление будет трактоваться как деятельность, призванная реализовать представления о будущем управляемой системы (которые завтра станут ее настоящим). Причем как способы этого представления, так и способы его реализации достаточно разнообразны: техника и технология, методы и средства управленческой деятельности, а главное – необходимые для этого разнообразные знания представляют собой, как известно, предмет многочисленных специальных курсов. Такое понимание управления кажется близким к политике. Более того, при этом напрашивается и соответствующее понимание политики, как ответственной за выработку тех самых представлений о будущем, которые призван претворять в жизнь управленец. Если иметь в виду не туманные идеалы и абстрактные теории, а более или менее реалистичные представления, сообразные текущей ситуации, то такое понимание политики кажется правдоподобным: в сфере политики вырабатывается курс, реализуемый затем средствами управления.

Как мыслить политику?

В методологическом сообществе известна «старая», я бы сказал, классическая (пока только для нас) схема, предложенная Г.П. Щедровицким более четверти века назад. Политика представляется в ней как борьба организационно-управленческих систем, и можно сразу заметить, что такое представление было невозможным еще каких-то сто или даже пятьдесят лет назад. «…Что такое политика? Это когда две системы пытаются взаимно управлять друг другом, захватывают друг друга с претензией на управление, и обе не в состоянии это сделать, и между ними развертывается столкновение. И вот, когда наступает взаимное понимание, что каждая хочет управлять и каждая не может, они переходят к политической деятельности, и тогда начинается другая работа. Это следующий, более сложный (чем управление – М.Р.) тип действий» [Щедровицкий, 2000: 116]. По-видимому, однако, широкое распространение такой фундаментальной идеи требует специальной работы и продолжительного времени. Прежде всего, ее следует соотнести и сопоставить с господствующими в культуре и политической науке представлениями.

В разных словарях, учебниках и монографиях разными авторами даются разные определения понятия политики, а В.П. Пугачев и А.И. Соловьев [1995, 2006] даже взяли на себя труд привести все это множество в некоторую систему. Сгруппировав различные определения, как минимум, в три типа, содержащих восемь групп, они говорят, что рассмотренные трактовки политики «не исчерпывают всего многообразия ее определений, хотя и отражают важнейшие из них. Такое обилие научных характеристик объясняется прежде всего сложностью политики, богатством ее содержания, многообразием свойств и общественных функций» [Пугачев, Соловьев, 2006: 16].

Если оставить пока в стороне методологическую схему политики, мы можем выбирать ту или иную трактовку из целого ряда вроде бы взаимно дополнительных (по крайней мере, в интерпретации Пугачева и Соловьева). Я согласен с тем, что большинство из них выражают существенные черты политики, но нередко вместе с тем их трудно сочетать друг с другом. Например, если считать политикой борьбу за власть или борьбу различных социальных групп за свои интересы, то будет ли она одновременно «формой цивилизованного общения людей на основе права»? Или как эта последняя формула сочетается со знаменитой трактовкой политики К. Шмиттом (которая среди прочих тоже присутствует в книге Пугачева и Соловьева), видевшим в ней «степень интенсивности объединения или разъединения людей», сводимую к отношениям друзей и врагов? Очевидно, что понятиеполитики не может строиться на выделении таких характеристик, число коих заведомо бесконечно (таким образом можно лишь умножать число определений), а должно каким-то образом обобщать и включать их в себя. Следуя логике Пугачева и Соловьева, подобные определения приходится считать различными, более или менее важными характеристиками политики, та или иная из которых выходит на передний план в зависимости от деятельностной ситуации и опыта пользователя, в данном случае автора определения. [1]

Анализируя с учетом сказанного такие определения, можно заметить, что в большинстве своем они явно или неявно содержат упоминание о субъектах политики: государстве, негосударственных институтах, партиях, социальных группах, классах, людях, друзьях и врагах. В каждом конкретном случае субъекты имеют общую сферу интересов, при этом различаются – в интересующем нас отношении – своими часто несовместимыми представлениями о ее будущем и объединяются совместной деятельностью, направленной как раз на будущее, которое становится для них общим в силу общности сферы их интересов, будь то их город, страна, область профессиональных занятий или рынок сбыта. Таким образом, политика выступает как вынужденная коллективная деятельность, направленная на совмещение несовместимого: действительно, если бы политические субъекты могли реализовать свои планы независимо друг от друга, то они и не вступали бы в политические отношения. (В скобках надо еще добавить, что общая сфера интересов может быть местом пребывания/идентификации одного или обоих субъектов, а может и не быть таковым: эта линия требует специального обсуждения.)

Сказанное довольно близко к обобщающему определению Пугачева и Соловьева, трактующих политику (там же) как «деятельность социальных групп и индивидов по артикуляции… своих противоречивых… интересов, выработке обязательных для всего общества решений, осуществляемых с помощью государственной власти». Но не менее важны и различия, на которых я не буду специально останавливаться. Повторю только первое и важнейшее из них: я не считаю, что дефиниции задают понятия и тем самым завершают соответствующий этап работы мысли. Наоборот: это в лучшем случае первый шаг к понятию, предпонятие, уточнение предмета обсуждения – вещь полезная и часто необходимая, но пригодная для дальнейшей работы мысли в качестве материала для проблематизации, а не в качестве догмы, кочующей по словарям и учебникам (где без нее, действительно, нельзя обойтись). В последнем случае она и превращается, согласно упомянутому определению, в «гробик для мысли». Поэтому не будем сворачивать в дефиницию предложенную выше характеристику политики как вынужденной деятельности (надеюсь, что всего сказанного более, чем достаточно для фиксации предмета обсуждения), а наоборот, попытаемся ее развернуть.

Начать здесь надо с того общеизвестного факта, что по-русски именем политики обозначаются, как минимум, две разные вещи. Во-первых, это сама политическая деятельность, политическая борьба, политические отношения и связи между субъектами политики (англ. politics); во-вторых, один из важнейших итогов и результатов такой борьбы – вырабатываемая политическая линия наподобие, скажем, политики приватизации или национализации и одновременно реализующая эту линию деятельность (англ. policy).[2] Ближайшее отношение к нашей теме имеют, кроме того, сфера политики – в первом приближении, скажем, система институтов и организаций, обеспечивающих производство и воспроизводство политической – в отличие от любой другой – деятельности, а так же политический строй, политический порядок, поддерживаемый в стране всей системой властных институтов, начиная с государства (англ. polity, русская калька: полития).

Понятно, что все поименованные сущности тесно взаимосвязаны и переплетены, но первая из них – собственно политическая деятельность – категориально отличается от двух последних, которые представляют собой некоторыеорганизованности деятельности, и которые мы будем рассматривать как образования, вторичные по отношению к политической деятельности, отчужденные от нее. Наиболее интересна в этом отношении вторая сущность (poliсy), объединяющая воедино как результаты первой – итоговую политическую линию, так и деятельность, направленную на ее осуществление. Эта деятельность, взятая сама по себе, и есть, в сущности, управление, имеющее заданные принятой линией ориентиры. В рамках реализуемого здесь подхода основной интерес для нас представляют две первые сущности, или ипостаси политики.

Легко видеть, что характеристика политики как вынужденной деятельности относится только к первой из выделенных четырех сущностей. Я думаю, что сказать нечто более или менее содержательное о всех четырех вместе достаточно трудно, кроме разве того, что смысловым центром этого куста понятий является именно политическая деятельность. Отсюда, кстати, проистекают и нестыковки в определениях политики, некоторые из которых относятся к разным ипостасям политики, но приведенные выше различения часто не учитываются авторами определений.

Я подчеркиваю определяющее значение категоризации политики (точнее, ее центральной, ядерной «части») как деятельности, не осознаваемое многими из использующих ее политологов, а некоторыми авторами и не признаваемое в этом качестве. Для нашей темы особенно важно, что она дает возможность использовать в политической философии и науке достижения ММК в области теории деятельности и деятельностного подхода, по большому счету лишь начинающие получать общественное признание и входить в российскую культуру. В частности, на этой категоризации основаны мои рассуждения здесь и теперь.

Принципиальное значение для нашей темы имеют представления о различных типах мышления и деятельности (в качестве одного из которых можно и нужно говорить о политическом мышлении и деятельности – вполне в духе идей Макса Вебера о политике как призвании и профессии), до недавнего времени не получивших должного развития. Если при этом вслед за М. Бахтиным выделять три основных поля человеческой активности: познавательное, художественное и практическое (я бы сказал, практически-преобразовательное), то политика, несомненно, принадлежит к последнему. Группирующиеся в этом третьем поле типы мышления и деятельности ориентированы, прежде всего, на изменение сложившегося положения дел и хода вещей, и различаются между собой как собственными характеристиками (специфическими ценностями, подходами, методами и средствами деятельности), так и особенностями преобразуемых объектов. Политика – наряду с управлением и предпринимательством – занимает в этом ряду особое место: это, как уже говорилось, деятельность над деятельностью, имеющая дело с другими, «подведомственными» ей деятельностями и призванная менять именно их, а не косный материал (с которым, например, имеет дело промышленное производство).

В качестве второго (после деятельности) ключевого слова и важнейшего момента в характеристике политики я говорил бы о будущем (времени), имеющем определяющее значение для любых деятельностных представлений. В сознании современного культурного человека «будущее» мифологизировано. В подавляющем большинстве случаев под будущим подразумевается не что иное, как экстраполируемое, т.е. длящееся прошлое, а прогнозирование превратилось в своего рода идеологию, при плохо организованной рефлексии напрочь забивающую альтернативный, проектный подход. Возникла даже странная «наука о будущем» – футурология. Но дело в том, что будущее само по себе – пустое место, и только мы можем так или иначе, в т.ч. посредством политики заполнять его. (Так что футурология изучает не будущее, а всего-навсего наши собственные – пусть отчужденные и объективированные – прогнозные и проектные представления о нем.) Эту тему необходимо обсуждать специально, а здесь я только обозначаю ее для полноты и ясности общей картины.

Пока что сказанное о деятельности и ее структуре имеет очень общий характер. Теперь я перехожу к моментам, специфическим именно для политики, но постараюсь сосредоточиться на тех из них, которые связаны с предлагаемой ее трактовкой и определяются местом и функциями политики в универсуме мышления и деятельности или, вспоминая Маркса, в системе общественного разделения труда. Важнейшая из них – это многосубъектность и конкурентность. Действительно, политические отношения и политическая деятельность возникают тогда и только тогда, когда происходит столкновение интересов разных субъектов по поводу уже упоминавшейся общей для них сферы интересов. Понятно, что при отсутствии такой сферы и/или столкновения интересов никакой политики не будет. За «интересами» в данном случае скрываются принадлежащие каждому из сталкивающихся субъектов представления о будущем объединяющей их сферы, связанные с этим замыслы и проекты. Невозможность их реализации без согласования с другими заинтересованными сторонами как раз и вынуждает действующих субъектов вступать в политические отношения друг с другом.

Большое значение имеют два вытекающих из сказанного условия возникновения политических отношений и политической деятельности. Я имею в виду сохранение целостности сферы общих интересов и неуничтожимость противника. Действительно, если сфера интересов (в простейшем случае, скажем, территория или рынки сбыта) может быть так или иначе поделена между заинтересованными сторонами, у потенциальных политиков пропадает необходимость в коммуникации и согласовании своих действий: в границах своих наделов они могут работать как обычные управленцы. Точно также, если конкуренты и противники (в данном случае, скорее, враги) могут быть уничтожены в этом качестве, оставшийся победитель волен реализовывать собственные планы на будущее теперь уже только своей сферы интересов: необходимость в политике опять же исчезает.

Вместе с тем стремление к победе над противником и реализации собственных интересов и планов обычно порождает в политической деятельности обходные маневры, обманные движения и т.п., напоминающие о военном искусстве. Политика обретает характер игры, правила которой, по идее, определяются правом. В такой ситуации первостепенное значение имеет рефлексия участников, т.е., их способность осознавать и критически оценивать происходящее, в том числе и, прежде всего, собственные действия вместе с обеспечивающими их методами и средствами. Я бы даже рискнул сказать, что в политике, как и в бизнесе (о чем специально писал Дж. Сорос), побеждает не тот, кто сильнее (больше, богаче), а тот, у кого выше ранг и лучше организация рефлексии. Такой актор имеет шанс стать сильнее даже при полном отсутствии «объективных условий»: за счет субъективных способностей. Тем самым, между прочим, проблематизируется понятие силы в политике: как минимум, приходится различать «физическую», военно-полицейскую и интеллектуальную силы, или жесткую и мягкую власть [Най, 2006],что особенно актуально в острых конфликтных ситуациях и дискуссиях по поводу «сильного» государства [Рац, 2001].

С этим связан еще один пункт, касающийся известной пары: быть и казаться. Дело в том, что в приложении к политике эта пара приобретает совершенно специфический смысл и значение вплоть до того, что кажимость может стать более реальной, чем бытие. С этим эффектом связаны, между прочим, политтехнологии, играющие огромную роль в политической жизни современного мира, а в России за последнее время ставшие определяющим эту жизнь фактором.

Одно дело осуществлять некую политическую практику, т.е. в борьбе с представителями других позиций, добиваться реализации своих ценностей, идеалов и интересов; совсем другое – пропагандировать, прикрывать или оправдывать («пиарить») эту политику при том, что фактически она может вовсе не осуществляться или осуществляться лишь частично, либо «для галочки» («в пределе», как сказали бы математики, ее может и вовсе не быть). В политике такой «пиар» часто оказывается не менее важным, чем реальное дело, а бывает (особенно в период предвыборных компаний), что и подменяет его. Здесь нет нужды распространяться на эту тему: о ней написано более, чем достаточно. Нужно лишь подчеркнуть, что в других сферах деятельности и приложениях (вне политики) указанная подмена не без оснований получила заведомо негативную коннотацию и окраску, как, скажем, широко распространенное в советские времена производство фиктивно-демонстративных продуктов (ФДП), фактически непригодных к употреблению. В политике дело обстоит иначе, и вроде бы очевидный «обман избирателей» может оказаться кажущимся, притом, что подлинным обманом станет в итоге бесхитростно честная игра «в лоб», которая при самых благих намерениях нередко приводит к проигрышу. Здесь открыто поле для рафинированных рефлексивных игр и так называемого рефлексивного управления. (В сущности, об этом уже шла речь в связи с вопросом о силе в политике.)

Сказанное служит основанием для известной квалификации политики как «грязного дела», которая представляется бессодержательной. Дело в том, что применительно к политике охарактеризованные особенности являются конститутивными и хорошо известны всем заинтересованным лицам: это у нее, что называется, на лбу написано. Вместе с тем в других сферах деятельности, например, в торговле, те же методы часто используются тихой сапой там и тогда, где и когда делать это отнюдь не следует. Можно по этому поводу сколько угодно морализировать, но изменить здесь что-либо пока никому не удавалось. Что же касается политики, то указанная квалификация совершенно бесполезна. Вместо нее лучше вспомнить не только мудрые, но и технологичные слова Д. Юма: «…при продумывании любой системы правления и определении конституционных сдержек и форм контроля в каждом человеке нужно предполагать мошенника, не имеющего в своих действиях никакой цели помимо частного интереса» (цит. по [Капустин, 2004: 8]).

Для ясности можно еще добавить, что политические отношения отличаются от конкуренции в хозяйственно-экономической деятельности, прежде всего природой интересов. Во втором случае это интересы, в конечном счете, финансовые, в первом же они могут быть любыми: от тех же финансовых до ценностно-идеологических. (Именно в этом смысле К. Шмитт говорит об отсутствии у политики собственного предмета.) Естественно, что при таком раскладе хозяйственно-экономические и политические отношения сплетаются в один клубок, в котором бывает непросто разделить эти составляющие.

Подводя промежуточные итоги сказанному о политической деятельности, следует заметить, что в ней обязательно присутствуют два вектора. Один – преобразовательный, или управленческий – изначально направляемый каждым субъектом на общую сферу интересов, и второй, связывающий субъектов друг с другом, ставящий их в зависимость друг от друга, заставляющий их в итоге пересматривать и согласовывать свои планы и действия по первому направлению. Деятельность, связанная со вторым направлением, и есть, собственно, политическая борьба. В результате этой борьбы возникает та политическая линия, о которой говорилось в начале среди прочих ипостасей политики.

Активность по обоим направлениям развертывается на трех уровнях: мышления, коммуникации и действий, каждый из которых требует специального обсуждения, в приложении к политике пока едва намеченного [Рац, 2004]. При этом как для политической борьбы, так и для управления особое значение имеет фокусировка на втором (коммуникация, дипломатия) или третьем (действия, в т.ч., военные) уровне. В ситуативной смене этих фокусировок, в своеобразной игре ими состоит искусство политики. Вместе с тем – и это особенно важно с практической точки зрения, – политическая борьба завершается победой одной из сторон, либо выработкой новой политической линии (устраивающей всех участников конфликта), которая реализуется уже средствами управления и власти. Потом, правда, все начинается сначала: либо активизируются побежденные противники принятой политической линии, либо появляются новые…

Заканчивая беглую характеристику политики, надеюсь, что задал контуры соответствующего понятия. Оно, как и было задумано, основывается на схеме Г.П. Щедровицкого, но обогащает ее. Читатель может теперь при желании соотнести сказанное с бессчетными определениями политики. Подавляющее большинство характеристик, фигурирующих в этих определениях, легко впишутся в нашу картину. Вот для ясности ее итоговая логическая схема.

Политика объединяет четыре разные сущности: это (1) политическая борьба, (2) результирующая ее политическая линия вместе с реализующей ее деятельностью, а так же (3) сфера политики и (4) политический строй. Политическая борьба осуществляется рядом конкурирующих позиций, каждая из которых отстаивает собственные представления о будущем общей для всех них сферы интересов. Активность каждой позиции канализируется в двух направлениях: это преобразовательные (управленческие) усилия, направленные на сферу интересов, и вектор, ориентированный на конкурентов. За представлениями о будущем выстраивается целая иерархия приоритетов, каждый из которых может стать предметом политической борьбы, начиная с базовых ценностных ориентаций, интересов и стратегических целей, включая средства их достижения (власть, ресурсы) и кончая особенностями ситуативного самоопределения и целеполагания. Именно предметы, вокруг которых и за которые разворачивается политическая борьба, лежат в основе большинства определений политики как борьбы за разного рода «светлое будущее», за власть, за ресурсы, за выход к морю и т.д., и т.п.

В частности, предлагаемое толкование политики может рассматриваться как развитие и обобщение наиболее распространенной пока ее трактовки как борьбы за власть, что предполагает, конечно, специальный анализ соотношения управления и власти: об этом см. [Рац, 2006]. В данном случае власть выступает как средство управленческой деятельности. Естественно, что, пока не сформировалось понятие управления, борьба за овладение таким мощным средством трактовалась как определяющая для политики в целом. Как уже говорилось, в идеологическом плане развитие традиционных представлений с делением власти на жесткую и мягкую по интенции близко к предлагаемой концепции.

Важно и то, что в предлагаемую схему естественно вписывается философско-антропологическая и даже эмоциональная интерпретация политики, ярко охарактеризованная Ханной Арендт в статье о Вольдемаре Гуриане. «Политика была для него полем битвы не тел, а душ и идей – единственной сферой, где идеи могли принять форму и образ, чтобы сразиться, а, сражаясь, проявиться как истинная реальность человеческого удела и сокровеннейшие руководители человеческого сердца. Так понятая политика была для него своего рода осуществлением философии или, говоря точнее, сферой, где плоть материальных условий человеческого сосуществования пожирается страстью идей» [Арендт, 2003: 297].

Заметим, наконец, что политика – очень живая и лабильная система, представление о которой в каждом конкретном случае меняется в зависимости от ситуации, избранной точки зрения, личного опыта и организации рефлексии участника/наблюдателя. Отсюда множество разнокалиберных определений понятия политики, отсюда же и тупиковость самого хода на универсальное «определение» понятий такого рода.

Все сказанное о политике, прежде всего как мышлении и деятельности особого типа может и должно быть развернуто, дополнено, а при необходимости скорректировано, но в принципе введенные представления позволяют по-новому структурировать онтологическую картину политики и политического. Это важно для политической науки, но для самой политики куда важнее то влияние, которое может оказать эта картина на политическую практику. Наиболее наглядно подобные перспективы проявляются при обращении к вопросу о типах политики. Но это тема отдельного разговора.

Библиография

Арендт Х. 2003. Люди в темные времена. М.

Друкер П.Ф. 2000. Практика менеджмента. М.- СПб.-Киев.

Капустин Б.Г. 2004. Моральный выбор в политике. М.

Копосов Н.Е. 2006. История понятий вчера и сегодня//Исторические понятия и политические идеи в России XVI –XX века. СПб.: Алетейя.

Кузнецова Н.И. (ред.) 2004. Познающее мышление и социальное действие. М.

Ледяев В.Г. 2003. О сущностной оспариваемости политических понятий. Полис, № 2.

Най Дж. 2006. Гибкая сила. Как добиться успеха в мировой политике. Новосибирск.

Новая философская энциклопедия. 2001. М.

Прохоров А М. (ред.) Большой энциклопедический словарь. СПб, 2000.

Пугачев В.П., Соловьев А.И. 1995, 2006. Введение в политологию. М. (То же, изд. 4-е, переработанное и дополненное. М.)

Рац М.В. 2001. «Российский проект в глобальном контексте»: идеология развития и ее задействование в политике.Полис, № 6.

Рац М.В. 2004. Диалог в современном мире. Вопр. философии, № 10.

Рац М.В. 2006.Управление и власть: искусственное и естественное. Кентавр, № 38.

Щедровицкий Г.П. 1958. О некоторых моментах в истории развития понятий. Вопр. филос., № 6 (Перепечатано в сб.: Щедровицкий Г.П. Избранные труды. М. . 1995, с. 577-589)

Щедровицкий Г.П. 2000. Оргуправленческое мышление: идеология, методология, технология. М.

Щедровицкий Г.П. 2003. Методология и философия оргуправленческой деятельности. М.

Щедровицкий Г.П. 2005. Связь искусственного и естественного как основной принцип

исследования интеллектуальной деятельности//Щедровицкий Г.П. Мышлении. Понимание. Рефлексия. М.

Nye Joseph S. Jr. 2004.The Benefits of Soft Power. http://hbswk.hbs.edu/archive/4290.html


[1] Особенность реализуемого здесь метода работы состоит в том, что одно из представлений о политике необходимо «принять за основу» или, как говорят методологи, придать ей онтологический статус. В этом качестве я использую приведенную схему Щедровицкого, имея в виду, что она может и должна быть обогащена за счет тех «научных характеристик», которые содержатся в упоминавшихся многочисленных определениях политики. Насколько удачно такое решение, в первом приближении станет ясно по результирующей картине (что, между прочим, вовсе не исключает альтернативных вариантов выбора).

[2] Эта «двуликость политики» имеет, как минимум, одно многозначительное исключение: «мировая политика» существует только как politics.

источник http://park.futurerussia.ru/extranet/about/life/2061/

Советодатель
Подобно тому как методологию называют теорией всей человеческой деятельности, которая, соответственно, охватывает вопросы не только познания, но и непосредственно производства, ПЕТР ЩЕДРОВИЦКИЙ выступает экспертом в самых разных вопросах и сферах деятельности – от принципов пространственного развития России и гуманитарных технологий до философии хозяйства и книгоиздательской деятельности.
24 июня 2013 текст: Максим Семеляк

http://primerussia.ru/interview_posts/204


round_000018820003qq
ПЕТР ЩЕДРОВИЦКИЙ
Философ, президент Некоммерческого научного фонда «Институт развития им. Г. П. Щедровицкого», заместитель директора Института философии РАН, главный популяризатор идей своего отца, Георгия Щедровицкого, лидера Московского методологического кружка. (Фото: Аня Шиллер)

М. С. Вы недавно опубликовали несколько текстов о проблемах образования, где, в частности, говорили о том, что кризис в этой и прочих системах имеет не идеологический, а онтологический характер, поскольку мы не отдаем себе отчета в том, в каком мире живем. И как нам выработать основные принципы этого нового мира?
П. Щ. Собственно, у меня было три статьи и три базовых тезиса. Проблема в образовании на нижнем уровне имеет технологический характер — базовый переход связан с изменением институционального ядра сферы образования. Начиная с Коменского и до последней четверти XX века этим институциональным ядром было образовательное учреждение, при этом — будем честными — при всех новациях центральным модулем образовательного процесса служила классно-урочная система. Это было образование, спроектированное под задачи начинающейся промышленной революции. Сейчас мы как будто возвращаемся на более ранний этап, когда образование имело элитарный характер. В качестве нового институционального ядра выступает индивидуальная образовательная программа. При этом сегодня данный процесс становится массовым: например, когда Массачусетсский технологический институт заявляет, что через 15 лет у них будет миллиард студентов онлайн, то это насколько кардинально меняет ситуацию в сфере образования и подготовки кадров, что попросту не укладывается в голове. Никакие старые форматы не могли работать с такого рода аудиторией. Это, повторюсь, нижний слой проблем. В среднем слое лежит, метафорически выражаясь, проблематика третьей промышленной революции, которая подразумевает смену модели генерации энергии, основных типов производства, логистики, транспорта, систем передачи информации, в широком смысле слова — образа жизни. Меняться будет вся среда обитания человека. Это не быстрый процесс, основная интрига которого состоит в том, как мы его пройдем — через серьезный кризис или эволюционно. Так или иначе нужны будут люди совершенно другого типа, работающие в других индустриях, с другим набором навыков.
Мы знаем, как к моменту завершения первой промышленной революции новые технологии вытеснили из сельского хозяйства более двух третей занятых; в начале второй промышленной революции возникли совершенно новые индустрии — энергетика, автомобиле- и авиастроение, начала резко расти численность населения. Еще более драматичнее изменения ждут нас в ХХI веке. Большая часть традиционных промышленных процессов будет роботизирована. Численность занятых в них упадет на порядок. К середине века возникнет группа новых материалов с управляемыми свойствами, в том числе биологических. Изменятся система расселения и структура потребления отдельного домохозяйства. Информационные технологии станут пронизывающей инфраструктурой, породив поколение так называемых умных вещей. Все эти изменения, естественно, приведут к тому, что будут сформированы иные требования к результатам обучения и подготовки на разных уровнях. Уже сегодня требования к выпускнику профессионально-технического училища в странах, где переход к новому технологическому укладу происходит быстрее, по многим параметрам превышают требования к инженерному образованию середины ХХ века.
Буквально сегодня мы обсуждали, что в Англии существует специальное министерство технологий, инноваций и навыков – т. е. это уже даже не вопрос министерства образования, это институционально отнесено к другому ведомству, так как это вопрос требований новой экономики к качествам отдельного человека, групп специалистов и команд.
Наконец, третий уровень можно назвать онтологическим. Эта проблематика касается не только России. Речь идет о пересмотре бытийных оснований человеческой деятельности, истории и принципов мышления, определяющих организацию жизни и деятельности. Немецкий мыслитель Макс Шелер писал о месте человека в космосе, а философ-неотомист Тейяр де Шарден — о феномене человека. Сегодня вопрос о пересмотре онтологии или картины мира ставят перед собой и наука (прежде всего астрофизика), и религия, и социально-гуманитарные дисциплины, взявшие во второй половине ХХ века эстафету построения светской картины мира у философии. Последние данные физики, астрофизики, понимание того, что происходят какие-то существенные изменения с земным шаром, открытие нескольких планет, на которых потенциально возможно воспроизводство жизни, кардинально меняют контекст нашего онтологического самоопределения. Наивная гипотеза Нового времени о том, что человек немножко доделывает то, что не доделал Бог, которая на тот момент была гигантским шагом вперед и серьезной игрой на повышение по отношению к идеологии Средневековья, решительно устарела, когда мы столкнулись с экологическими и социальными ограничениями, т. е. войнами, революциями и геноцидом XX века. Эти события явственно показали, что люди легко теряют те человеческие качества, которые христианство, а затем и философия Нового времени постулировали как глубинную и вдохновляющую человеческую сущность: свободу, нравственность, любовь к ближнему. Этот вызов требует онтологического синтеза совершенно другого плана. Пока мы не ответим на вопросы, поставленные перед человеческим мышлением в XX веке, мы будем повторять вещи, которые кажутся пугающими и противными нашим ценностям. Однако же они постоянно происходят. Простой пример: Пол Пот был всего через несколько десятков лет после известных событий в Германии и СССР, ничто не помешало ему уничтожить несколько миллионов своих сограждан. Существует легенда, что якобы на дискуссии по поводу будущего геноцида евреев Геббельс сказал тем, кто возражал: «Уничтожили же в Турции полтора миллиона армян, и никто не был наказан и осужден, все сошло с рук».
Подобные события, когда бы и где они ни происходили, — это серьезный вызов человеческой цивилизации. И пока на эти вызовы нет ответа, претензия светской философии стать всеобщей картиной мира наталкивается на очень существенные препятствия. Да, она постоянно пытается это сделать, как минимум с Бэкона — сформулировать новый антропологический принцип и на его основе построить то, что я называю мыследеятельностное, или же историко-деятельностное представление о человеке и соответствующую картину мира. Но эти поиски уперлись в проблематику XX века, которая не решена.
М. С. Что мешает построению нового представления?
П. Щ. Несколько лет назад я читал в МИСиС курс лекций о том, как вообще современный управленец формирует картину мира. Приходится признать, что он формирует ее как лоскутное одеяло, заимствуя куски из самых разных дисциплин, СМИ и разговоров со своими коллегами. Подобно тому как человек, садящийся в самолет, крестится, и у него не возникает конфликта между доверием к технике и упованием на провидение, так же и управленец может спокойно задействовать раздел из гороскопов и смонтировать его с учебниками по менеджменту, книгами по психологии и рассуждениями о теневом правительстве. Составленная из различных фрагментов совокупность представлений, безусловно, помогает жить и может быть даже эффективной, но это не есть онтология.
М. С. Может быть, подобный онтологический синтез вообще невозможен в нынешних условиях и человек вполне может довольствоваться именно описанными вами идеологическими коллажами?
П. Щ. Видите ли, здесь важна модальность. Проблема не в том, возможен ли он. Проблема в том, что ответственность интеллектуального сообщества заключается в том, чтобы его строить. Люди, ориентированные на развитие мышления, собирают этот синтез на себе. И в меру социокультурных условий транслируют и передают другим. Это неразрывный процесс, потому что в самом акте коммуникации с другими ты натыкаешься на те вопросы, на которые не можешь ответить. Мой папа, когда учил меня, любил повторять: не бывает глупых вопросов, бывают глупые ответы. Любой вопрос помогает восстанавливать ткань единства мира. А претензия на построение такой единой картины — уже само по себе безусловная ценность. В «Социологии философии» Рэндалла Коллинза очень хорошо это описано: есть фрагментарно-подготовительный этап, который занимает жизнь нескольких поколений, в течение этого периода подбираются кусочки, а потом появляется фигура, которая осуществляет синтез. Можно сделать шаг назад и взять «Историю русской философии» Василия Зеньковского, изданную в 1950 году. Вы увидите, что он ровно в этой же логике описывает историю русской мысли в XVIII-XIX веках.
М. С. Что сейчас может послужить подобными кусочками, какие дисциплины?
П. Щ. Например, историческая макросоциология. Она преодолела ряд заблуждений марксизма, особенно в его политической версии, прошла довольно длительный период подготовительных работ и сегодня, по-моему, очень близка к тому, чтобы пересобрать онтологию в своих терминах и новой системе координат. В современных работах мы видим не только объяснительные модели для отдельных исторических периодов, но и реконструкцию более глубоких логических связей историко-социологических процессов. Кстати, Коллинз — как раз один из этого круга. Он показал, как длинные поколенческие цепочки — два-три поколения — работают в различных сферах знания.
М. С. Это все своего рода грамматика множества. Вообще, всевозможные процессы социализации с ее мудростью толпы в последние годы считаются изрядной панацеей. Но как быть с отдельным человеком: до него есть кому-нибудь дело, его кто-нибудь спрашивает, а хочет ли он вообще объединяться в группы?
П. Щ. Мне кажется, это друг другу не противоречит. Безусловно, существует определенная ролевая структура коллективной работы. Понятный пример — лидер научной школы, простейшая форма разделения труда в системе производства знаний. Многие вещи упираются в чисто физические пределы — человек не способен провести определенный объем работы в течение года, у него масса ограничений: семья, необходимость зарабатывать деньги, политические обязательства и т. д. Я как человек, перешедший пятидесятилетний рубеж, могу точно сказать, что главный и невосполнимый ресурс — время. Когда мне было 25, я писал по 15 страниц в день. Это, конечно, помогло мне сейчас — чтобы поверх проделанной работы выстраивать некую рефлексию. Но я знаю очень мало людей, которые тратили бы отведенное им время до 25 лет с толком. А дальше ты понимаешь, что уже не так много можешь сделать. И этот набор ограничений влияет на занятие тобой той или иной роли в системе кооперации и коллективной мыследеятельности.
В России вообще неистребим и оттого крайне вреден миф о некоем герое, конкретном человеке, который все в голове синтезирует и «всех победит». Как показывает огромный набор прикладных исследований, созидателями новых решений обычно выступают представители третьего поколения научных школ. Нельзя взять ученого из Массачусетсского технологического института, заплатить ему большие деньги и привезти его сюда, чтобы он что-то создал. Я часто на лекциях вспоминаю сюжет из книги о Кембридже, где описывается, как Фрэнсис Крик , который вместе с Джеймсом Уотсоном занимался ДНК, придумал сам принцип, следующее поколение его учеников провело исследования в области оценки ДНК и потом уже их ученики придумали методику, которая стала коммерческим продуктом.
Мы можем сделать шаг назад и вспомнить Фрэнсиса Бэкона, который, будучи обеспеченным и праздным человеком, принялся распространять знания бесплатно. Это была резкая оппозиция ремесленным гильдиям, где навык продавался за деньги и его передача была связана с жесткими коммерческими требованиями. Люди же уровня Бэкона могли себе позволить распространять знания бесплатно. И это была фундаментальная идеологическая революция середины XVII века, когда массы людей включались в распространение знания. И вышеупомянутый Ян Амос Коменский был одним из участников этой революции — учить всех всему.
М. С. Мы в некотором смысле сейчас находимся в похожей ситуации — сформулирован даже информационный принцип «всем все всегда везде».
П. Щ. XXI век — время первых попыток сформулировать онтологический синтез следующего шага. И, я думаю, он появится. Я не знаю, что должно произойти, чтобы необходимость этого синтеза стала не только символом веры для узкой группы людей типа меня, а насущной потребностью. Может быть, это должен быть какой-то крайне существенный кризис. У человека вообще трудно с пониманием. Он плохо слышит, даже когда к нему напрямую обращаются, он подменяет понимание узнаванием. Поэтому, чтобы достучаться до его сознания, иногда необходимы достаточно серьезные катаклизмы. Но, может быть, нам удастся избежать их за счет более плотной коммуникации, за счет тех технологических возможностей, которые дают глобальная система информации, социальные сети. Эти технологии, конечно, облегчают процесс: еще 100 лет назад человек просто не мог в процессе жизни узнать так много, как он сегодня узнает в течение года. С другой стороны, многообразие разрозненной и разномасштабной информации без базовой создает лишь хаос в сознании отдельного человека; он не способен реконструировать логические связи между событиями, провести масштабную сборку и синтез.
М. С. Раз уж речь зашла о Зеньковском. Вы занимаетесь фундаментальным изданием русских философов прошлого века. C чем связан ваш сегодняшний интерес именно к русской мысли?
П. Щ. Я твердо уверен в том, что к началу XX века в России сформировалась уникальная по уровню плотности среда философского гуманитарного дискурса. У нас работало одновременно 50-60 мыслителей выше среднего уровня. Ряд авторов, которые писали в тот период, часто не знают даже профессионалы. Мне говорят: мы чаще читаем Поппера, чем Лопатина. Что ж, это не делает вам чести. Для сравнения: всю немецкую классическую философию, грубо говоря, создали 15-20 человек. И Россия в начале ХХ века стояла вплотную к тому, чтобы перехватить инициативу. После революции вся эта среда была разрушена, многие погибли, другие были вынуждены уехать. И несмотря на потерю родины и среды коммуникации, представители русской философской мысли, разбросанные по всему миру, оплодотворили огромное количество направлений, которые и в Европе, и в Америке находились в зачаточном состоянии, повлияли на несколько поколений интеллектуалов.
М. С. Это, например, Кожев с его прочтением Гегеля?
П. Щ. Это Кожев с его Гегелем и дальнейшим влиянием на экзистенциалистов, это Якобсон как ученик Шпета с его семиотикой, это Питирим Сорокин с его социологией, а вместе с Сорокиным и его учитель Максим Максимович Ковалевский и так далее.
М. С. Ваш отец говорил, что не бывает глупых вопросов, но я все же задам один такой: почему именно сегодня? В конце концов, многих из этой когорты издавали на рубеже 1980-1990-х годов, и есть подозрение (вероятно, ошибочное), что так называемая интеллектуальная мода на них давно прошла.
П. Щ. Во-первых, у меня масса претензий к тем изданиям, хотя я, несомненно, благодарен тем, кто это делал, но тем не менее. К тому же тогда публиковали в основном русскую религиозную философию — и ту частично, фактически это было издание первых попавшихся под руку текстов. Невозможно понять ряд акцентов, которые они расставляли, без понимания того, что они в тот период дискутировали с нарождающейся в России систематической научной философией. Вообще, история, которая не отрефлектирована, всегда повторяется. Тот же философский пароход со стороны большевиков — это уход от рефлексии. Тойнби писал, что история — это не то, что было, а то, что может быть еще один раз. И в подобной логике это не просто архивные файлы — и это больше, чем культуртрегерский проект.
М. С. Означает ли это потенциальную реанимацию некоей «русской идеи»?
П. Щ. Я не люблю такого рода разговоры. В любой национальной философии интерес представляет прежде всего общечеловеческое содержание.
М. С. Вы делаете ставку на коммуникацию и гибридизацию, но есть ли в вашем представлении проблемы, которые невозможно разрешить таким образом?
П. Щ. Подобно тому как технологические новации или изменения среды обитания происходят крупными пакетами, так же и проблемы. Если вы возьмете работы середины XIX века, то в каждом философском научном труде вы столкнетесь в том или ином прочтении с проблематикой биосоциального или психофизиологического. Ну и кто ее сейчас обсуждает? Да, это было очень важно, пронизывало многие разные дисциплины, об этой проблематике с пеной у рта спорили целые поколения, но проблемы склонны уходить вместе со всей формацией, со всей технологической платформой мышления. Заменяясь другими. Проблемы впрямую никогда не решаются, они…
М. С. Снимаются?
П. Щ. Снимаются, да, это более правильный тезис, только нужно понимать, что мы в него вкладываем. Это не задачи, которые должны быть решены в практической плоскости для того, чтобы что-то произошло. Они представляют собой вызов мышлению, формируют и оттачивают интеллектуальные подходы и категории, а выполнив эту функцию, они уходят целиком, заменяясь другими проблемами.
М. С. Философию иногда отождествляют именно с нерешенностью, но мыследеятельность как таковая связана все же скорее с решением?
П. Щ. Задача в том, чтобы проблема, будучи поставленной предельно жестко, выступила рамкой для нашего развития. Задача в том, чтобы мы изменились. Когда мы меняемся, проблема исчезает, она снимается. Это не проблема решается, это мы становимся другими. Иными словами, человечество движется вперед через глашатаев проблем. Макс Вебер в одном месте в переписке заметил, что после Маркса все марксисты. Он так реагировал на то, что его кто-то упрекнул в критике Маркса. Он говорит: ну конечно, я его критикую и отвергаю, но я же принял его вызов. Маркс на уровне представлений своей эпохи, со множеством ошибок и неточностей, но сформулировал проблему, которая стала вызовом для коллективного мышления и деятельности людей в течение 100 лет. И все, кто отвечал на этот вызов, так или иначе учились у него. Они имели силу услышать и дать возможность в том числе и его радикальным последователям оттенить разрыв между вызовом и решением. Вот это я и называю коммуникацией как важнейшим институциональным условием развития. В тот момент, когда мы кому-то затыкаем рот, мы откладываем шаг развития.
М. С. Но тогда получается, что мы опять уповаем на многообразие, которое в конечном итоге и способствует дальнейшей фрагментации сознания и препятствует чаемому вами новому синтезу?
П. Щ. А не бывает никакого многообразия. Это примерно как с психическими отклонениями в определенный исторический период – они имеют довольно типовой характер, так же как, например, ошибки детей в правописании или математике. Грубо говоря, вы вряд ли даже в момент самого интенсивного развития человечества встретите в одном месте более трех-четырех развернутых систем аргументации и тезисов. А реально их будет две-три. Это иллюзия, что мы так многообразны. Если вы последовательны, у вас не так много возможностей занять интеллектуальную позицию, отличную от другой. А если вы эклектичны и вам все равно, что с чем соединять, то вы и не игрок на этом поле: т. е. вы можете быть игроком, но только в отсутствии подлинных мыслителей. Когда настоящие мыслители убраны, на поляну выходят эклектики, которым все равно. Так, например, на европейском поле XX века, грубо говоря, было две точки зрения — марксизм и либерализм (я, разумеется, употребляю эти слова не в смысле сегодняшних газетных штампов). Все остальное — это эпигоны, публицисты или популисты, а не мыслители. Полемика между Мизесом и Марксом не потеряла своей актуальности и сегодня! Она воспроизводится другими людьми, которые, возможно, даже не читали этих мыслителей в подлиннике.
М. С. А вам-то какая картина мира, строго говоря, нравится? Вы утопист?
П. Щ. Утопия — немножко ернический термин. Просто бывает некое содержание, которое иначе элементарно не передается. Есть большое различие между разными типами утопий. Вот «Новая Атлантида» Бэкона — это тоже утопия, но если вы ее всерьез прочитаете, то поразитесь силе конструкта. Это 1627 год, заря английской буржуазной революции и совершенно эпохальных событий в Англии, время на излете передачи власти от безвольного Якова I его сыну Карлу I, которого потом казнили. Это очень похоже на нашу ситуацию: всеобщая коррупция, беззаконие, религиозные преследования, борьба с парламентской оппозицией, попытки установить авторитарную власть плюс этнические конфликты (с учетом Шотландии и католической Ирландии). И человек, бывший одним из высших судебных чиновников этой власти и осужденный парламентом за взятки, на закате своей карьере пишет — что? Вы говорите: утопия, а я говорю: прожект. Да, это не проект, но он обращается к элите, к коей принадлежит как по праву рождения, так и по реальному месту в системе власти, и пишет им о том, как, с его точки зрения, эта элита должна себя вести.
Это мощнейшее социальное действие, вдвойне значимое из его уст. Каждая эпоха порождает свой тип утопий; сегодняшние книжки про креативный класс — это тоже утопия, где на кончике пера выведен образ человека будущего.
М. С. Не слишком ли часто мы рассуждаем об этом будущем? Например, Франко Берарди недавно заметил, что сама идея будущего становится вредоносной: мы и так уже живем в нем, и нам следует остановиться и заняться экономией собственной идейной и всякой другой энергии или, как он выразился, гармонизацией истощения.
П. Щ. (После паузы.) Мне не очень понятно, к кому это обращено.