Записи с меткой «Аристова С.М.»

image001

Раздел III

 


 

Козлов А.И.

 Вершубская Г.Г.

 

Вековые изменения размеров тела и возраста полового созревания коми-пермяков и русских Пермского края

 

Периоды увеличения и уменьшения характерных для той или иной группы населения длины тела, ускорения и замедления возраста полового созревания, доли индивидов с массивными или грацильными пропорциями, сменяют друг друга на протяжении столетий. Исследования этого явления ведутся давно и активно, но специфика локальных групп описана недостаточно. В частности, ряд вопросов касается темпов и фаз протекания вековых изменений в городских и сельских популяциях, различных этнических и географических группах и т.д. [4]. Цель нашего исследования – анализ долговременных изменений антропометрических и физиологических показателей в различных социальных группах коми-пермяцкого и русского населения Пермского края.

Материалы и методы. Материалы получены из нескольких источников. Первый – данные антропометрических исследований 1984-2010 годов. Ы выборки включались практически здоровые мужчины в возрасте 19-25, женщины 18-25 лет. В 1984 и 2010 гг обследовано 299 этнических русских,  в 1994 году – 157 коми-пермяков. На основании данных о возрасте включённых в выборки и периоде их обследования, формировались когорты по годам рождения. Вторым источником собственных данных послужили материалы медицинской документации отделов родовспоможения больниц Перми и Кудымкара 1987-2006 гг. Настоящее исследование охватывает записи о 856 женщинах 20-25 лет. Записи в картах беременных дали также информацию о возрасте полового созревания (менархе). Сравнение собственных данных с материалами публикаций [1, 2, 3, 5] позволило проследить изменения интересующих нас характеристик на протяжении 100-125 лет. Анализ динамики изучаемых показателей проводился путём сравнения покогортных характеристик.

Результаты. Межэтнические различия в размерах тела коми-пермяков и русских сохраняются на протяжении века. Так, в когорте родившихся в 1885 году, длина тела русских мужчин по сравнению с коми-пермяками больше на 4,13 см, у родившихся в 1985 разница составляет 4,18 см. Различия имеются и между жителями городов и сёл. В частности, сельские коми-пермячки отстают от горожанок в возрасте полового созревания и длине тела. Поскольку указанные различия стабильны и статистически значимы, долговременные изменения антропометрических и физиологических показателей корректно рассматривать только в пределах соответствующих этнических и социальных (город-село) групп.

Вековые изменения характеристик русского населения. На протяжении второй половины XIX века (когорты 1861/65 и 1885 г/р) длина тела русских крестьян Пермской губернии увеличилась на 6,6 см. За последующее столетие (когорты с 1885 по 1990 г/р) прибавка в росте жителей села составила ещё 7,7 см.  Суммарное увеличение длины тела выходцев из сёл за весь анализируемый период превысило 14 см (p<0,001). Прирост длины тела мужчин г.Перми за столетний период (в когортах 1865 и 1964 г/р) составил 7,3 см (p<0,05). В следующие 20 лет (1965-1985 г/р) длина тела увеличилась ещё на 3,9 см (p<0,05), после чего показатель стабилизировался. Значимое (p<0,05) нарастание массы тела отличает мужчин 1990 г/р от когорт 1964 и 1985 г/р. Абсолютное и относительное (к длине тела) нарастание обхвата грудной клетки горожан прослеживается во всех выборках (p<0,01 при сравнении каждой когорты с предыдущей). Длина тела русских горожанок когорты 1985 г/р увеличилась на 3,6 см по сравнению с 1964 г/р (p<0,001), но у родившихся в последующие 5-6 лет снизилась на 2 см (p<0,05). Уменьшился и обхват грудной клетки (p<0,05). У женщин г.Перми не выявлено межкогортных (с 1965 по 1985 г/р) различий в возрасте менархе. В когорте 1966-75 г/р по сравнению с родившимися ранее возраст полового созревания снизился (p=0,06), но затем возраст менархе пермских женщин проявил тенденцию к возрастанию.

Вековые изменения характеристик коми-пермяков. Длина тела коми-пермяцких мужчин за 85 лет (когорты 1885 и 1970 г/р) увеличилась на 5,5 см. За 100 лет (когорты 1885 и 1985 г/р) длина тела сельских коми-пермячек возросла на 6,4 см. Во второй половине XX века увеличение роста женщин прекратилось: сельские коми-пермячки 1985 г/р по длине тела не отличались от представительниц предыдущих когорт. Однако пропорции тела существенно менялись. У сельских женщин 1975 г/р ширина таза уменьшилась по сравнению с предыдущей когортой (p<0,05), а затем показатель значительно увеличился (p<0,01). Поскольку длина тела женщин 1975 и 1985 г/р изменилась слабо, показатель относительной ширины таза (d. cristarum в процентах от длины тела) увеличился достоверно (p<0,05). У коми-пермяцких горожанок изменения длины тела более выражены, чем у жительниц села. Женщины 1985 г/р значимо превосходят родившихся в 1965 г (p<0,05). Но у горожанок значимых изменений ширины таза у родившихся между 1965 и 1985 гг не произошло. Когорты и городских, и сельских коми-пермячек 1976-85 г/р значимо отличаются от женщин предыдущих десятилетий ранними сроками полового созревания. Горожанки последней из когорт достоверно отличаются от женщин 1966-75 г/р, у сельчанок значимы различия между представительницами первой и последней когорт (p<0,01). С достоверностью p=0,06 значимы различия сельских женщин когорт 1966-75 и 1976-85 годов рождения. Во всех случаях возраст менархе городских женщин достоверно меньше, чем у сельских (p<0,05).

Обсуждение. Суммарный прирост длины тела мужчин г.Перми за 125 лет составил 10,9 см. Эти изменения соответствуют зафиксированным в других европейских группах [6]. Но если за первые 100 лет (в когортах 1861/65 и 1964 г/р) длина тела мужчин увеличилась на 7,32 см (в среднем прибавка на 0,7 мм в год), то за следующие 20 лет (с 1964 по 1985 г/р) – на 3,62 см, то есть условный «ежегодный прирост» увеличился более чем вдвое: до 1,8 мм за год. Затем показатель стабилизировался: в когортах с 1985 по 1990 г/р длина тела горожан остаётся равной 178 см. При этом масса тела и обхват грудной клетки продолжают возрастать. Сельские мужчины по суммарному приросту длины тела за даже превзошли горожан. Рост сельских русских за 125 лет увеличился на целых 14 см, а за 100 лет (когорты с 1885 по 1985 г/р) длина тела возросла на 7,7 см. В результате, если в последней четверти XIX века отставание сельских мужчин от горожан в длине тела превышало 5 см (p<0,001), то в 2004 году (когорта родившихся в 1985) оно сократилось до 2 см. При возросшей длине тела, межсоциальные различия (город-село) стали недостоверными (p>0,05). Но как в XIX столетии, так и сегодня, обхват грудной клетки сельских мужчин больше, чем у горожан (p<0,01 для когорт 1985 г/р) – при том, что по массе тела сельчане несколько отстают от горожан. Увеличение длины тела русских сельских женщин за 100 лет (когорты 1885 и 1985 г/р — [2, 3]) составило 5,6 см. За 20 лет (когорты 1964 и 1985 г/р) длина тела городских женщин увеличилась на 3,6 см, как и у мужчин. Затем рост горожанок стабилизировался, а позже стал уменьшаться. Средняя длина тела представительниц когорты 1990 г/р уже достоверно меньше, чем у женщин когорты 1985 г/р (p<0,01).

Выраженное снижение возраста полового созревания у женщин г.Перми проявилось в когортах с 1930/39 по 1950/65 г/р [5]. Затем снижение возраста менархе прекратилось, а в когорте 1976/85 г/р наметился сдвиг в сторону более позднего созревания (p=0,06 при сравнении когорт 1966/75 и 1976/85 г/р). В целом, покогортные изменения возраста менархе у женщин Перми совпадают с описанными в других популяциях России, Европы и Америки. Длина тела коми-пермяцких мужчин на протяжении столетия увеличилась меньше, чем у сельского русского населения края: у русских прирост длины тела в когортах 1885 и 1985 г/р составил 7,7 см, у коми-пермяков – 6,1 см, т.е. прибавка в росте русских мужчин составила 4,6%, а коми-пермяков – 3,7% исходных значений (для когорты 1885 г/р). У женщин увеличение роста более выражено. В сельских выборках прирост за 100 лет составил 6,4 см против 5,6 см у русских женщин. Если же сравнивать сельских коми-пермячек XIX века с горожанками 1985 г/р, то увеличение длины тела составит 9,18 см. Причём в когортах родившихся до 1966 года городские и сельские коми-пермячки по росту значимо не различались, а в последующих группах горожанки всё больше превосходят жительниц села по длине тела (p<0,05 в когорте 1975; p<0,0001 в когорте 1985 г/р). При этом, однако, значимых межсоциальных различий в ширине таза и пропорциях тела женщин не выявляется. По возрасту полового созревания городские коми-пермячки значимо превосходят сельских женщин уже в когорте родившихся до 1966 года. Для городских женщин этой и последующих когорт характерен ранний возраст полового созревания по сравнению с сельскими жительницами (p<0,05).

Заключение. Вековые изменения изменений антропометрических показателей и возраста менархе городского и сельского русского населения Пермского края близки к зафиксированным в других популяциях России и Европы. У родившихся с 1860-х по 1980-е годы городских и сельских русских Пермского края фиксировались позитивные изменения секулярных трендов размеров тела. Максимальное ускорение прироста длины тела характерно для поколения 1965-85 годов рождения. У родившихся во второй половине 1980-х и позже, длина тела стабилизировалась (мужчины) или снижается (женщины). Возраст менархе русских жительниц Перми с 1930-х до середины 1960-х годов снизился с 14,5 до 13,25 года, но у женщин 1976/85 г/р проявилась тенденция к сдвигу полового созревания на более поздние сроки (средние значения 13,38 года). Длина тела жителей села в рассматриваемый период увеличилась больше, чем у горожан. Хотя средний рост горожан по-прежнему больше, чем у жителей села, межсоциальные различия в длине тела ниже принятого пятипроцентного уровня достоверности. Однако по другим антропометрическим показателям различия сохраняются: горожане превосходят сельских жителей по массе тела, и отстают от них по обхватам грудной клетки. До 1930-х годов городских поселений в области компактного проживания коми-пермяков не существовало. Следовательно, на примере этой группы можно проследить изменения антропометрических показателей не только во времени, но и под влиянием комплекса факторов, обусловленных урбанизацией. Картина секулярных изменений коми-пермяцкого населения отличается от описанной в русских выборках. Длина тела мужчин на протяжении столетия увеличилась меньше, чем у сельских русских, но у женщин увеличение роста оказалось более выраженным. Уже второе-третье поколение городских коми-пермячек (когорта 1975 г/р и последующие) достоверно выше сельских женщин, а суммарное увеличение длины тела за 100 лет (когорты 1885 и 1985 г/р) превысило 9 см. Различия в возрасте менархе между городскими и сельскими коми-пермячками проявились на ранних этапах урбанизации: достоверны различия уже в когорте родившихся до 1966 года. Но темпы снижения возраста полового созревания у горожанок замедлились. Если в городских выборках разница в средних значениях показателя между родившимися до 1965 и в 1976-85 гг. равна 0,35 года, то у сельчанок она вдвое выше: 0,69 года. Можно заключить, что позитивные проявления секулярных трендов размеров тела и возраста менархе у коми-пермячек сохраняются, но городское население приближается к фазе стабилизации размерных и функциональных характеристик. В более урбанизированных группах русского населения региона смена направлений межпоколенных  изменений биологических характеристик произошла раньше.

Благодарности: материал подготовлен в рамках Проекта №026-Ф Программы стратегического развития ПГГПУ.

Литература

1. Белоусов И.М. Пермский уезд по данным 12-ти призывов 1874-1885 годов к исполнению воинской повинности (статистические и этнографические материалы). Пермь: Пермский губ. статистический комитет, Типография наследников П.Ф.Каменского, 1895. Т. 3. 395–474.

2. Драгич О.А. Закономерности морфофункциональной изменчивости организма студентов юношеского возраста в условиях Уральского федерального округа. Дис. …д-р биол. наук. Тюмень, 2006. 298 с.

3. Жаков К. По Иньве и Косе. В кн.: Камасинский Я. Около Камы: этнографические очерки и рассказы. М., б/и, 1905. 89-110.

4. Козлов А.И., Вершубская Г.Г. Физическое развитие детей России: география, урбанизация, социальные условия // Биология в школе, 2008, 5: 3-7.

5. Максимова Т.М. Социальный градиент в формировании здоровья населения. М.: ПЕР СЭ, 2005. 240 с.

6. Lindgren G. Secular changes and class distinctions in growth in Sweden / The Cambridge encyclopedia of human growth and development. S.J.Ulijaszek, F.E.Johnston, M.A.Preece (eds.). Cambridge: Cambridge University Press, 1998. pp.396-397.

К началу

Сергеев В.В.

Васькин Д.Г.

Трошева М.В.

Интенсификация сушки пиломатериалов на предприятиях малого бизнеса

Социально-экономическое положение населения Коми-Пермяцкого округа первую очередь зависит от его материального положения. Мелкий бизнес на местах постепенно становится основой современной рыночной экономики. И в будущем должен стать ведущим сектором промышленности муниципальных образований, определяющим темпы эко­номического роста, структуру и качество валового националь­ного продукта. Но дело не только в количественных показателях. Этот фактор по самой своей сути является типично рыночным и составляет основу современной рыночной инфраструктуры. Основные преимущества, характерные черты, присущие малому бизнесу: возможность более гибких и оперативных решений, в том числе путем маневра капитала при переключении с одного вида деятельности на другой; ориентация производителей преимущественно на региональный рынок, — малый бизнес идеально приспособлен для изучения пожеланий, предпочтений, обычаев, привычек и других характеристик местного рынка; поддержание занятости и создание новых рабочих мест; небольшой первоначальный объем инвестиций, — у малых предприятий меньшие сроки строительства, небольшие размеры позволяют им быстрее и дешевле перевооружаться, внедрять новую технологию и автоматизацию производства, достигать оптимального сочетания машинного и ручного труда; экономическая эффективность производства в малых предприятиях; инновационный характер малых предприятий. Многие экономисты отстаивают идею об исключительной роли малого бизнеса в развертывании научно-технической революции [1, 2]. Наиболее значительную активность в области нововведений проявляют именно небольшие фирмы. Они с их мобильностью в условиях конкуренции новых товаров, когда рыночным фактором становятся темпы обновления ассортимента выпускаемой продукции, нашли своё место в системе хозяйства, хотя и действуют в условиях жесткой конкуренции, которую не все способны выдержать. Одной из главных целей муниципальных образований является укрепление собственной экономической базы, позволяющей обеспечить население необходимым товарами и услугами: создать среду для активного хозяйствования и заниматься вопросами собственной доходности. Главным источником доходности территорий являются доходы юридических и физических лиц. Очевидно, что о развитии региона можно говорить лишь в том случае, если приток средств в этот регион больше, чем отток средств из него. Это — основной закон региональной экономики. Приток капитала в регион происходит в том случае, если муниципалитет располагает на своей территории промышленностью или предприятиями в сфере услуг, которые не только обеспечивают местный (локальный) рынок, но и имеют спрос у клиентов за пределами данного муниципалитета. Этот эффект усиливается, если регион независим от импорта. Следовательно, цель муниципальной экономической политики можно представить как увеличение экспортного потенциала территории муниципалитета при одновременном замещении импорта товарами местного производства, по крайней мере, в части обеспечения основными необходимыми продуктами и услугами. В этом случае в результате притока капитала в регион происходит повышение доходов предприятий и граждан и, как следствие, значительные средства поступают в распоряжение муниципалитета и могут быть использованы для решения задач развития региона, в том числе и в области социальной политики.

Коми-Пермяцкий округ расположен в таёжной зоне, и леса занимают 81,6% его территории. Лесистость региона уменьшается по направлению с севера на юг. Общая площадь лесов округа составляет 2868,9 тыс. га. Наибольшей лесистостью характеризуется северный Гайнский район (88,1°/о), наименьшей — Кудымкарский (63,6%), Юсьвинский — (65,9%). Коми-Пермяцкий округ относится к многолесным районам. Основные лесные массивы (92,1% от общей площади) принадлежат лесничествам федерального лесного агентства Министерства природных ресурсов РФ. Леса сельскохозяйственных предприятий занимают 7,7% общей площади лесов. На долю прочих владельцев приходится лишь 0,2% общей площади лесного фонда. В настоящее время контроль и надзор за ведением лесного хозяйства в лесах округа осуществляют 7 лесничеств, в составе которых трудятся более сотни работников различного уровня. B составе лесов Государственного лесного фонда преобладают эксплуатационные леса (77% территории), общий запас древесины составляет 363,5 млн. м3. Площадь лесного фонда округа составляет почти 3,0 млн.га. Расчетная лесосека по Коми-Пермяцкому округу составляет 4,5 млн. м3 или 25% от расчетной лесосеки Пермского края и 0,8 % от расчетной лесосеки в целом по Российской Федерации. В 2006 году освоение расчетной лесосеки по Коми-Пермяцкому округу составило 28 %. Основой экономики округа, как уже выше было отмечено, является лесозаготовительная промышленность, которая занимается заготовкой, вывозом, первичной обработкой и частичной переработкой круглых лесоматериалов на пиломатериалы. Коми-Пермяцкий округ основной поставщик сырья для многоотраслевого лесоперерабатывающего комплекса Пермского края. Более 80 % объемов древесины, заготавливаемой в округе, перерабатывается на предприятиях Пермского края, за пределами Коми-Пермяцкого округа (ОАО «Соликамскбумпром», ЗАО «Пермский фанерный комбинат», Краснокамский ЦБК «Кама» и др.) В настоящее время лесозаготовительная и деревообрабатывающая промышленность Коми-Пермяцкого округа представлена 10 крупными и средними лесозаготовительными организациями, в том числе такими деревообрабатывающими предприятиями, как ЗАО «Лесинвест» и ООО «Кочевский деревообрабатывающий комбинат». На долю лесопромышленного комплекса округа приходится до 40% производства промышленной продукции лесопиления и деревообработки. Ряд предприятий осваивают промышленную переработку лиственной древесины, что высвобождает тысячи кубометров хвойных пиломатериалов для использования их в промышленности и строительстве, как наиболее ценного конструкционного материала, обладающего более однородным строением, меньшей анизотропностью и меньшим параметром коробления (за исключением древесины лиственницы). Заслуживает внимания положительный опыт ИП «Титово» [3] использования древесины берёзы для производства сухих черновых мебельных заготовок на экспорт. Годовой объём переработки составляет более 30 тыс. куб. м лиственного пиловочника. Причём все кусковые и мягкие отходы используются на месте в качестве топливной щепы и на производство древесного угля.

Самой сложной задачей комплексной переработки лиственной древесины является организация сушки пиломатериалов и заготовок до эксплуатационной влажности. Березовые и осиновые пиломатериалы с такими характерными для данных пород пороками, как гниль и сучки, имеют различную плотность и, следовательно, должны иметь высокую степень неравномерности усушки, как по сечению, так и по длине доски. Результатом такого отрицательного свойства является высока покорбленность пиломатериалов и трещинообразования. С целью увеличения коэффициента полезного выхода сухих материалов сушку рекомендовано осуществлять в черновых кратных заготовках (с вырезкой пороков), что позволяет повысить физико-технологические свойства высушиваемой древесины и добиться уменьшения поперечно-продольной анизотропии. Таким образом будет устранена основная причина появления дефектов сушки древесины березы: разница коэффициентов их усушки в тангенциальном Ут и радиальном Ур направлениях. Как известно, этот базисный параметр — коэффициент расчётного поперечного коробления для берёзовых пиломатериалов — наименьший и равен 0,06 в списке из 16 наиболее распространённых древесных пород, т.е. берёзовые пиломатериалы обладают высокой степенью сушимости. Поэтому в исследованиях в рамках данной темы опытные сушки проводились в основном с использованием указанных пиломатериалов. Учитывая потребности рынка пиломатериалов и возросшие требования к их качеству, в рамках преддипломных практик студентов, на ряде предприятий были проведены опытные сушки с проверкой ускоренных режимов, разработанных кафедрой. Интенсификация процесса сушки подтверждается последними проведенными авторами исследованиями, результаты которых приведены на характерных графиках, отражающих рассматриваемые процессы. На рис.1 представлен график сушки пиломатериалов по предлагаемому интенсифицированному режиму. Новизна предложенного способа сушки базировалась на идее увеличения влагопроводности древесины при повышенных температурах. При этом за основу брались стандартные режимы (ГОСТ 19773-84), но с их структурной модификацией. Новизна предлагаемого решения была признана изобретением (патент РФ 2457411) [4].

Выводы. Высокие температурно-влажностные параметры среды (в частности по показаниям смоченного термометра) повышают коэффициент влагопроводности древесины с её значения а = 12× 10-6 см2/ с до значения а = 30× 10-6 см2/ с (почти в 2,5 раза), при этом также снижается вязкость воды в древесине, что интенсифицирует процесс сушки.

Литература

1.Федеральный Закон РФ «О развитии малого и среднего предпринимательства в РФ» от 27 июля 2007 года №» 209-ФЗ (в ред. ФЗ РФ от 18.10.2007 № 230-ФЗ), вступивший в силу с 1 января 2008 года.

2.Сорокин А.А. Экономический анализ: учеб. пособие — М.: ГИНФО, 2006. — 240с.

3.Денисов И. Малый бизнес. Ритм труда был слышен издалёка. Иньвенский край, №20(441). 19.05.2011 С.3.

4. Тракало Ю.И.. Ведерников О.Н.. Меньшиков Б.Е., Сергеев В.В. Патент № 2457411 на изобретение «Способ сушки» Опубликовано 27.07.2012.

К началу

 

Харина Е. Е.

Влияние народных традиций на формирование малого бизнеса в Коми-Пермяцком автономном округе на современном этапе.

Основным занятием коми-пермяков издавна являлось земледелие. В конце XIX — начале XX в. бытовала трехпольная система обработки земли, но сохранялась и подсека. Выращивали озимую рожь, ячмень, овес, горох. Из технических культур возделывали лен и коноплю. Из овощных культур традиционно выращивали репу, редьку, брюкву, лук и капусту. Позднее распространились картофель, редис, морковь, свекла, в ХХ в. появились чеснок, огурцы и помидоры. Одним из основных занятий коми-пермяков являлось животноводство. В хозяйстве имелись лошади, коровы, овцы, свиньи, куры. Под влиянием русских стали держать гусей, уток и индюшек. Наибольшее развитие птицеводство (разведение кур и гусей) получило у иньвенцев и зюздинцев. В южных районах значение земледелия было выше чем на севере. Часть зажиточных крестьян занялась торговлей сельскохозяйственными продуктами (зерно, льняное семя, говядина), продавая их купцам из Соликамска и Чердыни. В советский период земледелие сохранило своё ведущее значение. На территории Коми-Пермяцкого автономного округа к концу 1930-х гг. было создано более 500 колхозов. Основные сельскохозяйственные культуры – озимая рожь, овес, ячмень, лен, картофель. В районе Кудымкара развито овощеводство. На юге Коми-Пермяцкого автономного округа развивается пчеловодство и садоводство. Продолжается развитие животноводства (преобладает крупный рогатый скот). Из промыслов ведущую роль, особенно для северных коми-пермяков, играли охота и рыболовство. Охота имела сезонный характер. Самый продолжительный зимний сезон длился несколько месяцев. При охоте на пушных зверей (белок, куниц, горностаев, лис) с ружьем использовали собак-лаек местной породы. Применяли также пассивные орудия лова: капканы или ловушки. На зайцев ставили проволочные петли, на дичь — силки. Охотились ради пушнины (шла на продажу) и мяса, которое употреблялось в пищу. На реках занимались рыболовством. Орудия лова – различные сети (кулoм, сак, ветель), ловушки (морда) для устройств запорного типа. Крупную рыбу ночью били острогами с лодок, освещая воду берестяными факелами, а также ловили на крючки и в волосяные силки. Вся добытая рыба шла в пищу. В настоящее время охота и рыболовство сохраняются, но не играют заметной роли в хозяйстве.

Особенностью настоящего времени является развитие национальной культуры в условиях интеграции Коми-Пермяцкого округа в этнокультурное пространство Пермского края. Главным направлением деятельности Министерства по делам Коми-Пермяцкого округа Пермского края в последние годы являются сохранение, изучение, развитие и популяризация самобытной коми-пермяцкой культуры, укрепление межрегионального сотрудничества, творческих связей с финно-угорским миром. Задачи сохранения, развития и популяризации национальной культуры решаются посредством участия в краевых целевых программах «Развития и гармонизации национальных отношений народов Пермского края», «Семья и дети Пермского края» и утвержденного Перечня мероприятий в сфере культуры и массовых коммуникаций на территории Коми-Пермяцкого округа на год. Ежегодно мастерам-умельцам оказывается финансовая поддержка в приобретении инструментов и материалов для их деятельности. Определены задачи сохранения традиционного этнического своеобразия и самобытности народов Коми-Пермяцкого округа; организации сотрудничества по сохранению и возрождению народных традиций, материальной и духовной культуры; формирования интереса и уважения подрастающего поколения к культуре, истории и традициям своего народа; возрождения и развития традиционных промыслов и ремесел; выявления и поддержки художников и мастеров народных промыслов и ремесел, работающих в различных видах и жанрах, в т.ч. среди детей; организации помощи в реализации произведений изобразительного искусства и художественных изделий народных промыслов и ремесел. В настоящий момент, в округе бытуют и развиваются традиционные виды художественных промыслов и ремесел: ручное браное ткачество, плетение поясов; плетение и художественная обработка бересты; бондарные работы, объемная и рельефная резьба по дереву; вязание крючком и на спицах; вышивка гладью и крестиком; плетение из ивового прута; художественная керамика, глиняная игрушка; художественная ковка металла. Все эти распространенные, традиционные виды художественных промыслов представляют мастера округа. Представляемые мастерами изделия на выставки и фестивали, с каждым годом растет их уровень качества изготовления, работы приобретают интересные формы и художественное оформление. В округе, высокого художественного достоинства признаны изделия: полотенца, салфетки, кушаки и пояса; глиняная игрушка; туеса, лапти, короба; вязаные изделия, деревянные скульптуры. В 2009 году в Косинском районе Коми-Пермяцкого округа 4 индивидуальных предпринимателя начали реализацию проекта «Северная ягода». Главная цель – наладить заготовку и переработку так называемых «дикоросов»: лесных грибов, ягод, трав. В 2008-2011 годах в целях создания материально-технической базы выделяются денежные средства из краевой целевой программы 400 тыс. руб., из фонда поддержки предпринимателей Косинского района 200 тыс. руб. Летом и осенью сбором сырья занимались 50 жителей Косинского района. Продукция оказалась востребованной не только на местном рынке. Большая ее часть сегодня поставляется в санатории и профилактории Пермского края. Проявляют интерес заказчики из других регионов, сейчас экологически чистая продукция местных производителей поступает в оздоровительные учреждения Московской области. В планах малого бизнеса не только расширение объемов заготовки и переработки ягод и грибов, но и производство новых видов продукции: фиточая, лечебных подушек, целебных стелек и др. «Это поможет привлечению инвестиций в округ, пополнению местного бюджета, созданию новых рабочих мест», — считают в краевом министерстве по делам Коми-Пермяцкого округа, при поддержке которого реализуется проект. Помимо индивидуальных мастеров в Косинском районе действует единственное в округе, предприятие «Сувениры-обереги» индивидуального предпринимателя Игоря Найданова. И если ранее предприятие готовило изделия традиционные в виде домового, то теперь в ассортимент вводятся игрушки-герои коми-пермяцкого эпоса. Их продукция расходится по всей России. Народные традиции передаваемые из поколения в поколение сохраняются в семьях, которые можно использовать для получения дохода, используя при этом щадящий режим налогообложения, то есть платить с каждого полученного рубля дохода 4 копейки налога. Организованный рынок сбыта есть, но не определенны критерии качества продукции, изготовленной мастерами, нет методики определения себестоимости продукции (калькуляция себестоимости) и цены и реализации не определены требования по сертификации продукции народных промыслов, не используются предприятия типа «Рассеянная мануфактура».

Литература

1. Белицев В.Н. Очерки по этнографии народов коми (зырян и пермяков) // Труды Института Этнографии. Новая серия. Том 45 Москва,1958

2. Рогов Н.А. Материалы для описания быта пермяков // Журнал Министерства внутренних дел. Т. 29. Отд. VII. Кн. 4., 1858

3. Смирнов И.Н. Пермяки. // Известия общества археологии, истории, этнографии при Казанском университете. Т. IX. Вып. 2. Казань, 1891

4. Янович В.М. Пермяки. Этнографический очерк. // Живая старина. Т. 1-2.-1903

К началу

Третьяков А.А.

 

Проблемы продовольственной безопасности Коми-Пермяцкого округа и пути их решения.

Проблема продовольственной безопасности важна для любой страны, любого региона и в любое время. Ее обеспечение необходимо не только с экономической, но и с социальной и политической позиций. Государство, не обеспечивающее продовольственную независимость, не может чувствовать себя безопасным в современном мире. Рассматривая продовольственное обеспечение как совокупность экономических отношений в обществе, возникающих по поводу обеспечения всех его членов продуктами питания с соответствующими нормативами качества и количества, государство должно гарантировать наличие, стабильность и эффективность использования продовольствия. Продовольственный рынок территории является важным механизмом, обеспечивающим согласование экономических интересов производителей и потребителей сельскохозяйственной продукции. Основным критерием продовольственного обеспечения является «уровень самообеспеченности продовольствием» в целом государства или отдельного региона. Вместе с тем, в условиях рыночных отношений происходит все большая децентрализация функций власти в обеспечении населения продовольствием. Для определения действительного состояния уровня и качества питания необходимо постоянно проводить оценку продовольственного обеспечения – баланса спроса и предложения и на его основе с учетом местных природно-климатических и хозяйственных условий готовить рекомендации поосновным направлениям аграрного производства, развитию пищевой и перерабатывающей промышленности и агропродовольственного рынка в целом.

Для оценки состояния продовольственной безопасности любого территориального образования следует учитывать следующие факторы: уровень развития и устойчивости сельскохозяйственного производства; доходы и качество питания населения; степень обеспеченности продовольствием отечественного производства; масштабы импорта; степень открытости продовольственных рынков, механизм противодействия импортной интервенции; объемы продовольственных запасов; производственный потенциал сельского хозяйства; степень экологизации отрасли, качество аграрной продукции и продуктов питания; соответствие требований продовольственной безопасности правовому законодательству; систему нормативных актов, направлениям аграрной политики государства; угрозу продовольственной безопасности [1]. Эффективность системного функционирования продовольственного рынка зависит от экономически крепкого сельского хозяйства и в целом агропромышленного комплекса. На сегодняшний день аграрный сектор экономики является самым проблемным как с экономической точки зрении, так и с социальной. От эффективности функционирования сельскохозяйственной отрасли зависит уровень и качество жизни не только сельского населения, но и городского. Актуальность этого вопроса прослеживается на протяжении не только нескольких десятилетий, но и веков. Основой агропромышленного комплекса (АПК) КПО является сельское хозяйство, которое включает сельскохозяйственные предприятия, личные подсобные хозяйства населения и крестьянские (фермерские) хозяйства. В сельскохозяйственных предприятиях округа занято около 5 тыс. человек. Основными отраслями специализации являются молочное и мясное животноводство, зерновое хозяйство, картофелеводство, сортовое семеноводство. Доля сельскохозяйственного производства в ВВП региона незначительна и не превышает 10-процентного уровня.

Производством сельскохозяйственной продукции и продовольствия в Коми-Пермяцком округе занимаются 6 сельскохозяйственных организации разных форм собственности и организационно-правовых форм, 54 крестьянских (фермерских) хозяйств, 48 индивидуальных предпринимателей, 11 тысяч личных подсобных хозяйств, 4 предприятия по переработке молока и мяса. [2] Количество предприятий мелкотоварного производства в Коми-Пермяцком округе и личных подворий, занимающихся производством продовольствия на собственные нужды и для реализации населению края, колеблется год от года. Общий удельный вес произведенной сельскохозяйственной продукции хозяйствами населения, индивидуальными предпринимателями и крестьянскими (фермерскими) хозяйствами (К(Ф)Х) составляет более 44%, при этом большая доля (97%) сельскохозяйственной продукции производится в хозяйствах населения, численность которых с каждым годом увеличивается. Коми-Пермяцкий округ не может полностью обеспечить свое население продовольствием в полном объеме. Обеспеченность мясом и мясопродуктами собственного производства составляет 54 %, молоком и молокопродуктами – 70 %, овощами – 57,7 %. Эти цифры не могут отразить вывоз продуктов, так что реальное потребление этих видов продовольствия собственного производства ещё ниже. Однако некоторыми видами продовольствия округ обеспечен в полном объеме. Так, например, хозяйства округа производят больше от потребного количества картофеля, ягод и грибов. Согласно данным за последнее десятилетие в Коми-Пермяцком округе потребление основных продуктов питания существенно возросло. Однако мы ещё далеки от рациональных норм потребления продовольствия. Это связано с низкой долей производства собственных продуктов питания. Достаточно большая доля продовольствия импортируется.

Проведенный анализ позволил определить уровень продовольственного самообеспечения за счет производства некоторых видов основного продовольствия в хозяйствах Коми-Пермяцкого округа с учетом рациональных норм потребления, разработанных и утвержденных Приказом Минздравсоцразвития в 2010 году, который составил в среднем 53,9 %. Наиболее благоприятная ситуация по продовольственному самообеспечению наблюдается при производстве картофеле-овощной продукции, где уровень самообеспечения из расчета на все население округа составило по овощам открытого грунта 80,9%, а по картофелю 135,2%. По остальным, представленным в анализе видам продовольствия ситуация не благоприятна. В этой связи можно сделать вывод, о том, что в настоящее время делать ставку на фермеров как на основных кормильцев территории не возможно. Приоритетный национальный проект «Развитие агропромышленного комплекса», одним из направлений которого является стимулирование развития малых форм хозяйствования, позволил обратить внимание на их проблемы органов власти, как на федеральном, так и региональном уровнях, и направить на решение этих проблем серьезные финансовые ресурсы. Однако в целом по стране многие проблемы не решены до сих пор. В исследуемом нами территории по софинансированию муниципальных программ по развитию малого бизнеса на селе было выделено 12,8 млн. рублей с учетом того, что на 1 рубль муниципального бюджета приходилось 2,78 – краевого. На территории региона под эгидой Министерства сельского хозяйства Пермского края за последние два года в рамках внедрения технологий мелкотоварного производства (агрофраншизы) разработано и внедрено в практическое действие 15 технологий, которыми успешно пользуются в своем бизнесе 43 участника. Общий объем субсидирования составил более 14 млн. рублей [3]

В современных условиях, особенно с учетом вступления России в ВТО, необходимо задуматься навопросом сможет ли существующее сельскохозяйственное производство сохранить или повысить уровень продовольственной безопасности. В этой связи малые формы хозяйствования, на наш взгляд, должны выступать в качестве «страховочного» звена в системе продовольственного обеспечения населения, а для этого в настоящее время необходимо осуществлять им государственную поддержку, которая может заключаться: в предоставлении возможности получения дополнительных участков от государства, физических и юридических лиц, с целью дальнейшего использования в аренду на долгосрочный период; осуществлять сотрудничество с центрами занятости населения и с отраслевыми образовательными учреждениями, с целью получения дополнительной рабочей силы на период выполнения особо напряженных (сезонных или разовых) работ; создать единый информационный центр, в обязанности которого будут входить логистические операции с продукцией, произведенной в ЛПХ и прочими организациями, относящимися к малым формам хозяйствования на селе; организовать на территории округа единый консультационно-информационный центр, с целью получения необходимой информации по вопросам ведения сельскохозяйственного бизнеса.

Литература.

1. Указ президента РФ от 30.01.2010 г. №120 «Об утверждении Доктрины продовольственной безопасности РФ».

2. http://www.permkrai.ru/edu/ministryofkpo.

3. http://www.permkrai.ru/economy/ministryofagriculture.

 

К началу

 

Коньшин М. С.

Беляков В.А.

Исследование взаимосвязей между индикаторами социально-экономического развития Кудымкарского муниципального района.
Часть 2: оценка эффективности муниципального управления на основе оценки взаимосвязи между показателями рейтинга социально-экономического развития региона

В предыдущей части исследования [2] мы оценили эффективность управления Кудымкарским муниципальным районом на основе анализа различных статистических показателей социально-экономического развития данной территории. Однако, на наш взгляд, мало просто проанализировать динамику показателей, важно еще и оценить их взаимосвязь между собой. Это поможет не только выявить положительные и отрицательные тенденции в развитии территории, но и спрогнозировать дальнейшее ее развитие, а также разработать мероприятия, направленные на повышение эффективности муниципального управления. Для оценки наличия и силы взаимосвязи между показателями рассчитаем коэффициенты корреляции. Приведем показатели, между которыми предполагается рассчитать корреляцию, а также их значения за 2006 – 2012 гг.

Рассчитаем коэффициенты корреляции между всеми приведенными показателями с помощью средств MS Excel (таблица 2). Это поможет выявить взаимосвязи между показателями. Муниципальное управление, как и любой вид управленческой деятельности, нуждается в измерении и оценке его эффективности, которые позволяют достичь определенных результатов: выявить факторы, влияющие на реализацию генеральной и частных целей муниципальной деятельности; получить по результатам контроля информацию, необходимую для анализа причин и источников неэффективных управленческих решений; вскрыть процессы, не поддающиеся или трудно поддающиеся управленческим воздействиям; определить влияние управленческих решений на эффективность использования всех видов местных ресурсов; разработать прогнозы, определить направления и пути совершенствования процессов муниципального управления. С ростом численности населения растет число субъектов малого и среднего предпринимательства; с ростом прожиточного минимума растет численность населения, а также оборот розничной торговли и собираемость налогов на территории. Данные взаимосвязи отражены на рисунке 1.

 

Таблица 1 – Показатели социально-экономического развития Кудымкарского муниципального района

Наименование показателя 2006 2007 2008 2009 2010 2011 2012

1

2

3

4

5

6

7

8

9

1. число субъектов малого и среднего предпринимательства, ед. 413 423 438 443 450 447 485
2. численность населения, чел. 28347 27922 27616 27363 25732 25245 25173
3. численность вновь созданных рабочих мест в субъектах малого и среднего предпринимательства, ед. 88 106 124 172 106 193 202
4. площадь земельных участков, облагаемых земельным налогом, кв.км. 335 348,3 350,7 353,9 357,25 361,2 370,4
5. общая численность детей в возрасте от 1 до 6 лет, чел. 1583 1601 1671 1712 1705 1689 1683
6. численность детей в возрасте от 1 до 6 лет, состоящих на учете для определения их в муниципальные дошкольные образовательные учреждения, чел. 598 632 680 685 694 687 691
7. численность выпускников муниципальных общеобразовательных учреждений, сдавших ЕГЭ по русскому языку и математике, чел. 220 219 228 237 219 221 219
8. общая численность выпускников муниципальных общеобразовательных учреждений, сдававших ЕГЭ по русскому языку и математике, чел. 231 229 237 241 230 238 223
9. количество многоквартирных домов, ед. 1290 1185 1080 1046 786 718 718
10. количество многоквартирных домов, расположенных на участках, в отношении которых осуществлен государственный кадастровый учет, ед. 1290 1185 1080 1046 786 718 718
11. общая протяженность автодорог общего пользования местного значения, км. 687,6 687,6 687,6 687,6 687,6 687,6 687,6
12. протяженность автодорог общего пользования местного значения, не отвечающих нормативным требованиям, км. 71,74 74,97 78,2 79,8 88,4 85,3 91,6
13. всего жилищный фонд, кв.м. 485692 481556 477420 478210 462540 463450 464120
14. объем отгруженных товаров собственного производства, млн. руб. 148,408 195,605 230,45 299,48 344,48 390,79 420,78
15. оборот розничной торговли, тыс. руб. 426044 442819 458040 473910 502830 504140 526800
16. прожиточный минимум, руб. 2803,2 3449,3 3866 5037 5495 5850 6690
17. поступление налогов и сборов в бюджетную систему РФ, млн. руб. 22,067 25,116 28,165 29,22 38,32 35,18 40,43
18. процент исполнения доходной части бюджета, % 77,7383 81,2833 84,828 88,373 90,4 98,5 97,49

Таблица 2 – Коэффициенты корреляции между показателями социально-экономического развития Кудымкарского муниципального района

Номер показателя

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

Номер показателя

1
2 -0,8
3 0,7 -0,7
4 0,9 -0,9 0,8
5 0,7 -0,7 0,6 0,7
6 0,8 -0,7 0,7 0,8 0,9
7 -0,1 0,3 0,2 -0,1 0,4 0,3
8 -0,3 0,2 0,1 -0,2 0,3 0,2 0,8
9 -0,8 1,0 -0,7 -0,9 -0,7 -0,8 0,2 0,2
10 -0,8 1,0 -0,7 -0,9 -0,7 -0,8 0,2 0,2 1,00
11 0,0 0,0 0,00 0,0 0,0 0,00 0,0 0,00 0,0 0,0
12 0,9 -0,9 0,6 0,9 0,7 0,8 -0,2 -0,3 -1,0 -1,0 0,0
13 -0,8 0,9 -0,6 -0,9 -0,7 -0,8 0,3 0,2 1,0 1,0 0,0 -0,9
14 0,9 -0,9 0,8 0,9 0,8 0,8 -0,1 -0,1 -1,0 -1,0 0,0 0,9 -0,9
15 0,9 -0,9 0,7 1,0 0,8 0,8 -0,1 -0,2 -1,0 -1,0 0,0 1,0 -0,9 1,0
16 0,9 -0,9 0,8 1,0 0,8 0,8 -0,0 -0,2 -0,9 -1,0 0,0 0,9 -0,9 1,0 1,0
17 0,9 -0,9 0,6 0,9 0,7 0,8 -0,2 -0,3 -0,9 -1,0 0,0 1,0 -1,0 0,9 1,0 0,9
18 0,8 -0,9 0,9 0,9 0,7 0,8 -0,1 -0,0 -0,9 -1,0 0,0 0,9 -0,9 1,0 0,9 0,9 0,9

image039

Рисунок 1 – Наиболее значимые взаимосвязи между показателями социально-экономического развития территории

Поскольку генеральной целью муниципальной деятельности является повышение качества жизни населения на территории муниципального образования, данный показатель в динамике мог бы выступать в качестве обобщающего критерия эффективности муниципального управления. Однако это будет верно лишь отчасти, так как качество жизни населения измеряется не одним показателем, а их совокупностью. При этом отдельные показатели могут улучшиться, а другие за тот же период ухудшиться. Кроме того, изменение качества жизни населения зависит не только от эффективности муниципального управления, но и от множества других факторов, в том числе от общей социально-экономической ситуации в государстве, политики федеральных и региональных властей. Поэтому эффективность муниципального управления не может быть измерена каким-либо одним показателем, а должна определяться как результат сложного взаимодействия различных факторов: природных, человеческих, социально- экономических, экологических и других, оказывающих влияние на принятие и реализацию управленческих решений. Сложность выработки и измерения достаточно объективных показателей эффективности муниципального управления определяется спецификой муниципального образования как сложного объекта управления, имеющего иерархическую структуру, трудностями формализованного описания социально-экономических процессов, протекающих на территории муниципального образования, сложностью получения достоверной исходной информации, трудностями измерения отдельных показателей, имеющих комплексный, обобщенный характер.

В этой связи автором предлагается особый подход к оценке эффективности муниципального управления, подразумевающий исследование взаимосвязи между индикаторами социально-экономического развития различных районов региона. Преимуществом данного подхода является универсальность его применения, проявляющаяся в том, что выявленные черты, присущие социально-экономической сфере всего региона, характерны и применимы для любого района, входящего в данный регион. Таким образом, на основе изучения тенденций развития экономики всего региона, можно дать общие рекомендации, которые будут актуальны для любого района, входящего в данный регион.

Для анализа эффективности муниципального управления при помощи данного подхода мы предлагаем применить данные рейтинга социально-экономического развития территории. Дело в том, что в настоящее время существует целый ряд индикаторов, позволяющих осуществлять мониторинг ситуации в регионах и муниципальных образованиях и на его основе делать те или иные выводы, но любая система показателей является отражением позиций территории в многомерном пространстве, что затрудняет адекватное сопоставление территорий во всей системе координат. Рейтинг же социально-экономического положения территории позволяет дать ответ на вопрос о позициях той или иной территории по сравнению с любым другим районом.

Таблица 3  Факторные признаки

№ п/п Факторный признак
1. Фонд оплаты труда на 1 работающего МО
2. темп роста (снижения) ФОТ на 1 работающего
3. Объем инвестиций в основной капитал по крупным и средним предприятиям на 1 жителя МО
4. темп роста (снижения) объема инвестиций в основной капитал по кр. и средним предприятиям на 1 жителя
5. Оборот розничной торговли с начала года на 1 жителя МО
6. темп роста (снижения) оборота розничной торговли на 1 жителя МО
7. Доля заказа на поставки товаров, выполнения работ, оказания услуг для муниципальных нужд размещенного у субъектов малого предпринимательства
8. Объем средств направленных МО ПК на развитие МСП из бюджетов всех уровней на 1 жителя МО
9. Индексы физического объема продукции сельского хозяйства в хозяйствах всех категорий
10. Привлечение федеральных финансовых средств по ФЦП «Социальное развитие села до 2012 года» по направлению » мероприятия по улучшению жилищных условий
11. Доля конкурентоспособных сельскохозяйственных предприятий в общем их числе
12. Доля прибыльных сельскохозяйственных предприятий
13. Доля фактически используемых сельскохозяйственных угодий в общей площади сельскохозяйственных угодий муниципального района Пермского края
14. темп роста (снижения)доли фактически используемых сельскохозяйственных угодий в общей площади сельскохозяйственных угодий МР ПК
15. темп роста (снижения) объема реализации продукции работ и услуг КФХ и ИП, занимающихся сельскохозяйственным производством
16. Количество созданных рабочих мест в МФХ в с/х получивших финансовую поддержку в виде субсидий
17. интегральный показатель развития сельскохозяйственного производства в МР
18. Доля  стоимости муниципальных контрактов, заключенных по результатам несостоявшихся торгов и запросов котировок у ед. поставщика (исполнителя, подрядчика),
19. Доля муниципальных контрактов, заключенных путем запроса котировок, по результатам несостоявшихся торгов, запросов котировок у ед. поставщика (исполнителя,
20. Среднее количество поставщиков, принявших участие в одном конкурсе, аукционе, запросе котировок
21. Доля стоимости муниципальных контрактов, осуществленных посредством эл. аукционов, в общей стоимости муниципальных контрактов

Принципиально важным является и то, что рейтинг построен на основе объективных показателей официальной статистики, доступных широкому кругу заинтересованных пользователей.

К тому же, в рамках нашего подхода мы полагаем выявить тенденции, присущие развитию всех исследуемых районов.

Именно по этим причинам мы считаем возможным использование для оценки эффективности муниципального управления данные рейтинга социально-экономического развития.

Итак, продемонстрируем алгоритм подхода при помощи исследования показателей рейтинга социально-экономического развития различных районов Пермского края за 2012 год. Исследование проводится в два этапа:

Выявление факторов, в наибольшей степени влияющих на социально-экономическое развитие территории;

Выявление взаимосвязей между различными индикаторами социально-экономического развития.

Итак, выявим факторы, в большей степени влияющие на социально-экономическое развитие территории. Для этого рассчитаем коэффициенты парной корреляции, причем за факторные признаки примем различные показатели рейтинга социально-экономического развития районов, а за результативный признак – значение годового интегрального показателя  ФЦБ «Экономическое развитие». Факторные признаки сведем в таблицу и пронумеруем.

Теперь определим значимость полученных коэффициентов корреляции посредством сравнения t(факт) с t(крит) для каждой пары признаков. Для степени свободы (альфа), равной 0,1 (10%) т-критерий Стьюдента, который примем за t(крит) равен 1,664. t(факт) рассчитывается по формуле:

image037 (1)

где n – объем выборки.

Если t(факт) > t(крит), связь между признаками считается значимой.

Далее определим доверительные интервалы для коэффициентов парной корреляции. Для этого рассчитаем среднюю квадратическую ошибку по формуле

image042  (2)

где ρ — коэффициент корреляции генеральной совокупности;

n — объем выборки.

Параметр для определения границ доверия рассчитывается для каждого значения коэффициента корреляции перемножением средней квадратической ошибки и t(крит). Нижняя граница доверительного интервала определяется вычитанием параметра из коэффициента выборочной корреляции, верхняя – прибавлением. Доверительные границы свидетельствуют о диапазоне, в котором находится значение коэффициента парной корреляции с учетом вероятности возникновения ошибки (в нашем случае 10%).

Исходя из расчетов, можно сделать следующие выводы: связь между признаками является статистически значимой для каждой пары; большинство рассматриваемых факторов оказывает некоторое влияние на значение годового интегрального показателя экономического развития, кроме таких, как объем средств, направленных МО ПК на развитие малых и средних предприятий из бюджетов всех уровней на 1 жителя МО, индексы физического объема продукции сельского хозяйства в хозяйствах всех категорий; темп роста (снижения) доли фактически используемых сельскохозяйственных угодий в общей площади сельскохозяйственных угодий МР ПК; интегральный показатель развития сельскохозяйственного производства в МР; доля  стоимости муниципальных контрактов, заключенных по результатам несостоявшихся торгов и запросов котировок у единственного поставщика (исполнителя, подрядчика). Наиболее сильное влияние на изменение результативного признака оказывают факторные признаки № 5 и 11. Следовательно, значение годового интегрального показателя экономического развития зависит в основном от оборота розничной торговли и доли конкурентоспособных сельскохозяйственных предприятий. Первое вполне обосновано, т.к. оборот розничной торговли является показателем уровня доходов жителей данной территории, которые, в свою очередь, характеризуют уровень ее социально-экономического развития.

Выясним влияние некоторых индикаторов социально-экономического развития друг на друга, таких, как: фонд начисленной заработной платы на 1 работника 2011; среднее количество поставщиков, принявших участие в одном конкурсе, аукционе, запросе котировок; доля стоимости муниципальных контрактов, осуществленных посредством эл. аукционов, в общей стоимости муниципальных контрактов; инвестиции в промышленность на душу населения; объем средств, направленных муниципальным  образованием Пермского края на развитие малого и среднего предпринимательства из бюджетов всех уровней, на 1 жителя муниципального  образования Пермского края; оборот розничной торговли на душу населения в 2011 году

 

Таблица 4 – Значение факторных (результативных) признаков

№ п/п Районы Факторные признаки(индикаторы социально-экономического развития)
1, тыс. руб. 2, ед. 3, % 4, тыс. руб. 5, тыс. руб. 6, тыс. руб.

(1)

(2)

(3)

(4)

(5)

(6)

(7)

(8)

1. г. Березники 32,1015743 2,4 44,2 87,22086 0,043 116,29
2. г. Кудымкар 28,51980529 1,8 30,5 10,03192 0,116 48,54
3. г. Кунгур 25,77192788 3,5 47,6 11,46368 0,092 70,01
4. г. Пермь 37,60841659 3,9 35,3 64,24584 0,016 272,66
5. г. Соликамск 32,00074295 3,8 62,5 38,07714 0,069 73,39
6. ЗАТО Звездный 2,4 20,1 0 24,14
7. Александровский 21,567153 2,6 27,1 101,0958 0,08 32,54
8. Горнозаводский 21,768503 2,1 30,1 12,44147 0,064 25,10
9. Гремячинский 21,760295 1,4 1 0,371379 0,206 26,87
10. Губахинский 25,638597 2,3 16,1 14,9796 0,018 28,96
11. Добрянский 33,083859 3,6 37,6 34,72474 0,061 77,91
12. Кизеловский 19,403325 2,2 5,4 6,684134 0,111 38,45
13. Красновишерский 20,286006 2 44,9 9,290908 0,157 38,20
14. Краснокамский 24,055477 3 38,4 32,51433 0,087 91,98
15. Лысьвенский 19,345236 2,2 21 7,717326 0,066 63,04
16. Нытвенский 19,981271 1,9 36,3 10,05405 0,045 48,50
17. Осинский 32,270431 1,5 14,7 5,98402 0,156 48,96
18. Очерский 23,455951 2,1 7,2 6,74243 0,082 29,34
19. Чайковский 30,360608 2,7 40,5 51,33515 0,03 69,57
20. Чернушинский 27,712941 2,3 49,4 9,827881 0,08 99,76
21. Чусовской 22,140386 2,5 50 5,911005 0,043 55,42
22. Бардымский 22,910515 2,3 35,5 2,028134 0,222 26,84
23. Березовский 22,797014 1,9 37 3,898866 0,089 44,24
24. Большесосновский 18,198602 3,3 17,9 1,965643 0,123 40,25
25. Верещагинский 20,156371 2,1 22,9 6,114175 0 74,58
26. Гайнский 23,163682 2 8,8 0,781302 0 21,76
27. Еловский 18,918476 1,3 13,1 1,142697 0,12 30,48
28. Ильинский 21,078822 2 19,7 7,802103 0,029 40,38
29. Карагайский 22,159532 2,3 18,7 5,310752 0,067 26,07
30. Кишертский 16,350331 1,5 43,3 3,176041 0,131 34,11
31. Косинский 23,62883 1,8 14,3 4,526024 0,203 20,70
32. Кочевский 28,550175 1,9 29,1 4,261606 0,326 34,52
33. Кудымкарский 13,451243 2 52,3 2,927439 0,312 18,58
34. Куединский 19,2544 2,5 45,2 5,98557 0,14 43,61
35. Кунгурский 17,019609 2,3 17,1 9,887125 0,064 14,23
36. Октябрьский 21,845696 1,9 55,4 2,550926 0,111 36,85
37. Ординский 20,558166 1,8 34,3 0,680987 0,181 28,38
38. Оханский 16,445208 2,9 40 7,14131 0,086 43,62
39. Пермский 24,933788 2,6 34,4 5,721054 0,049 55,92
40. Сивинский 16,333202 2 10,9 15,56772 0,08 40,32
41. Соликамский 22,310034 1,7 38,9 2,670224 0,095 14,13
42. Суксунский 16,976321 2 43 9,359884 0,157 33,66
43. Уинский 18,853724 2,1 22,9 2,785771 0,256 32,92
44. Усольский 39,587507 2,2 26,8 171,7087 0,075 21,37
45. Частинский 23,234784 2,4 56,3 6,322789 0,136 38,74
46. Чердынский 22,456154 2,3 15,5 1,216506 0,111 29,47
47. Юрлинский 18,371379 2,4 6,5 2,495987 0,424 23,44
48. Юсьвинский 18,007121 5,2 35,7 4,273199 0,164 31,15

Таблица 5 – Определение силы связи между исследуемыми индикаторами

Номер индикатора

1

2

3

4

5

6

Номер индикатора

1

0,227953

0,147248

0,62645

-0,2921

0,535175

2

0,305366

0,208706

-0,17011

0,431787

3

0,113684

-0,06221

0,270466

4

-0,27466

0,29855

5

-0,3247

Исходя из расчетов, можно сделать вывод о том, что наиболее значимая связь прослеживается между объемом инвестиций в промышленность на душу населения и фондом начисленной заработной платы на 1 работника.

Также наблюдаются взаимосвязи роста фонда начисленной заработной платы и снижения объема средств, направленных муниципальным  образованием Пермского края на развитие малого и среднего предпринимательства из бюджетов всех уровней, и наоборот. Это может быть связано с тем, что при общей снижении уровня заработной платы население стремится к созданию малых предприятий и так называемой работе «на себя». Рост среднего количества поставщиков принявших участие в одном конкурсе, аукционе, запросе котировок совпадает с ростом доли стоимости муниципальных контрактов, осуществленных посредством электронных аукционов, в общей стоимости муниципальных контрактов, а также с ростом оборота розничной торговли на душу населения в 2011 году. Это объясняется привлекательностью более дорогих муниципальных контрактов. Рост инвестиций в промышленность на душу населения совпадает со снижением объема средств, направленных муниципальным  образованием Пермского края на развитие малого и среднего предпринимательства из бюджетов всех уровней, на 1 жителя муниципального  образования Пермского края, а также с ростом оборота розничной торговли на душу населения в 2011 году. Это может объясняться выбором приоритета развития экономики территории. Если ставится цель развивать промышленность, то, соответственно, уменьшается финансирование развития малого и среднего бизнеса. В противном случае снижаются инвестиции в промышленность. Поскольку с  промышленности обычно занята большая доля экономически активного населения, то при увеличении инвестиций в данную сферу происходит рост фонда оплаты труда рабочих, следовательно, увеличивается оборот розничной торговли. Рост объема средств, направленных муниципальным  образованием Пермского края на развитие малого и среднего предпринимательства из бюджетов всех уровней, на 1 жителя муниципального  образования Пермского края, совпадает со снижением оборота розничной торговли на душу населения в 2011 году. Это может быть также связано с тем, что большая доля экономически активного населения обычно занята в промышленности. При инвестировании средств в развитии малого и среднего бизнеса не происходит значительного увеличения  личных доходов граждан, поэтому оборот розничной торговли может оставаться на прежнем уровне, но снижается относительно роста объема средств, направленных на развитие малого и среднего предпринимательства.

Также стоит отметить отсутствие взаимосвязей между динамикой фонда начисленной заработной платы на 1 работника 2011 и динамикой среднего количества поставщиков, принявших участие в одном конкурсе, аукционе, запросе котировок, а также динамикой доли стоимости муниципальных контрактов, осуществленных посредством эл. аукционов, в общей стоимости муниципальных контрактов; между динамикой доли стоимости муниципальных контрактов и динамикой среднего количества поставщиков, принявших участие в одном конкурсе, аукционе, запросе котировок, осуществленных посредством эл. аукционов, в общей стоимости муниципальных контрактов, и динамикой инвестиций в промышленность либо малый и средний бизнес. Схематично выявленные взаимосвязи можно отобразить следующим образом (рисунок 2), отсутствие же взаимосвязей можно изобразить схемой (рисунок 3). Отсутствие взаимосвязей между показателями можно объяснить их разноплановостью.

Итак, по итогам анализа, можно сказать, что экономическое развитие территории в большей степени зависит от уровня развития сельского хозяйства, в частности, от уровня конкурентоспособности и доходности сельскохозяйственных предприятий. Основным показателем развития территории можно назвать оборот розничной торговли, поскольку отображает в своей динамике динамику личных доходов населения, что, в свою очередь, иллюстрирует общую экономическую картину территории. С этой точки зрения вложение средств в развитие малого и среднего бизнеса менее выгодно, чем инвестиции  в промышленность, поскольку ведет к относительному снижению оборота розничной торговли. Рост инвестиций в промышленность приводит к росту заработной платы.

Следовательно, для укрепления экономического положения любого из районов целесообразна выработка такой экономической политики, которая была бы направлена на развитие сельского хозяйства и промышленности.

Литература

1. Итоги социально-экономического развития Кудымкарского муниципального района за 2005 – 2012 гг. // www.kudraion.ru

2. Коньшин М.С., Айрапетян Д.Г., Беляков В.А. Исследование взаимосвязей между индикаторами социально-экономического развития Кудымкарского муниципального района. Часть 1: оценка эффективности управления Кудымкарским муниципальным районом на основе формальных методик. – Рабочая статья

3. О муниципальной службе в Российской Федерации: Федеральный закон РФ от 2 марта 2007 г. N 25-ФЗ // Закон. – 2007.

4. Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской Федерации: федеральный закон от 06.10.2003 N 131-ФЗ // Закон. – 2007.

5. Указ Президента РФ от 28.04.2008 г. №607 «Об оценке эффективности деятельности органов местного самоуправления городских округов и муниципальных районов»

 

К началу

 

Четина О.А.

Мехоношин В.И.

Влияние муниципального бюджета на развитие территории
на примере г. Кудымкара.

Развитие  – процесс, направленный на изменение материальных и духовных объектов с целью их усовершенствования. Для развития любой территории необходимо учесть влияние множества факторов. Рассмотрим один из таких факторов на примере влияние муниципального бюджета на развитие территории. Возникновение бюджета связано с зарождением и формированием государства, использующего его в качестве основного инструмента обеспечения как непосредственно своей деятельности, так и важнейшего элемента проведения социально-экономической политики. Специфика бюджетных отношений определяется тем, что они представлены в основном перераспределительными отношениями, т.е. связанными с дальнейшим распределением первичных доходов, сформированных в результате первичного распределения валового внутреннего продукта (прибыли, заработной платы, доходов от собственности и т.п.). Результатом такого перераспределения является формирование финансовых ресурсов органов государственной власти и органов местного самоуправления в виде доходов, поступлений и денежных накоплений. Данные органы, на которые обществом возлагается удовлетворение общественных потребностей, являются обязательными участниками бюджетных отношений, благодаря чему последние легко выделяются из совокупности финансовых отношений. Бюджетные отношения выполняют особое назначение – распределяют валовой внутренний продукт, доходы от внешнеэкономической деятельности и часть национального богатства с целью предоставления органам государственной власти и органам местного самоуправления финансовых ресурсов. При этом финансовые ресурсы, которые являются материальными носителями бюджетных отношений, формируются и используются в фондовой форме – в форме фондов денежных средств, создаваемых соответствующими органами власти либо органами местного самоуправления и используемых ими для удовлетворения общественных потребностей. Они могут быть сгруппированы и представлены следующими видами потребностей в оказании услуг общественного сектора экономики, и прежде всего услуг образования, здравоохранения, культуры и других отраслей социальной сферы; расширении общественного производства; регулировании межотраслевых и территориальных пропорций развития экономики; содержании органов государственной власти и органов местного самоуправления, судебной власти, органов правопорядка, обеспечения безопасности и обороноспособности государства. Таким образом, в системе общественных потребностей выделяются как потребности самих органов государственной власти и местного самоуправления, связанные с их содержанием, так и потребности субъектов хозяйствования и отдельных граждан. Соотношение отдельных групп потребностей зависит от уровня экономического развития страны, приоритетов, целей и задач экономической и финансовой политики.

Основными факторами, влияющими на уровень концентрации в распоряжении органов власти и местного самоуправления финансовых ресурсов, являются: уровень развития экономики (обобщающими показателями которого являются не только темпы экономического роста, но и абсолютный размер валового внутреннего продукта); цели и задачи бюджетной политики, определяющие приоритетные направления распределения бюджетных средств в пользу отдельных отраслей экономики и территорий; исторические и национальные традиции. Сочетание этих факторов определяет конкретный объем бюджетных средств, формируемых в распоряжении всех органов государственной власти и местного самоуправления. Определение размера бюджетных фондов происходит в процессе бюджетного планирования, что предъявляет высокие требования к обоснованности определения бюджетных показателей на основе составления многовариантных расчетов бюджета с учетом научно обоснованной потребности в средствах субъектов хозяйствования, необходимости повышения эффективности и результативности предусмотренных бюджетных расходов.

Бюджет как совокупность денежных отношений оказывает огромное влияние на общественное воспроизводство. Регулирующая роль бюджета заключается в его возможности изменять воспроизводственные, отраслевые и территориальные пропорции развития экономики, регулировать темпы развития отдельных сфер и отраслей для достижения основных задач и целей финансовой политики. Бюджет оказывает влияние на экономические и социальные процессы через соответствующие группы бюджетных отношений — доходы бюджета и расходы бюджета. Однако доходы и расходы бюджета выступают регулятором социально-экономических процессов не автоматически, а через осуществляемую государством бюджетную политику, являющуюся органической составной частью финансовой политики. При этом реализация целей и задач бюджетной политики происходит путем создания адекватного этим целям бюджетного механизма, который позволяет облечь объективно существующие отношения в организационные формы мобилизации доходов в бюджет и осуществления расходов. Бюджетный механизм определяет методы мобилизации доходов, виды доходов бюджета, порядок их исчисления и взимания, формы бюджетных расходов, принципы и порядок предоставления бюджетных средств, формы межбюджетного распределения и перераспределения средств. Доходы бюджета представляют собой часть бюджетных отношений, связанных с формированием фондов денежных средств, находящихся в распоряжении органов государственной власти и местного самоуправления. Основным назначением доходов бюджета является создание устойчивой финансовой базы для выполнения органами власти и органами местного самоуправления своих задач. Вместе с тем доходы бюджета выступают одним из важнейших методов государственного регулирования социально- экономических процессов  через установление форм финансовых взаимоотношений с субъектами хозяйствования, которые бы стимулировали устойчивые темпы экономического развития и рост накоплений. Используя те или иные формы бюджетных изъятий, государство влияет на совокупное потребление, перераспределяя денежные ресурсы между отдельными социальными группами, а также изменяет структуру накоплений субъектов хозяйствования. Основное назначение расходов – обеспечить  выполнение органами государственной власти и местного самоуправления возложенных на них функций и задач. Вместе с тем расходы бюджета могут оказывать активное воздействие на общественное воспроизводство. Бюджетные расходы выступают фактором, оказывающим влияние как на совокупный спрос, так и на совокупное предложение. Стимулирование совокупного предложения осуществляется через бюджетное субсидирование и бюджетное кредитование субъектов хозяйствования, через размещение государственных (муниципальных) заказов на поставку товаров (работ и услуг) для государственных нужд. При этом финансовая политика, направленная на стимулирование совокупного предложения, а значит, и производства валового внутреннего продукта, создает предпосылки для дальнейшего увеличения бюджетных расходов. Влияние расходов бюджета на совокупный спрос обеспечивается посредством прямых бюджетных инвестиций, социальных выплат нуждающимся категориям населения, финансирования производства общественных благ. Тем самым уровень бюджетных расходов свидетельствует о степени участия государства в экономической деятельности общества и в обеспечении общеэкономического равновесия.

Влияние бюджетных расходов на социально-экономические процессы осуществляется как через приоритетное финансирование отдельных отраслей экономики, определяющих перспективное развитие экономики, науки и научно-технического прогресса, так и через выбор адекватных форм бюджетного финансирования, нацеленных на повышение эффективности использования предоставленных бюджетных средств. Так, формы финансирования коммерческих организаций в виде субсидий, субвенций нацелены на предоставление средств для осуществления целевых расходов, при этом финансируются затраты, связанные в основном с расширением производства, его модернизацией, развитием наукоемких производств, промышленной инфраструктуры. Данные формы финансирования постепенно замещают применявшиеся ранее дотации на покрытие убытков коммерческих организаций, что, однако, не исключает их ограниченного использования для покрытия таких убытков, возникающих в связи в реализацией товаров или услуг по регулируемым государством ценам. Эффективность применения формы финансирования бюджетных учреждений в виде ассигнований на их содержание, предусматривающее покрытие всех затрат учреждения (и на текущее содержание, и на расширение деятельности), достигается только при условии обоснованного определения собственником заданий по предоставлению государственных (муниципальных) услуг, ориентированных на результаты деятельности (а не затраты), и применения научно обоснованных норм расходов. Перспективной формой бюджетного финансирования является предоставление бюджетных средств коммерческим и некоммерческим организациям в рамках целевых программ на конкурсной основе, что обеспечивает большую увязку выделяемых бюджетных средств с ожидаемыми результатами, заявленными на стадии бюджетного планирования.

При рассмотрении влияния муниципального бюджета г.Кудымкара на его развитие мы использовали корреляционный анализ. Мы выявили корреляционные связи между статьями расходов муниципального бюджета и тридцатью показателями социально-экономического развития территорий за 2010-2012 гг. Проведенный анализ выявил следующие тенденции: в целом практически все статьи расходов бюджета на прямую способствуют развитию города; имеются некоторые области деятельности, которые напрямую зависит от других статей бюджета, но прямо не связанные с ними. Например, статья расходов муниципального бюджета «Национальная экономика» влияет не только на развитие малого предпринимательства и инвестиций в основной капитал, но и на обеспечение здравоохранения медицинскими кадрами, рост строительства домов и на развитие культуры. Причем, развитие малого предпринимательства происходит в форме розничной и оптовой торговли, а не организации собственного производства. Кроме этого,  статьи расходов на «Здравоохранение» и «Культура» напрямую не влияют на развитие здравоохранения и культуры. Таким образом, рост расходов муниципального бюджета напрямую влияет на развитие территории.

Литература:

1. Грязнова А. Г., Маркина К. В. Финансы. М: Финансы и кредит, 2004.

2. Коротаев А. В., Малков А. С., Халтурина Д. А. Законы истории. Математическое моделирование развития Мир-Системы. Демография, экономика, культура. 2-е изд. М.: УРСС, 2007.

3. Территориальный орган Федеральной службы государственной статистики по Пермскому краю / permstat.gks.ru

 

К началу

 

Чеботкова А.Д.

Трудовая деятельность и безработица населения

С 1995 г. в практике отечественной экономики как и во всем остальном мире вместо понятия «трудовые ресурсы» стали использовать понятие «экономически активное население (рабочая сила»). Экономически активное население – это часть населения, обеспечивающая предложение рабочей силы для производства товаров и услуг. Численность экономического населения включает занятых и безработных. К занятым в экономике относятся лица, выполняющие работу по найму – за вознаграждение, а также приносящие доход работу не по найму, самостоятельно или с одним или несколькими компаньонами, как с привлечением, так и без привлечения наемных работников. В число занятых включаются и лица, выполняющие работу без оплаты на семейном предприятии, а также временно отсутствующие на работе из-за болезни, ухода за больным, ежегодного отпуска или выходных дней, обучения, учебного отпуска, отпуска без сохранения заработной платы по инициативе администрации и других подобных причин.

 

Таблица 1. Динамика экономически активного населения округа чел.

Территория

Годы

2005

2006

2007

2008

2009

Г. Кудымкар

16200

16750

16390

14800

16650

Гайнский район

7450

7450

7360

5670

6200

Косинский район

4000

4000

3930

3070

4100

Кочёвский район

5600

5600

5500

4780

4800

Кудымкарский район

10500

10700

10500

10890

12650

Юрлинский район

5100

5200

5100

4420

6200

Юсьвинский район

10150

10300

10110

9510

10500

Всего по округу

59000

60000

58890

53140

61100

Анализ табл.1 показывает, что численность экономически активного населения очень динамична, очень быстро реагирует на все сокращения или появления рабочих мест на предприятиях и в организациях. Так, с началом кризисных явлений происходили сокращения рабочих мест, поэтому часть трудоспособного населения отправилась за пределы округа. Однако в 2009 г. с появлением частных лесопилок, перерабатывающих сельскохозяйственную продукцию предприятий и пр., общая численность экономически активного населения во всех районах, за исключением Гайнского и Кочевского районов, несколько увеличилась. Численность занятого населения сократилось в 2,4 раза; наибольшее сокращение произошло в промышленности (более 8 раз), в 5 раз – в торговле, общественном питании, снабжении и заготовках; сельском хозяйстве – в 2,6 раза; произошел рост занятых в образовании, науке, культуре, искусстве в 10,2 раза, в здравоохранении, физической культуре и социальном обеспечении – в 2 раза.

В Коми-Пермяцком округе, как и в других регионах Российской Федерации, начался процесс безработицы. В Советском Союзе в первые годы его существования совершенно официально признавалась безработица, однако были организованы и функционировали биржи труда, занимающиеся учетом и трудоустройством безработных. Но с началом форсированной индустриализации биржи труда упразднили, считая, что безработица является порождением и следствием капиталистических отношений в экономике, а для социалистической системы хозяйствования она не свойственна. Наоборот, социалистическая система хозяйствования обуславливает нехватку трудовых ресурсов. На самом деле во многих районах существовала «скрытая» безработица, особенно в сельской местности. Например, сельский житель считался колхозником, даже если он работал один-два месяца в году. Фактически работа была лишь у тех колхозников, кто трудился на животноводческих фермах. Для остальных горячая пора начиналась с посевной (с мая месяца) и заканчивалась уборочной (в октябре месяце). Практически безработными являлись женщины в отдаленных лесных поселках, где на лесозаготовках работали отцы и мужья.

Таблица 2 Отраслевая структура занятости населения

Годы 1998 2009
Отрасли Численность, тыс. чел. % Численность, чел. %
Промышленность 11,3 20,3 548 2,4
Строительство 2,5 4,5 229 0,9
Сельское хозяйство 11,2 20,1 1798 7,7
Лесное хозяйство 0,9 1,6 1089 4,7
Транспорт 1,1 2,0 1040 4,5
Связь 1,0 1,8 615 2,6
Торговля, общественное питание, сбыт, снабжение, заготовки 5,1 9,2 419 1,8
ЖКХ, бытовое обслуживание 1,5 2,7 1288 5,6
Здравоохранение, физ. культура, социальное обеспечение 5,2 9,3 4355 18,7
Образование, наука, культура, искусство 1,6 2,9 6867 29,5
Прочие отрасли 5,4 9,7 5010 21,6
Всего 55,7 84,0  23258 100,0

Безработица – это социально-экономическое явление, которое существует даже в условиях полного использования экономически активного населения. Выделяют несколько видов безработицы. Фрикционная безработица охватывает работников, которые ищут или ждут получения работы в ближайшем будущем – это период между увольнением с одного места работы и поступлением на другое или возвращением на прежнее место. Такая безработица непродолжительна, она длится от одного до трех месяцев. Фрикционная безработица существует всегда, она неизбежна. Ее основу составляет естественное передвижение экономически активного населения между предприятиями, регионами и отраслями. Люди всегда будут стремиться сменить место работы с целью получения каких-то преимуществ: большую заработную плату, продвижение по службе, сокращение времени, проводимого в транспорте, более интересную работу и т.д. Существенной чертой фрикционной безработицы является то, что люди, ищущие работу, обладают необходимой квалификацией, профессиональной подготовкой и навыками. Структурная безработица вызвана действием научно-технического прогресса, существованием диспропорций в развитии отраслей, географическим распределением рабочих мест. Под влиянием научно-технического прогресса одни отрасли экономики постепенно отмирают, исчезают, в то же время появляются новые отрасли производства. Соответственно изменяется структура спроса на рабочую силу. Например, приобретение новой техники и технологии в лесной промышленности и в сельском хозяйстве приводит к сокращению потребности рабочих в указанных отраслях. Структурная безработица возникает также из-за изменений в географическом распределении рабочих мест. Рабочая сила медленно реагирует на изменение спроса. Так, с закрытием многих дошкольных, медицинских, культурно-просветительских учреждений, лесозаготовительных участков, с распадом значительной части колхозов и совхозов многие специалисты, потерявшие работу, вынуждены были либо переехать в другие регион, либо пройти переобучение и приобрести иную профессию. При этом поиск и получение новой работы требуют некоторого времени, наличия соответствующей информации, необходимой инфраструктуры – развитого рынка жилья, отсутствия препятствий при выборе местожительства (получение прописки, регистрации или вида на жительство). Важной чертой структурной безработицы является то, что квалификация и профессиональная подготовка безработных не полностью соответствуют существующему спросу со стороны нанимателей. Такая безработица составляет примерно от трех месяцев до одного года. Циклическая безработица вызвана спадом производства. Она затрагивает все сферы и отрасли. Безработица, вызванная спадом производства, может существовать в скрытой и открытой формах. Скрытая форма означает сокращение рабочего дня или недели, направление персонала в принудительные отпуска и соответственно уменьшение заработной платы. Открытая форма означает увольнение работника, полную потерю работы и соответственно дохода. При этом сокращение занятости затрагивает различные слои общества не в одинаковой степени. В первую очередь лишаются работы недостаточно квалифицированные работники, женщины. Высококвалифицированный персонал занят в отраслях, которые менее подвержены циклическим колебаниям, так как при оживлении экономической конъюнктуры уволенный работник может не вернуться на прежнее место, и фирме придется обучать новый персонал. Сезонная безработица возникает в результате изменения спроса на рабочую силу в зависимости от времени года. Она зависит от особенностей производства в сельском и лесном хозяйстве, в строительстве. Застойная безработица связана с избытком рабочей силы, перенаселением. Охватывает наиболее неподготовленную часть экономически активного населения. Это, как правило, разорившиеся крестьяне, бывшие домохозяйки, неквалифицированные рабочие и др. К безработным, применительно к стандартам Международной организации труда (МОТ), относятся лица 16 лет и старше согласно следующим требованиям: 1) срок действия трудового контракта истек или прерван, и они ищут оплачиваемую работу; 2) не имеющие занятия, заключившие контракт, но не приступившие к работе; 3) ранее не работавшие, а теперь ищущие работу; 4) уволенные временно или на определенное время без сохранения зарплаты. Возможность множественного толкования термина «ищущие работы» потребовало более четкого его определения, и к таковым причисляются: лица, регистрирующиеся на государственных и частных биржах труда; лица, занятые поисками работы; лица, занимающиеся организацией собственного дела; студенты и домохозяйки, желающие устроиться, но не имеющие возможности. Помимо этого, в рамках анализа уровня безработицы принято различать полностью и частично (вынужденные работать неполную рабочую неделю) безработные. Уровень безработицы определяется как удельный вес численности безработных в численности экономически активного населения. Большое число неработающих людей в обществе приводит к экономическим потерям и социальным потрясениям. Чтобы государство могло проводить эффективную экономическую политику, необходимо определить и оценить уровень безработицы. В годы социально-экономических преобразований уровень безработицы заметно возрос. В Коми округе уровень безработицы выше средних показателей Российской Федерации, Приволжского Федерального округа и Пермского края. Реальный уровень безработицы может быть значительно выше, так как, по данным из мировой практики, в государственную службу занятости обращаются в основном работники мало- и среднеквалифицированного труда.

 

Таблица 3 Уровень зарегистрированной безработицы в КПО в сравнении с другими регионами, %

Регион Год
1995 2002 2004 2006 2008 2010
Российская Федерация 3,2 2,1 2,6 2,3 2,4
Приволжский Федеральный округ 3,9 1,6 1,8 1,4 1,3
Пермский край 4,7 1,3 1,4 1,4 2,0 2,4
Коми-Пермяцкий округ 6,8 3,2 4,2 4,0 7,7 5,2
Г, Кудымкар 6,8 1,8 3,1 1,1 2,1 2,6
Гайнский район 10,3 6,8 3,6 4,5 12,8 5,7
Косинский район 4,0 3,5 3,7 3,6 7,4 4,5
Кочевский район 9,8 1,8 5,5 5,1 10,2 8,3
Кудымкарский район 4,4 2,3 3,1 2,4 4,1 3,5
Юрлинский район 2,1 1,5 3,2 3,8 8,8 4,6
Юсьвинский район 10,1 4,6 7,1 6,4 8,4 6,9

В Коми-Пермяцком округе за последние 5 лет небольшое снижение уровня безработицы сменялось резким ростом (Косинский, Кочевский, Юрлинский и Юсьвинский районы). В 2010 г. уровень безработицы был ниже среднеокружных показателя в г. Кудымкаре, Кудымкарском, Косинском и Юрлинском районах. Самая низкая доля безработных граждан отмечалась в г. Кудымкаре, но и она была выше в сравнении с 2007 г. в 2 раза, а с 2006 г. – в 3 раза. Наблюдается рост уровня безработицы в сравнении 2006 г. в Гайнском районе (более чем в 2 раза), в Косинском и Кочевском районах (почти в 2 раза). В итоге растет напряженность на регистрируемом рынке труда. Так, если в 2005 количество незанятых на 1 вакансию составляло 12,2 чел./вак., то в 2010 г. – 37,0 (в 3 раза).

Причинами явились обстоятельства, связанные с высвобождением работающих в сельскохозяйственных, дорожных, строительных предприятиях, с реорганизациями государственных и муниципальных организаций. Так, , в 2010 г. из 21219 чел., обратившихся в органы службы занятости Коми-Пермяцкого округа, признаны безработными 42,7 %. Трудоустроены 59,9 %, из них на постоянную работу – 23,7 %, на временную работу – 76,2 %, на общественные работы – 32,6 %. Служба занятости округа, учитывая социально-экономические особенности региона, ищет для активизации работы по трудоустройству безработных. В районах округа разработана дифференцированные программы для отдельных категорий граждан: программа содействия занятости безработных женщин; программа занятости молодежи в возрасте от 16 до 29 лет; программа содействия занятости безработных граждан, длительное время состоящих на учете; программа профессиональной реабилитации и содействия занятости инвалидов; программа организации трудоустройства несовершеннолетних в возрасте от 14 до 18 лет; программа поддержки безработных граждан в организации предпринимательской деятельности и развития самозанятости, выполнения общественных работ и др.

Таблица 4

Структура безработных по социальному положению в 2010 г., %

Структура безработных по уровню образования, 2010 г, %

женщины

50,5

высшее профессиональное

4,9

молодежь (16-29 лет)

27,7

среднее профессиональное

18,6

инвалиды

5,3

начальное

30

профессиональное

23,3

основное общее

22,2

не имеющие основного

1

Среди безработных граждан доля женщин составляет 50,5 %, доля молодежи – больше четверти (27,7 %). По уровню образования наибольший процент составляют граждане, имеющие начальное профессиональное, среднее общее и основное общее образование. Это объясняется тем, что в связи со спадом производства и даже закрытием многих предприятий безработными оказались неквалифицированные и низко квалифицированные рабочие. Специалисты с высшим, неполным высшим и даже со средним профессиональным образованием, если не находили работу по специальности, то выезжали за пределы округа, что является ещё одной причиной отрицательного сальдо миграции населения не только в 2010 г., но и в предыдущие десятилетия. На основе анализа данных можно сделать выводы: средний возраст безработных составляет до 35 лет; 88,7 % безработных имеют возраст от 20 до 49 лет, т.е. находятся в расцвете сил и творческих способностей. С целью снижения уровня безработицы и пополнения семейного бюджета в ряде районов (Юсьвинском и Коссинском) проводят выставки-продажи, на которых демонстрируются возможности надомного труда женщин, семинары по овощеводству «Что посеешь в мае, то в августе заработаешь» (г. Кудымкар, Юрлинский район).

По сравнению с другими регионами и Пермского края в Коми округе – самый низкий уровень занятости, и соответственно довольно высокий уровень безработицы, он почти в два раза выше среднероссийских и в три раза – краевых показателей. И более половины безработным округа не удается трудоустроиться в течение года.

image044

Рис.1 Распределение численности безработных по возрастным группам, %

 

Чуть более 3/4 населения Коми-Пермяцкого округа проживает в сельской местности. Село на современном этапе переживает не лучшие времена: прежние сельскохозяйственные предприятия распались, а фермерские хозяйства приживаются с очень большим трудом (их доля в общем объеме сельхозпредприятий составила 1 %). Поэтому в структуре безработных селяне составляют 84,8 %. Кроме того, трудоустройство сельских жителей осложняется ограниченным количеством постоянных рабочих мест. В связи с эти службы занятости предлагают такие формы деятельности, как самозанятость (народные промыслы), общественные работы и предпринимательство (развитие свиноводства, птицеводства). Однако и здесь возникают проблемы, связанные с реализацией готовой продукции из-за транспортной малодоступности. В условиях напряженной ситуации на рынке труда из всех активных методов регулирования ситуации, временное трудоустройство граждан, в первую очередь, на общественные работы относится к числу приоритетных направлений содействия занятости населения. Основными видами общественных работ являются благоустройство населенных пунктов, канцелярские работы в местных администрациях и военных комиссариатах, учреждениях архива и милиции, очистка зданий от снега, строительно-ремонтные работы, расколка и укладка дров, лесовосстановительные работы.

С целью содействия занятости молодежи проводятся окружные ярмарки вакансий для выпускников средних специальных учебных заведений и учебных заведений начального профессионального образования, получающие строительные профессии. В 2010 г. в работе ярмарок приняли участие 462 выпускника учебных заведений, 23 предприятия агропромышленного комплекса и продовольствия и 11 строительных организаций округа и Пермского края, которыми было заявлено более 240 вакансий. Большим спросом пользовались будущие ветеринары, агрономы, штукатуры-маляры, электрогазосварщики. Для решения проблем занятости выпускников учебных заведений округа функционирует «Банк молодого специалиста». В том же году службами занятости округа было заключено 165 договоров на организацию временной занятости подростков, в результате чего было трудоустроено 1672 несовершеннолетних гражданина. Продолжена практика создания временных рабочих мест для наиболее уязвимых подростков. Так, из общего количества трудоустроенных 107 чел. состояли на учете в инспекции по делам несовершеннолетних, 3 подростка – освобожденные из мест лишения свободы, 46 чел. – дети-сироты, 40 подростков – незанятых учебой и трудом, 491 чел. – из многодетной семьи, 185 подростков – из семей, где оба родителя безработные. Основные виды занятости сгруппированы по следующим направлениям: отряд милосердия – оказание помощи престарелым и одиноким людям; экологические бригады – благоустройство населенных пунктов, охрана окружающей среды, посадка зеленых насаждений; юный библиотекарь – ремонт книжного фонда; юный вожатый – организация детских площадок по месту жительства; зеленый патруль – охрана леса и лесофонда. Профориентация молодежи – один из приоритетных направлений работы специалистов-профконсультантов. Устойчивые тенденции обращения молодых людей в органы службы занятости, в частности за профориентационными услугами, свидетельствуют, с одной стороны, о наличии у них серьезных проблем, связанных с профессиональным самоопределением, трудоустройством, адекватной ориентацией на рынке труда, с планированием карьеры; с другой стороны, ролью профориентационных мероприятий. Требования к выбору у обращающейся в службу занятости молодежи стали более осознанными и взвешенными. Но этот выбор осуществляется уже после того, когда молодой человек получил негативный жизненный опыт от принятия самостоятельного решения, без учета своих способностей, склонностей и возможностей. Поэтому на основании накопленного опыта специалисты по профессиональной ориентации службы занятости для снижения степени вероятности неправильного профессионального выбора среди школьников, выпускников школ ведут активную борьбу по оказанию превентивных мер среди молодежи. Безработных направляют на профессиональное обучение с целью организации предпринимательской деятельности центры занятости. Профессиональное обучение проводилось по 49 специальностям в 12 образовательных учреждениях Коми округа и Пермского края. В общем числе направленных на обучение доля молодежи составляет 70 %, в том числе несовершеннолетние – 8 %, женщины – 45 %, инвалиды – 3 %, уволенные с военной службы, – 7 %. Из 456 человек, закончивших обучение, 91,4 % трудоустроились. Для безработных г. Кудымкара обучение проводилось в 5 образовательных учреждениях по 13 специальностям: пчеловод, овощевод, портной с навыками кроя, столяр-плотник-рамщик, парикмахер, фотограф, изготовитель изделий из бересты, отделочник по европейским технологиям, часовщик, столяр-мебельщик, косметолог, кассир-билетник.

Вместе с тем по-прежнему высокой остается продолжительность периода существования вакансий, так как помимо глубоких профессиональных знаний работодателями выдвигают дополнительные требования к претендентам: владение компьютером, опыт работы, владение смежными профессиями, возрастные ограничения. Квалифицированных специалистов высокого класса, в свою очередь, не устраивает оплата труда, ее несвоевременная выплата, условия работы. Не все предприятия предоставляют вакансии, а если предоставляют, то не в полном объеме: в связи с избытком рабочей силы на рынке труда работодатели имеют возможность самостоятельного отбора специалистов; из-за негативного мнения, сложившегося у работодателей в отношении граждан, состоящих на учете в органах службы занятости; из-за низкого образовательного и профессионального уровня безработных граждан; и по причине недостаточной информации об услугах службы занятости для вновь создающихся предприятий, частных фирм.

 

Таблица 5 Динамика профессионального обучения безработных, 2010 г., чел

 Район Направлено на обучение Закончили обучение Повторно обратились в службу занятости
Гайнский

65

52

Косинский

40

32

1

Кочевский

85

80

1

Кудымкарский

187

180

Юрлинский

44

43

Юсьвинский

77

69

1

Всего

498

456

3

К сожалению, улучшение ситуации на отечественном рынке труда может наступить лишь после выхода округа из кризиса и диверсификации отраслевой структуры его хозяйства в соответствии с внутренним спросом населения и требованиями общероссийского территориального разделения труда. Вместе с тем наличие на рынке труда определенного контингента безработных наряду со свободным рынком капитала – обязательное условие существования и развития рыночной экономики с элементами конкуренции.

 

Литература

Артоболевский С.С. Государство и кризисные территории в Российской Федерации. М., 2000.

Жеребин В.М., Романов А.Н. Уровень жизни населения. М., 2002.

Муниципальные образования Пермского края // Социально-экономические показатели. стат. сборник. Пермь, 2009, 2010.

Население Коми-Пермяцкого автономного округа: стат. сборник. Кудымкар, 2003 – 2010.

Основные показатели деятельности промышленных предприятий Коми-Пермяцкого автономного округа: стат. сборники. Кудымкар, 2002 – 2010.

Отчет об итогах работы Департамента Федеральной службы занятости населения по Коми-Пермяцкому автономному округу за январь-декабрь 2003,2006-2010. Кудымкар, 2010.

Регионы России. Социально-экономические показатели: стат. сборник. М., 2004, 2011.

 

К началу

 

 

 

Подосёнова Ю.А.

 

Этнокультурные контакты населения Пермского Предуралья в эпоху средневековья (на примере височных украшений)*

Ювелирные изделия  являются одним из самых информативных исторических источников по реконструкции этнокультурных контактов на определенной территории в какой-либо период времени. Одним из таких источников являются височные украшения с памятников Пермского Предуралья эпохи средневековья. Главным шагом по восстановлению контактов на основе анализа импортных предметов является выяснение и обоснование возможного места производства данного предмета, то есть его происхождения. При данном анализе возможно разделить импортные височные украшения из Пермского Предуралья на следующие хронологические группы и предполагаемые места их изготовления: для конца V – VII вв. характерны импортные височные украшения, предполагаемым местом изготовления которых были территории Средней Азии (Приаралье, Согд) и Северного Причерноморья, Южного Урала, неволинской археологической культуры; для конца VIII-X вв. –  височные украшения, происходящие с территорий салтово–маяцкой археологической культуры (украшения с привеской в виде удлиненного стержня); для XI-XII вв. –височные украшения, местом изготовления которых была Волжская Болгария (украшения с привеской – уточкой); для XII-XIV вв. – височные украшения, местом изготовления которых были Булгарский Улус Золотой Орды и Северо–Восточная Русь (украшения в форме знака вопроса, украшения с фигурной лопастью). Для восстановления контактов на основе местных изделий используется анализ их распространения на других территориях. На основе данного анализа распространение изделий Пермского Предуралья на другие территории, и время их появления там возможно представить следующим образом: на территории Ветлужско–Вятского междуречья изделия, местом производства которых являлось Пермское или Удмуртское Предуралье, появляются в период IX-XII вв. (калачевидные украшения, украшения с гроздьевидной привеской, проволочные украшения без привесок овальной, овально-подтреугольной, змеевидной форм); на территории Северного Предуралья – конец V-VII вв., VIII-XII вв. (украшения со свободно вращающейся привеской-бусиной, калачиковидные украшения, калачевидные украшения, украшения с гроздьевидной привеской); в памятниках ранних болгар и Волжской Болгарии – вторая половина VIII-XI вв. (украшения с гроздьевидной привеской, с привеской в виде конуса и полого шарика, калачевидные украшения, проволочные украшения без привесок); на территории Руси и Скандинавии – XI-XII вв. (калачевидные, с привеской в виде полого шара и конуса с зерно-сканным декором); на территории Зауралья и Западной Сибири – в VII – первой половине VIII века, X-XIV вв. (с вращающейся привеской, калачевидные, с привеской в виде полого шара и конуса); на территории Южного Урала – VIII – начало X вв. (с вращающейся привеской, калачевидные, с полым шариком и конусом, с гроздьевидной привеской); на территории неволинской археологической культуры в VI-VII вв. (украшения с вращающейся привеской).

Прежде, чем перейти к анализу направлений и характера этнокультурных контактов населения Пермского Предуралья в эпоху средневековья, хотелось бы отметить факт того, что большинство типов височных украшений, характерных для Пермского Предуралья, практически в равном количестве и синхронно появляются и на территории Удмуртского Предуралья (поломо-чепецкая археологическая культура). В результате зачастую не представляется возможным четко конкретизировать и локализовать место первоначального появления многих типов височных украшений. Необходимо отметить, что сходство материальной культуры этих территорий в эпоху средневековья распространяется не только на височные украшения, но и на многие другие предметы и черты материальной и духовной культуры, что обусловлено присутствием в той или иной мере единого этнического компонента с яркой и выразительной материальной культурой [10. С. 166-173]. Хотелось бы отметить, что, по мнению ряда ученых, ломоватовская и поломская археологические культуры составляли две части единой культурной общности [9. С. 45-51]. Таким образом, анализ височных украшений средневекового населения Пермского Предуралья доказывает наличие этнокультурных контактов, которые возможно условно поделить по направлениям: южное, северное, восточное, западное.

Южное направление. Как отмечают исследователи, воздействие с юга, продолжавшееся до русской колонизации, на население Среднего Предуралья  можно проследить ещё с эпохи раннего железного века [7. С. 45; 2. С. 187]. Однако характер воздействия мог быть разным – от торгово-обменных операций до этнических миграций населения. Появление в конце V – начале VII вв. на территории Пермского Предуралья калачиковидных височных украшений, выполненных в золоте и серебре с псевдозернью, иногда с инкрустацией из камня, прежде всего, следует связывать с приходом на данную территорию нового населения, оставившего курганные могильники.  На основе южных образцов появляются и местные типы украшений. О мощном южном культурном импульсе свидетельствуют не только калачиковидные височные украшения, но и другие изделия, происхождение которых связано с южными территориями [7. С. 48; 8. С. 116]. Появление новых изделий, не характерных для территории Пермского Предуралья, нового обряда захоронения учеными связывается с притоком на территорию Пермского Предуралья какой-то части степного кочевнического населения, ушедшего на север под натиском гуннской агрессии [4. С. 99-104]. Концентрация калачиковидных височных украшений на территории Южного Урала (Башкирия), в бассейне р.Сылвы (неволинская археологическая культура), вверх по р.Кама, в верховьях р. Чепцы (поломская археологическая культура), на Печере и в Повычегодье (Северное Предуралье) отражает основное направление этого культурного потока, как отмечает А.Г. Иванов, принесшего собой не только элементы этой культуры, но и упрочнившего связи Прикамья с югом через степи и предгорья Южного Урала [7. С. 48]. О дальнейших связях с южными территориями в конце VI – VII вв. свидетельствуют височные украшения со свободно вращающейся привеской. Вопрос о предполагаемом месте изготовления данных изделий остается открытым (Северное Причерноморье или Средняя Азия). Первоначально данные украшения попадали на территорию бассейна р. Сылва (неволинской археологической культуры), а уже затем – на территорию Пермского Предуралья. В это время характерно распространение кладов с восточным серебром, ближневосточных бус в результате торгового обмена [7. С. 59].  Таким образом, в период с конца V по VII вв. на территорию Пермского Предуралья попадают импортные височные украшения, в основном, в результате миграционных процессов. В данном случае основным ретранслятором импортных изделий могла выступать территория Южного Урала  (кушнаренковская и караякуповскеая культуры) [8. С. 116]. Интересно, что в VIII в. на этой территории появляются и прикамские височные украшения  – это гроздьевидные украшения, калачевидные височные, украшение с грушевидной привеской и зернью. Единичное количество их на этой территории, нахождение изделий одного типа на территории одного памятника может свидетельствовать о попадании украшений в результате каких-либо микро-миграций, так как в этническом плане между населениями этих территорий прослеживается этническое родство. Попадание на территорию Пермского Предуралья изделий, характерных для древностей неволинской археологической культуры V‑VII вв. может, прежде всего, объяснятся продвижением через эту территорию в Пермское Предуралье нового населения, оставившего курганные могильники, а также родственными этническими связями. Также тесные взаимные связи существовали между населением Среднего Предуралья и ранними булгарами, а затем – населением Волжской Болгарии. Эти связи также имели миграционный характер – в исследованиях доказано, что во второй трети IX в. носители ломоватовской, поломской, неволинской археологических культур приняли активное участие в формировании этноса и культуры волжских болгар, частично переселившись на Волгу, а  позднее территория Пермского Предуралья находилась в сфере политических и экономических интересов волжских булгар и множество фактов свидетельствует о пребывании булгарского населения на крупных городищах Пермского Предуралья  [3].

Западное направление. Из территорий западного направления особо необходимо отметить территорию Ветлужско-Вятского междуречья, где встречены некоторые типы прикамских височных украшений  в памятниках, датируемых IX-XII вв. [11, с. 99-100]. Одновременно появляются и другие предметы, свойственные населению Среднего Предуралья. Появление с IX века прикамских вещей, возможно связано с переселением на территорию Ветлужско-Вятского междуречья определенной этнической группы из напрямую из Среднего Предуралья, а в Х в. в марийском Заволжье в прибрежной части появляются первые булгарские поселения, например, Отарское селище. Их появление связано было, скорее всего, с началом активного функционирования Великого Волжского торгового пути, на котором создавались булгарские форпосты, заселявшиеся, в том числе, и выходцами из Среднего Предуралья. Вероятно, теми же причинами было вызвано появление отдельных групп прикамского населения на территории Руси и Скандинавии. О появлении на этих землях именно групп прикамского населения свидетельствуют находки в Приладожье, Белозерье, Ярославском Поволжье не только прикамских височных украшений, но и других прикамских вещей [10, рис. 6; 6, рис.19].

Северное направление. Характер попадания прикамских височных украшений на территорию Северного Предуралья также, вероятнее всего, связан с процессами переселения. В период с конца V – VII вв. с территории Пермского Предуралья на территорию Северного Предуралья могли попасть височные украшения в результате миграций небольших групп населения с территории Пермского Предуралья. Так, Р.Д. Голдина отмечает, что к концу V в. харинское население, достигнув верховьев р. Камы и верховьев р. Чепцы продвигается ещё севернее – на территории современной Республики Коми [5, с. 20]. В конце VIII – XII вв. на территории Северного Предуралья встречаются прикамские височные украшения в малом количестве. Малое количество, как отмечает Н.Б. Крыласова, характерно и для других категорий встреченных здесь прикамских изделий. Нахождение прикамских височных украшений в женских захоронениях или в жертвенных комплексах святилищ наталкивает на определенные выводы: во-первых, изделия появляются в результате переселения не групп населения, как в первый период, а людей в маленьком количестве, и, скорее всего, сюда привозили жен, которым и принадлежали упомянутые предметы, во-вторых – это были предметы, наиболее ценные и редкие, которые как самое дорогое, приносились в жертву. Такие же периоды проникновения в Северное Предуралье отмечаются исследователями и для других категорий прикамской материальной культуры [10].

Восточное направление. На протяжении длительного времени, начиная еще с эпохи камня, Уральский хребет не был непреодолимой преградой для людей, и в любые эпохи наблюдаются регулярные приливы групп Западно-Сибирского и Зауральского населения в Предуралье и наоборот. Прикамские материалы единично встречаются на территории Зауралья и Приобья до X века. Однако, примерно с Х в. ситуация меняется, на этой территории широко распространяются как прикамские височные украшения, таки и другие прикамские вещи (биконьковые шумящие подвески, флаконовидные пронизки, шумящие подвески-коробочки, металлические амулеты-ложки). Вероятнее всего, массовый прикамский материал свидетельствует об активном перемещении отдельных предуральских групп на восток. Вполне вероятно, что переселение жителей Среднего Предуралья на восток первоначально было вызвано экономическими причинами — охотой за пушниной, а с конца XI века возможно происходило переселение некоторой части прикамского населения за Урал.

 

Литература:

1. Архипов Г.А. 1973. Марийцы IX‑XI вв. (к вопросу о происхождении народа). – Йошкар-Ола: Мар. кн. изд-во. – 198 с.

2. Белавин А.М., 2000. Камский торговый путь: средневековое Предуралье в его экономических и этнокультурных связях. – Пермь: ПГПУ.

3. Белавин А.М., Крыласова, Н.Б., 2008. Древняя Афкула: археологический комплекс у с. Рождественск.– Пермь: ПГПУ. – 603 с.

4. Богачев А.В., 1996. К эволюции калачиковидных серег IV‑VII вв. в Волго‑Камье // Культуры степей Евразии второй половины I тысячелетия н.э.: сб. материалов конференции. – Самара: Сам. обл. ист.‑краев. музей. — С. 99‑114.

5. Голдина Р.Д., 2007. Основные этапы древней и средневековой истории  пермян Камско-Вятского междуречья // Пермские финны: археологические культуры и этносы. – Сыктывкар: ИЯиЛиИ Коми НЦ УрО РАН. – С. 13-27.

6. Голубева Л.А., 1979. Зооморфные украшения финно-угров // САИ. – Вып. Е1‑59. – 112 с.

7. Иванов А.Г., 1997. Этнокультурные и экономические связи населения бассейна р. Чепцы в эпоху средневековья. – Ижевск: УИИЯЛ УрО РАН – 308 с.

8. Иванов В.А., Крыласова, Н.Б., 2006. Взаимодействие леса и степи Урало-Поволжья в эпоху средневековья (по материалам костюма). – Пермь: ПФ ИИиА УрО РАН. – 163 с.

9. Казаков Е.П., 1991. Булгарское село XXIII вв. низовий Камы. – Казань: Татарское книжное изд‑во. – 176 с.

10. Крыласов, Н.Б., 2007. Археология повседневности: материальная культура средневекового Предуралья. – Пермь: ПГПУ. – 352 с.

11. Никитина Т.Б., 2002. Марийцы в эпоху средневековья (по археологическим материалам). – Йошкар‑Ола: МарНИИ. – 432 с.

*Материал подготовлен при поддержке проекта 045-М Программы стратегического развития ПГПУ

К началу

Аристова С.М.

Королев П.М.

Редюхин В.И.

 

Приложения концепции сетевого проектного мышления к перспективе развития Коми-Пермяцкого округа

 

Аннотация. Обсуждается приложения концепции «целостностного» сетевого мышления к обеспечению организации кросскультурной коммуникации. В ходе подготовки использовались материалы дискуссии на сайте, посвященном деятельности уральского экспертного клуба «Навигация» [3], дискуссий на всероссийском интернет портале Pedsovet.org [1], skype-обсуждения различных тем, связанных с подготовкой этой статьи. Приложения касаются организации подготовки модераторов билингвальных площадок сетевой коммуникации, концептуального проектирования новелл законодательного и юридико-правового характера на примере административно-территориальных единиц с особым статусом (АТЕОС).

Ключевые слова: сетевая коммуникация, подготовка модераторов, административно-территориальная единица с особым статусом, финно-угорские языки, «фингалькуляция».

Введение. Концепция сетевого проектного мышления задает тренды исследовательских и проектных направлений, которые могут быть интересны и лингвистам, и культурологам, и преподавателям, и историкам. Знакомство с инструментарием проведено  на практическом примере организации коммуникации в сети, назовем его «Протагонист». Один из авторов-участников сформулировал частную задачу организации коммуникации так: «1) Как найти ПУТЬ к ДРУГОМУ 2) Финно-угорская ГРУППА: face-to-face и parole-to-parole. Две темы, над которыми размышляю. В (1) схема Агу о взаимодействии двух пользователей интернета, схема / концепт «восьмиричного пути» В.И.Редюхина; в (2) особенности группы — экстерриториальность, многопадежность…» Используется метаинструмент, который мы описываем в другом месте в рамках разработки техники «фингалькуляции» (от finger палец и калькуляция – счисление).

 

«ЗНАКИ и СИМВОЛЫ в интерьере коммуникативной площадки» (пьеса) Инвариантом упорядочивания служит небольшой мнемонический текст (расширение известного определения места цвета в радуге): Просто («алеф») сегодня (Ø «пустое множество») каждый (красный, 0) охотник (оранжевый, 1) желает (желтый, 2) знать (зеленый, 3) где (голубой, 4) сидит (синий, 5) фазан (фиолетовый, 6) который (коричневый, 7) честен (черный, 8) будет (белый, 9). Этим восстанавливается ЦЕЛОСТНОСТНОСТЬ 12-ти «цветов спектрального сетевого анализа». На схеме 1 приводятся основные концептуальные идеи для развертывания последующего текста (без «прозрачного « «алеф»).

image046

Схема 1

 Фабула и интрига. Здесь и далее -: ВИР – В.И.Редюхин, Агу – Агу Виссель, ПМК – П.М.Королев. (9) ВИР поверил Агу и самоопределился (8) вместе с ним позицию Философа. (7) Агу отождествился с Ницше и ему наяву стал являться призрак духа Заратустры. За рамками материала остались и Плотин, и Делез, и Хайдегер, и даже прошлые тексты самого ПМК. Только лишь тема: 1. как дух становится верблюдом, 2. львом верблюд и, 3. наконец, ребенком становится лев. (6) Совесть и красота, как всегда, пристроились где-то сбоку. (5) Рамки становились многомерной нормой, а норма оказывалась одномерной (поэтому «круглой») рамкой. (4) Шизофренический целый (не путать с целостностным) образ витал в сознании «Я» (3), набравшегося окаянства дать всем сущностям свои собственных , его личные) имена («мы хотим всем рекордам наши звонкие дать имена!» — звучала, пришедшая на смену «Болеро» Равеля незабываемая советская песня. (2) Главным героем («протагонистом»….) выступал, конечно, Лев. Он и был назначен Автором в качестве носителя воли – замкнуть собеседника в своей пасти или обождать пока… Пока его воля распространялась только на его культурный прайд, все было нормально… Но как только лев, осознав себя царем зверей, попытался выстраивать под свою норму другие стада, его воля стала превращаться во власть знака (1) как указующего перста.. Власть как доступ к собственности, ресурсам ее поддержания и их перераспределению…. Первыми взбунтовались верблюды… Их вожак считал, что у него самого есть знак знания (1), когда прямо идти, а когда поворачивать налево или направо… Верблюд стал антагонистом… В итоге между ними грянул конфликт и трагедия развития… В неведении оказались только дети – верблюжонок Ромео и дочка льва Джульетта. Дети всегда символ (0) нескончаемого воспроизводства жизни на любом материале (Ø). Но и над ними висит знак (1) неумолимого рока, — пройдет несколько лет и выросшая и повзрослевшая львица начнет охотиться и на верблюдов тоже и при случае сожрет своего бывшего возлюбленного.

Мораль сей пьесы такова Верблюдов верблюдами, львов львами, детей  детьми, духов духами… делают люди… Придумывая их по своему образу и подобию и наделяя собственными чертами…. И происходит это воспроизводство НОРМ на коммуникативных площадках… Характерными приметами коммуникативных площадок (кросс-культурной коммуникации — ВИР) становятся следующие особенности: роль личности, защита от широко распространенных суждений. Весь этот сюжет, фабула и интрига создает возможности для удержания в таких коммуникативных площадках следующей альтернативной повестки дня.

Обоснование международного проекта: «Подготовка и работа модераторов площадок билингвальной сетевой коммуникации»

1) Финно-угорские языки по своему устройству и сложности наиболее подходят для становления сетей и сетевого сознания третьего тысячелетия. Я в этом убежден, а моя интуиция меня ни разу не подводила, я ей верю. Для недоверчивых могу обсудить помимо падежей еще и число времен и залогов в языках.

2) Для организации такой сетевой коммуникации необходима сеть коммуникативных площадок по сему ареалу проживания финно-угорских народов независимо ни от особенностей локальной территории, где они проживают,  ни от образа жизни или способов ведения хозяйствования, ни от организации управления-самоуправления… Проблема «лицом к лицу» в СЕТИ, — это проблема встречи языков и способов кросс-культурной коммуникации

3) Сама по себе такая кросс-культурная коммуникация не возникнет… Нужны как минимум два модератора, одинаково хорошо владеющих языками партнера. То есть модерация необходимо должна быть билингвальной.

4) Без рефлексивно-интерпретирующих схем при организации такой кросскультурной коммуникации не обойтись.

5) Необходимо заранее готовить и обучать пары (тройки) модераторов таких групп, организуя их обучение виртуально-реально.

Из этих предпосылок очевидна идея создания международного проекта «Подготовка и работа модераторов площадок билингвальной сетевой коммуникации». Заметим, что культура не бывает маленькая или большая. Она или есть, или ее нет.

Схема 2. Онтология, средства и организация становления СЕТИ финно-угорских и других народов в XXI веке

image050 

Почему эстонцы медленно говорят? И решение принимают медленно…. Все дело в сложной организации и устройстве самого эстонского языка. Пока ментальная машинка переберет все различные варианты принятия решения (а половину из них занимают этические и эстетические, связанные с Совестью) много времени во внешнем мире пройдет… Зато решение может быть безукоризненным и сводящим риски к минимуму… Сравним с русским языком, в котором только три времени, и используются два залога глаголов — действительный («я делаю») и страдательный («со мной делают») [см. приложение 1] и два вида глаголов — совершенный и несовершенный (это два разных понятия нормы). Несоверше́нный вид обозначает действие в его течении, без указания на границу действия (отвечает на вопрос что делать?) (выбирать, рисовать, петь). Соверше́нный вид обозначает действие, ограниченное пределом (отвечает на вопрос что сделать?) (выбрать, нарисовать, спеть). Однако существуют глаголы, не имеющие парных форм другого вида: принадлежать, разгуливать (только несовершенный вид); грянуть, зашагать, очутиться (только совершенный вид). Есть глаголы, совмещающие значение несовершенного и совершенного вида — двувидовые глаголы (велеть, обещать, ранить), «выбор» — «выбирать» или «выбрать», «сопротивление» — только «со-противляться». Нет глагола «сопротивиться», но есть несовершенного вида глагол «противиться» и совершенного воспротивиться; oppose (d) , object (to); (сопротивляться) resist [-‘zɪ-] (d) , stand up (against); set one’s face (against), «одиночество» — вообще не имеет собственного глагола, «жертва» — «жертвовать» — даже и не знаю, к какому виду отнести — к двувидовым что ли? Так что с глаголами в синкретичном русском языке большая путаница. И потенциальное ограничение на множественность представлений о времени.

Не лучше дело сегодня обстоит в русском и на более «мелком», но фундаментальном уровне формирования сознания, — с азбукой. Из неё удалили символическую составляющую из первоначальных 33 буквы, два в пятой плюс обрамляющая 32 +1. — «аз»-«буки»-«веди» и оставили одни знаки- «алфавит» То есть то, что само поведет тебя дальше к мышлению. А то, чем мы не управляем сами, — управляет нами самими.

 image052

Схема 3. Код древнерусской азбуки, 33 буквы

 

Гораздо проще, но удобнее для пользования в простых ситуациях («ноу проблем!») устроен западный «алфавит» — он содержит 26 букв (5х5 плюс обрамляющая)

image054

Схема 4. Код западноевропейского алфавита, 26 букв

При подготовке и затем работе двух модераторов в одной билингвальной группе (например, в паре с русским языком — в других странах пары могут быть и с английским, и с немецким, и с французским…) финно-угорские языки вберут в себя потенциальную структурированность русского с использованием схем как ускорителей мышления, а транслируют «на встречных потоках» в русский — этическую составляющую , встроенную в финно-угорские языки. Вот и встретятся «лицом к лицу» — люди, языки и культуры…

Приложение концепта сетевого проектного мышления к раскрытию содержания нового вида автономии — АТЕОС. П.А.Ромашов в [2] отмечает, что в связи с объединительными процессами в Российской Федерации «возник новый вид автономии – автономный округ, не являющийся субъектом Федерации … или разновидность национально-территориальной административной автономии». Федеральными конституционными законами «закреплено понятие «особый статус», но оно не раскрывается» [2:14]. П. Ромашов говорит также и о том, что «существенной чертой конституционно-правовой природы административно-территориальной единицы с особым статусом следует принять ее генетическое родство с автономными округами, прекратившими свое существование в качестве субъектов РФ» [2:15]. Пока конституционалисты ищут консенсус, попытаемся средствами сетевого проектного мышления «раскрыть» содержание концепта так называемой «административно-территориальной единицы с особым статусом».

Здесь мы обращаемся к восьмому столбцу концептуального тезауруса [1], в котором мы обнаруживаем следующее: выбор среди ситуаций выбора, слово как норма, всеобщее (как тип отношения часть-целое), воля, норма (как форма активности), тороид Мебиуса (конструкт), непредставимое (статус бытия), нормотворчество (как базовый метапроцесс), сеть (как вид пространства), полилог (структура коммуникации), космос (как стихия природы), законодатель (как социальная роль), ценность (как единица проектирования) и многое другое, а также «автор» и «самоопределение по позиции» (см. схему 1). АТЕОС таким образом проектируется как работа с этим «фиолетовым столбцом», или большим пальцем правой руки в технике фингалькуляции В.И.Редюхина. Перекинем этот модус в левую руку и произведем исчисление. В результате получим:  в результате получим: РИС и толкования отраженного (справа-налево) как некий бэкграунд юридико-правовой работы. Этот  бэкграунд очень важен при организации работы сетевой группы законодателей и юристов по разработке федерального конституционного закона об АТЕОС.

Заключение. Устройство, этнические и национальные  особенности  индивидуального и общественного сознания, отраженные в языке и речи, «неразрывно-неслиянно» связаны со способами организации коммуникации, культурными кодами,  бытом и традициями,  способами хозяйствования, регионально-территориальным расселением, организацией социально-политической жизни,  формами управления и регулирования и т.д.  Сознание ровно в такой же степени обуславливает бытие, в какой бытие определяет сознание.

Таким образом «сложностность» (термин В.И.Аршинова и Делеза) устройства языков народов финно-угорской группы, многообразие падежей, времен, залогов и т.д.)   оказывается в нынешний момент адекватна «сложностности»   устройства современного сетевого социально-экономического, социльно-культурного  и социально-политического мира  человека. В то же время, для удержания «целостностности» представления и многообразия всех аспектов коммуникации требуется фигура «протагониста», — профессиональная позиция «модератора» как организатора кросскультурной коммуникации. Задача подготовки таких модераторов для организации сетевой коммуникации в реале и виртуале сети представляется актуальной. Она, в свою очередь,  требует разработки  содержания и сетевых дистанционных форм обучения билингвальных модераторов.

Приложение

Зало́г — глагольная категория, которая выражает отношение действия к субъекту (производителю действия) и объекту действия (предмету, над которым действие производится) с основными именными частями предложения — подлежащим и прямым дополнением (т. н. диатезу).

Основные типы залогов

1. Актив (действительный залог) — прямой залог в номинативных языках.

2. Эргативный залог (эргативная конструкция) — прямой залог в эргативных языках, являющийся зеркальным аналогом актива.

3. Пассив (или страдательный залог) — показывает «претерпевание» объектом какого-либо действия («Письмо пишется мной.»). Он также может обозначать и результат такого действия («Письмо написано мной»). В некоторых языках (в филиппинском, японском и др.) процессу пассивизации может подвергаться не только прямое дополнение, но и, к примеру, косвенный объект или обстоятельство. Пассив является самым важным косвенным залогом т. н. номинативных языков (русский, английский, латинский, древнегреческий и многие другие).

3. Антипассив — важнейший косвенный залог в эргативных языках, являющийся «зеркальным» аналогом пассива. Показывает самодостаточное действие субъекта или состояние, наступившее в результате такого действия (в русском языке этому соответствуют конструкции типа: он упился пивом, он наелся пирогами и т. д.).

4. Рефлексив (или возвратный залог) — отображает тождество между объектом и субъектом (аналог в русском: «Он одевается.»).

5. Реципрок (или взаимный залог) — отображает симметричное отношение между участниками сложного процесса. В этом случае участники попеременно выступают объектами и субъектами какого-либо действия (аналогичные ситуации выражаются русскими глаголами «встречаться», «обниматься» и пр.).

6.Социатив (или кооператив, или совместный залог) — выражает отношение кооперации между субъектами, совершающими какое-то действие (в русском: «Они сотрудничают.»). Встречается в монгольском языке.

7. Медий (или средний, или медиальный залог) — обозначает действие, сосредоточенное на субъекте, в то время как объект этого действия не важен. (Аналогом в русском могут служить конструкции с глаголами «ругаться», «кусаться» и пр.). Этот залог есть в древнегреческом языке.

8. Имперсонал (или безличный залог) — показывает, что позиция подлежащего не занята. Отсутствие в позиции подлежащего субъекта действия позволяет сблизить имперсонал с пассивом.

9. Каузатив (или фактив, или побудительный залог) — означает, что в позиции подлежащего стоит причина действия, а в позиции прямого дополнения субъект основного действия. В русском языке представлена лишь одна, словообразовательная, разновидность синтетического каузатива — т. н. трансформатив, имеющий значение «делать таким-то».

10. Декаузатив — отображает значение, обратное каузативу. В этом случае, неясно, «находится ли причина действия вне субъекта и известна ли она». В русском такой смысл часто имеют конструкции с глаголами «печалиться», «отправиться», «катиться» и т. п.

11. Аппликатив — этот залог вводит (обычно в позицию прямого дополнения) дополнительного участника действия. В русском встречаются конструкции (к пр. «иду себе», «пишу себе»), являющиеся своего рода зачаточным аппликативом

Литература:

1. XIII Всероссийский интернет-педсовет от августа 2012 до августа 2013. – URL: http://13.pedsovet.org/

2. Ромашов П.А. Конституционно-правовая природа административно-территориальных единиц с особым статусом в составе вновь образованных субъектов Российской Федерации // Проблемы в Российском законодательстве. – 2011.- № 1. – сс.14-18

3. Сайт, посвященный деятельности Уральского КМД-сообщества «Экспертный клуб развития «Навигация», URL: http://navigo.su/

К началу

Чудинов Э. А.

Число Данбара в решении задачи социальной категоризации

Этническая идентификация является частным случаем социальной категоризации. Механизм стереотипизации (категоризации) предполагает отнесение воспринимаемого человека к одному из известных субъекту типов людей. В процессе социализации человек учится классифицировать познаваемых людей, относя их к разным категориям на основе сходства и различия. У воспринимающего в прошлом, как правило, формируются обобщенные представления о познаваемых им людях (возрастные, этнические, профессиональные и прочие стереотипы).

Социальная категоризация — это когнитивный процесс упорядочения индивидом своего социального окружения пу­тем распределения социальных объектов (в том числе окружающих людей и себя са­мого) по группам (категориям), имеющим сходство по значимым для индивида крите­риям.  Если учесть, что имеются ограничения на количество постоянных социальных связей, которые человек может поддерживать.  Поддержание таких связей предполагает знание отличительных черт индивида, его характера, а также социального положения, что требует значительных интеллектуальных способностей. Лежит в диапазоне от 100 до 230, чаще всего считается равным 150. Это число называют числом Данбара, которое основывается на оценке развития человеческого мозга. Согласно Робину Данбару, чем больше группа, тем больше времени каждому её члену необходимо затратить на поддержание социальных связей. Каждая особь обязана заниматься «грумингом» с каждой особью. Очевидно, что сам индивид должен выделять и себя в группе, т.е. провести вначале самоидентификацию, а затем и сообщить о себе, относя себя к тем или иным категориям, чтоб помочь членам группы в категоризации. Должна иметься возможность категоризировать группу из 100-230 человек. Для отнесения лица к той или иной группе, необходимо выполнять логическую операцию сравнения, результатом которой является либо истина, либо ложь. Для определения, этого количества раз сравнения можно вычислить логарифм числа по основанию 2, т.е. для интервала от 100 до 230 получим 6,64-7,85, а для 150 – 7,23. Для удобства использования возьмем целое значение 7, т.к. это число операций сравнения. Это также значит, что для кодирования в двоичной системе значимых для человека отличительных черт индивида, его характера, а также социального положения вполне достаточно 7-8 бит.

Для того чтобы действовать эффективно в социальной группе необходимо знать с кем взаимодействуешь, т.е. необходимо различение субъектов отношений, чтоб достичь понимания и интерпретации поведения друг друга. Для того чтобы группа людей действовала сплоченно она должна использовать для общения одинаковые смысловые пространства. Если в группе появляются различные смысловые пространства, то категоризация (упорядочение социальной реальности)  происходит по-разному, что усиливает взаимное непонимание. То как происходит категоризация, является частью смыслового пространства. В одной группе обращают внимание на одни признаки различения, а в другой на другие. Для социального взаимодействия люди используют язык, который естественным образом служит инструментом категоризации принятым в большой социальной группе  (обществе), т.е. язык должен обладать свойствами для обеспечения категоризации, а именно позволяет обозначать свое место и место других в социальной группе.

Современное общество насчитывает гораздо больше людей, чем число Данбара и тем ни менее имеет место некоторая стабильность его существования. Это достигается благодаря замещению индивидуалистических элементов социального взаимодействия на групповые элементы (социальные организации).  Социальные организации также категорируются как и личности, но представляют некоторый групповой (общественный)  интерес, т.е. благодаря ним выстраивается социальная иерархия. Выстраивание социальной иерархии возможно при условии признания авторитета соответствующих социальных организаций (суда, законодатели,  дирекция организации, где человек трудится и др.). Человек так же и сам может участвовать в категоризации его другими людьми, и нет ничего проще, чем признать себя представителем какого-либо этноса, и сообщить об этом окружающим, но это также означает принять на себя некоторую социальную роль как представителя этноса.

К началу

Власова В.В.

Репрезентация «традиционных праздников» в научных публикациях и  СМИ (на примере празднования дня Св. Параскевы Пятницы у коми-зырян)

 

На Русском Севере еще в конце 1920-х гг. «одним из  самых  популярных»  весенних праздников  являлась  Девятая  пятница от Пасхи. Известно,  что этот  день  отмечался и у коми-зырян, территория проживания которых входила в состав Архангельской и Вологодской губерний России (вымских, прилузских, сысольских, удорских). Традиция празднования девятой пятницы не прекратила своего существования в советский период, хотя и претерпела значительные изменения. Наиболее устойчивыми оказались ритуалы, связанные с индивидуальными обетами и поминовением усопших. С начала 1990-х гг. можно говорить о «возрождении» религиозных традиций, в том числе связанных с празднованием Девятой пятницы и почитанием икон Св. Параскевы. Благодаря публикациям (научным, научно-популярным) сведения о праздновании дня Св. Параскевы получают широкую известность (районную, республиканскую). Цель предлагаемого доклада – обозначить особенности репрезентации праздника Параскевы на страницах местных печатных изданий и сети Интернет, выявить основные смысловые акценты «образа праздника», динамику его развития. Несмотря на различие стиля и жанра публикаций о празднике Св. Параскевы, их ключевым моментом является описание обрядовых действий, которые наиболее ярко передают его специфику (молебен у ели, омовение икон, прохождение под иконой). Представленные публикации дают возможность убедиться, что исследователи, журналисты и представители властных структур различно трактуют возможность использования символического потенциала праздника. Последние рассматривают его с практической точки зрения, как явление или объект, который может повысить привлекательность территории. Тогда как для исследователей и части журналистов важна его «духовная» составляющая, его восприятие локальным сообществом (его роль в формировании локальной идентичности). Представленные примеры наглядно демонстрируют  воздействие СМИ не только на знание конкретных людей о происходящих событиях, но и их влияние на систему коллективных и индивидуальных ценностей, на общественные и личные практики.

К началу

 

Чураков В.С.

О перспективах изучения старейших удмуртских родов — выжы

 

В дореволюционном удмуртском обществе важную роль играли социальные институты, основанные на генеалогическом родстве. Практически все удмурты вплоть до начала XX в. могли очертить не только круг своих ближайших кровных родственников, происходящих от одного известного общего предка по мужской линии, но и указать на свою принадлежность к гораздо более широким и древним генеалогическим объединениям, о времени жизни основателей которых сами удмурты, в подавляющем своем большинстве, даже не имели представления. Независимо от широты и глубины охвата родственных связей, наиболее общим термином для обозначения патрилинейных генеалогических родов служило слово выжы, этимологически связанное с понятием выжы ‘корень; основание’. Для обозначения более узкого круга кровных родственников могут употребляться слова бöляк ‘сосед; родственник’, бече ‘сосед; родственник’ (оба являются булгарскими заимствованиями). В отдельных говорах вместо общеудмуртского выжы пользуются заимствованными у соседних народов словами – род, нэсэл, зат. С этимологической точки зрения русскому род (> родить) точно соответствует удмуртское ч:ыжы, которое ныне самостоятельно не употребляется и присутствует как элемент в слове ч:ыжы-выжы ‘род; родня; свойство’ (сравни с сохранившимся в коми языке глаголом чужны ‘родить’, в основе которого общий с удмуртским ч:ыжы прапермский корень). Подробнее см.: [1:69, 312]. Уже составителем первого списка удмуртских слов немецким исследователем на русской службе  Д.Г. Мессершмидтом (1726 г.) в качестве эквивалента латинского слова gens ‘род’ приводится удмуртское wyshi [2:50, 96]. «Сочинения, принадлежащие к грамматике вотского языка» (1775 г.) отметили как исходное, так и производное значение слова выжи – ‘корень’ и ‘родный’ [3:25, 37]. Первым в научной литературе о разделении удмуртов на генеалогические роды («поколения» – «Stämmen») написал И.Г. Георги. В частности, в отношении компонента Пельга (у Георги – Balgi / Балги В.Ч.), часто встречающегося в составе названий ряда деревень, он совершенно справедливо отметил, что это ничто иное, как  имя удмуртского генеалогического рода [4:52;  5:55]. Впрочем, о внутриэтнической структуре удмуртов, как о специальной научной проблеме, требующей своего изучения, впервые четко было заявлено лишь в 1865 г. Н.Н. Блиновым, который справедливо полагал, что изучение удмуртских генеалогических родов даст ключ к освещению истории удмуртского народа [6]. В последующем, к проблеме удмуртских родов обращались многие исследователи этнографии удмуртов (Н.Г. Первухин, Г.Е. Верещагин, И.Н. Смирнов, П.М. Сорокин, П.М. Богаевский, М.Г. Худяков и др.). В силу ряда обстоятельств, на которых мы подробно останавливались в своих работах [7; 8], в XX в. произошел отход от рассмотрения старейших удмуртских родов в качестве генеалогических патрилинейных объединений и, вопреки данным этнографии, был развит ошибочный тезис Н.Г. Первухина о якобы существовавшем у удмуртов счете родства по материнской линии. В конечном итоге, это привело к формированию целой «концепции» (нами называемой «воршудной теорией»), согласно которой, еще относительно недавно у удмуртов существовали «матриархальные» тотемические рода (sic!).  В наиболее законченном виде эта концепция представлена в работах М.Г. Атаманова.

К числу старейших удмуртских родов-выжы мы относим удмуртские генеалогические объединения, названия которых образованы в соответствии с антропонимической моделью: имя или прозвище предка + патронимический суффикс —а, восходящий к общепермскому суффиксу собирательной множественности —а и типологически схожий, например, со славянским —овичи (срав. Рюриковичи) и германским -ing (срав. Karoling) [8]. Для наглядности приведем названия ряда удмуртских родов-выжы, где эта модель проявляется наиболее очевидно: Удэг-а (в основе удмуртский мужской антропоним Удэг), Укан-а (в основе удмуртский мужской антропоним Укан), Юбер-а (в основе удмуртский мужской антропоним Юбер). Анализ состава мужских имен (в большинстве своем собственно удмуртских, с включением ряда заимствованных тюркских и русских антропонимов), легших в основу названий соответствующих родов, а также угасание вышеописанной антропонимической модели к XVIII столетию, позволили нам предположить, что время рождения основателей старейших удмуртских генеалогических родов-выжы укладывается в пределах конца I тыс. н.э. – XVII-го в. [9]. Учитывая миграции удмуртов и характера их расселения в Вятско-Камском регионе в X–XVII в. [10], представляется возможным распределить некоторые из старейших удмуртских родов-выжы по нижеследующим четырем группам. При этом, на данном этапе исследования мы придерживались практически универсального и очевидного критерия для изучения расширяющихся популяций – чем больше генеалогический род и чем шире расселены его представители, тем он древнее.

Первая группа (конец XVI–XVII в.). К ней мы относим те удмуртские рода-выжы, о появлении которых в указанный период свидетельствуют либо непосредственно письменные источники, либо представители соответствующих родов к началу XVIII в. проживали в крайне незначительном числе населенных пунктов (буквально 1–2). К таковым родам-выжы относятся: Апъя, Венья, Гожна, З:анка, Пупъя, Удэга, Укана, Санья, Ташъя, Чудна, Чуйа, Юбера. Список может быть пополнен.

Вторая группа (не ранее середины XV в.). В нее мы считаем возможным включить те удмуртские рода-выжы, которые: а) были образованы переселенцами на Вятку из Казанского ханства. Имена некоторых из них отразились в ойконимах, названия которых или производные от них встречаются в документах XVI – начала XVII в. Представители данных родов активно расселялись, прежде всего, по территории Каринского стана (в бассейне Чепцы). К таковым можно отнести рода: Бигра, Бöня, Вортча, Кушъя, Порга, Пöбъя; б) по территории расселения удмуртов в пределах Арской дороги Казанского уезда самым ранним из дошедших до нас является перечень удмуртских населенных пунктов, датированный 1710 г. В нем у значительной части селений присутствует указание на родовую принадлежность жителей. Учитывая это, во вторую группу мы предлагаем включить те рода, представители которых к началу XVIII в. проживали в нескольких компактно расположенных в одном регионе селениях, образуя так называемый выл – территорию расселения представителей отдельного рода. Укажем следующие рода-выжы, которые могут быть отнесены к данной группе: Бия, Вамъя, Кибъя, Кöпка, Мöнья, Подга, Тукля. Список может быть пополнен.

Третья группа (не ранее XIII в.). В нее, безусловно, следует включить те рода-выжы, представители которых основали в конце XV в. первые удмуртские погосты на Вятской земле (в удмуртских названиях этих погостов отразились соответствующие родовые имена). При этом на своей исторической родине (низовья Вятки) они не имеют значительного числа селений. Таковыми являются удмуртские рода-выжы Дурга, Сюра, Чабья, Чола.  Начиная с XIII в. (согласно выводам археолога А.П. Смирнова [11. С. 184]) удмурты приступаю к освоению практически незаселенных до этого территорий по рр. Кильмези и Вале. Учитывая это, считаем возможным включить в третью группу также рода-выжы, представители которых по данным на начало XVIII в. проживали в бассейнах указанных рек (а также среднего течения р. Иж) в значительном числе селений, сконцентрированных в нескольких вылах. К таковым можно отнести рода-выжы Бöдья, Ж:ыкья, Какся, Можга, Дöкъя, Шудья и, вероятно, некоторые другие.

Четвертая группа (ранее XIII в.).  Сюда мы относим те рода-выжы, члены которых к началу XVIII в. зафиксированы в наибольшем числе населенных пунктов, сконцентрированных в нескольких вылах в различных регионах проживания удмуртов. При этом исходные районы расселения представителей этих родов тяготеют к первоначальной территории расселения удмуртов в низовьях Камы. Под эти критерии попадают, прежде всего, такие рода-выжы, как Пельга, Юмъя, Уча. Вполне возможно, что их корни могут восходить к генеалогическим объединением прапермян, непосредственных предков удмуртского народа, мигрировавших в конце I тыс. н. э. со своей пермской прародины [12] в низовья Камы.

Представленные здесь выводы – лишь первые наброски к решению проблемы хронологии появления отдельных удмуртских генеалогических родов-выжы. Однако уже сейчас можно сказать, что ее изучение неизбежно приведет к необходимости решения и другой не менее важной проблемы, а именно попытке установления генеалогических связей непосредственно между самими старейшими удмуртскими родами-выжы. Здесь невозможно будет обойтись без обращения к методам набирающей популярность генетической (молекулярной) генеалогии, позволяющей на основе анализа ДНК Y-хромосомы установить реальные генеалогические связи по мужской линии и определить примерное время жизни общего предка членов того или иного патрилинейного генеалогического объединения.

Литература и источники

1. Лыткин В.И., Гуляев Е.С. Краткий этимологический словарь коми языка. М., 1970.

2. Напольских В.В. Удмуртские материалы Д.Г. Мессершмидта. Ижевск, 2001.

3. Сочинения, принадлежащие к грамматике вотского языка. СПб., 1775.

4. Georgi J.G. Beschreibung aller Nationen des Russischen Reichs, ihrer Lebensart, Religion, Gebrauche, Wohnungen, Kleidung und ubrigen Merkwurdigkeiten. V. 1. St. Petersburg, 1776.

5. Георги И.Г. Описание всех в Российском государстве обитающих народов, также их житейских обрядов, вер, обыкновений, жилищ, одежд и прочих достопамятностей. Ч. 1. СПб., 1776.

6. Блинов Н.Н. Инородцы северо-восточной части Глазовского уезда (Дополнение к статьям о Карсовайском приходе) // Вятские губернские ведомости. 1865. № 63. С. 242–243.

7. Чураков В.С. К критике воршудной теории // Финно-угроведение. Йошкар-Ола, 2003. № 2. С. 3–18. URL: http://www.udmurtology.narod.ru/library/

8. Чураков В.С. Происхождение названий удмуртских родов // Linguistica Uralica. Tallinn. T. XLI. 2005. № С. 43–57. URL: http://www.udmurtology.narod.ru/library/

9. Чураков В.С. Хронология возникновения удмуртских генеалогических родов-выжы (к постановке проблемы) // Материальная и духовная культура народов Урала и Поволжья. Глазов, 2013. С. 225–233.

10. Чураков В.С. Расселение удмуртов в Вятско-Камском регионе в X–XVI вв. // Иднакар: Методы историко-культурной реконструкции. Ижевск, 2007. № 2. С. 79–100. URL: http://www.udmurtology.narod.ru/library/

11. Смирнов А.П. Памятники феодального строя среди удмуртов (IX–XIII вв.). Отчет археологической экспедиции по изучении. Реки Валы // Записки Удмуртского научно-исследовательского института социальной культуры. Вып. 7. Ижевск, 1937. С. 177–195.

12. Белых С.К. Проблема распада прапермской языковой общности. Ижевск, 2009.

К началу

Пислегин Н.В.

Конфликты между этно-сословными группами Удмуртского Прикамья в середине XIX в. и в первые пореформенные годы

 

Советской этнографической наукой относительно в недавнее время при всемерной поддержке «партии и правительства» создавался конструкт «советский народ». В 1980-е гг. он ушел в прошлое, вскоре, в том числе в волне национальных движений исчез Советский Союз. Сегодня, уже в рамках Российской Федерации, опять можно говорить о нестабильности в сфере межнациональных отношений. Определенные ее признаки можно отметить и на территории, казалось бы, относительно благополучной в этом отношении Удмуртской Республики. Вместе с тем, возможно, аналогии с современной ситуацией можно видеть и в прошлом. При обращении к менталитету удмуртского народа, среди прочего, принято подчеркивать его миролюбие, доброжелательность, стеснительность «до робости» [1:24]. Существует пословица: «Ӟуч — гондыр, бигер — кион, удмурт — сяла» («Русский — медведь, татарин — волк, удмурт — рябчик»). Архивные источники также могут назвать удмуртов «по природе трусливыми и вместе с тем до глупости осторожными» [2:Л.279,286–287об.]. Но они же могут привести пример, опрокидывающий подобное мнение. Точнее, удмурты прямыми действиями, зафиксированными в документах, могут неожиданно (или вполне ожидаемо?) громко заявить о себе. Так, 28 августа 1860 г. нарушилась достаточно размеренная предреформенная жизнь нашего края. В этот день жители трех волостей (Большенорьинской и Бурановской волостей Сарапульского уезда и Ильинской волости Елабужского уезда), собранные сельскими старостами и выборными «под видом понятых», общей численностью более 700 человек окружили д. Агрыз, вошли в нее «большой толпой» и произвели самосуд над 13 ее жителями, обвиняя их в воровстве лошадей и скота. Первоначально, правда, пытались действовать «официально»; имело место обращение к агрызскому волостному голове о сборе понятых. Однако почти сразу десятники и сотник, должные выполнить это поручение, стали избиваться. Раздавались угрозы повесить следственного пристава «на елке», крики, что надо бить богатых и они выдадут воров. Один из предводителей, житель д. Кваскашур Данило Алексеев (Кондрашка) утверждал, что имеется бумага от начальства на избиение татар. Согласно свидетельству агрызского волостного головы А. Абдул-Латыпова, попадавшихся на улице татар «жестоко избили и оставили в более опасном положении, чем они найдены при свидетельстве г[осподами] земским исправником и окружным начальником, так как к поправлению их здоровья  были приняты тотчас  всевозможные домашние меры и средства». Имели место и случаи откровенного грабежа. В частности, согласно показаниям А. Нигматуллина, его, возвращавшегося из лавки домой, избили, а затем некий удмурт Наум из д. Багряш сорвал с головы серебряную тюбетейку и забрал кредитный билет в 2 руб. серебром. Поводом (или последней каплей, переполнившей чашу терпения) к выступлению стала кража лошади у одного их удмуртов Ильинской волости. За последнюю агрызец Абдулманан Абдулхананов (Карга) взял выкуп в 8 руб. серебром, но обратно ее не вернул. Позже выступившие удмурты насчитали от 40 до 70 человек, которых, по примеру событий более чем 20-летней давности, следовало выселить. В 1834–1835 гг. шло следствие с подачи адъютанта великого князя Михаила Павловича гвардии полковника И.М. Бакунина «о покражах и грабежах татарами в окрестностях Ижевского завода». В июне 1834 г. в присутствии специально откомандированного из Вятки чиновника Эрна, а также дворянских заседателей Сарапульского земского суда Дунаева и Назарьева сход Даниловской волости, к которой принадлежали на тот момент татарские деревни Агрыз, Ижбобья и Ижбайки, постановило «удалить из жительства со всеми семействами» 139 человек. Значительная их часть действительно была отдана в рекрутчину либо выслана в Сибирь. Эти события трансформировались в публицистике тех лет в «грабеж среди белого дня» несколькими татарами Агрызской волости многолюдной удмуртской деревни [3:638].

Последовали следствие и мирской приговор. Однородное этнически общество Агрызской волости согласилось на ссылку лишь трех человек, расстаться с которыми было наименее болезненно. Этого было явно недостаточно для власти и возмутившихся соседей татар, поэтому в марте 1862 г. был составлен новый приговор «об удалении из общества» 18 его членов. Вятская палата государственных имуществ представила к высылке еще 10 человек. По мнению сарапульского земского исправника Н. Рассихина, причиной «развития воровства между татарами агрызскими» стал недостаток земли (чуть более 2 дес. пашенных и 1,5 дес. сенокосных угодий на ревизскую душу). Для разрешения проблемы он предлагал половину населения Агрыза выселить «на особо отведенные пустопорожние места», в татарских деревнях Агрыз, Ижбобья и Ижбайке, а также в уездном городе Сарапуле – отвести специальные места для заколки скота. Н. Рассихин также отмечал, что помимо Агрызской волости кражи скота были распространены и в других пограничных волостях уезда – Тойкинской, Нылгижикьинской и Соколовской, кроме того, кражами лошадей занимались удмурты д. Чужьяловой Веньинской волости, находящейся «в лесах» в 12 верстах от Ижевского завода. Упомянутый же выше Кондрашка, помимо отмеченных действий, обвинялся еще и в изнасиловании [4:Л. 1–1об., 3–8об., 23–25, 36–36об., 73, 98–99; 5:Л. 8–18об., 148–149].

Сведения «образованных» современников, отраженные, в частности, в статистических описаниях Вятской губернии середины XIX в., часто неприглядно обрисовывают нерусские народы края, в т.ч. и татар. Отмечается склонность последних к тяжбам, воровству, мошенничеству и обману, хищничество, страсть к конокрадству, мстительность при внешнем раболепии, пронырливость и т.п. Примечаются влечение к «мелкой» торговле, иногда к ремеслу, роскоши («удобству жизни»), «негрубой» пище и нелюбовь к хлебопашеству. «Положительных» свойств меньше: внешний облик и способности, близкие к русским, трезвость, неприятие разврата и рукоприкладства по отношению к женщине, стремление к чистоте, а также благодушие, гостеприимство и общительность [6:98]. С одной стороны, несомненен субъективный фактор в даче таких характеристик – чиновники, миссионеры, учителя и пр. начинают озабочиваться «бременем белого человека». С другой, здесь мы солидарны с А. Каппелером, – высокий уровень гигиены и, шире, социально-культурной организации (пусть даже в особой форме, например, так называемой грамотности «по-татарски», староарабское письмо) способствовали значительному приросту населения, это, однако, усугубляло малоземелье и приводило к более значительной, чем у других народов, имущественной (и поведенческой) поляризации [7:425, 444, 454]. На одном полюсе были люди с делинквентным поведением, на другом – «торгующие татары» и купцы.

В свете вышесказанного отметим, что подобные случаи конфликтов, в которых можно увидеть национальную подоплеку, в Удмуртском Прикамье накануне и в эпоху Великих реформ имели место. Те же татары около 1861 г. учинили «буйство» против русских удельных крестьян в Елабужском уезде, а в 1846 г. сарапульский городской голова Чернов обозвал ратмана М. Варачева «черемисином»; когда же последний привлек к засвидетельствованию конфликта сторонних лиц, уже в присутствии свидетелей Чернов «с озарностию соскочил со стула, подошед к нему, сказал, что он повторяет ему, что он хуже черемисина» [8; 9:Л. 3–3об.]. Налицо то, что мы сегодня называем бытовым национализмом. Вместе с тем, не меньшее «буйство» могли учинить между собой жители соседних деревень с одинаковым этно-сословным статусом, например, в борьбе за покос [10:104–106]. Сопоставимые и, возможно, даже более обширные масштабы в сравнении с агрызскими событиями 1860 г. приобрел конфликт, произошедший 1 августа 1853 г. между жителями демидовского Камбарского завода Осинского уезда Пермской губернии и удельными крестьянами д. Масляный Мыс Бирского уезда Оренбургской губернии. В этот день, согласно донесению удельной конторы, более 700 камбаряков, вооруженных «топорами, копьями, дрекольями и железными вилами», вторглись в удельную деревню, «во всех домах» разбили оконные рамы, сбили замки в чуланах, амбарах и сундуках, ограбили «все имение», испортили телеги, колеса и «прочие земледельческие орудия», во многих избах разбили печи, трубы, в одном даже раскололи икону. Кроме того, было убито много скота и птицы и «прибиты» попавшиеся «под горячую руку» удельные крестьяне. О произошедшем доложили Николаю I, который приказал «командировать на место штаб-офицера Корпуса жандармов, строжайше о том исследовать, отыскать настоящую причину такого неслыханного буйства и не было ли к оному подстрекателей, виновных судить военным судом». В реальности масштабы «буйства» оказались меньшими, однако следствие, произведенное вначале жандармским полковником Станкевичем, а затем Воткинским военным судом, продлилось несколько лет. Истоки этого конфликта опять же лежали в экономической сфере: удельные крестьяне вырубали лес, совершали потравы, вывозили приготовленное сено с лугов на реке Буй, некогда принадлежавших им; камбаряки, получив наряд заводской конторы («дабы все, имеющие свои покосные участки [у] деревни Масляного Мыса, ехали и убирали сено вместе»), самоорганизовались и пошли громить удельных крестьян («чтобы они впредь не изъявляли притязания на их луга»). Подобный конфликт между ними впервые произошел еще в августе 1820 г. [11:Л. 2, 5–9, 15–17].

Современная этническая ситуация в нашем крае в целом, несмотря на достаточно часто встречающиеся проявления «бытового национализма», выглядит спокойной. Удмурты, татары, русские и многие другие, говоря словами клише, умеют жить рядом друг с другом. В истории взаимоотношений между народами имели место события, подобные вышеописанным. Однако логичнее в них видеть, в первую очередь, проблемы социально-экономическогого порядка, которые общественное сознание (древнейшая дихотомия «мы–они»), а также, весьма вероятно, отдельные представители элит (либо контрэлит) пытались (пытаются) перевести в иное, межнациональное (в середине XIX в., возможно, этно-сословное) русло. Все это разбавлено действиями и лицами откровенно уголовного (криминального и т.п.) характера. Обращение же к этническому менталитету необходимо осуществлять максимально широко.

 

Литература и источники

1. Владыкин В.Е., Христолюбова Л.С. Этнография удмуртов: Учебное пособие по краеведению. Ижевск, 1997.

2. ГАКО. Ф. 21. Оп. 1. Д. 1806.

3. Пислегин Н., Чураков В. Контактные зоны удмуртов и татар // История татар с древнейших времен в VII томах. Т VI . Формирование татарской нации XIX – начало ХХ в. Казань, 2013.

4. ГАКО. Ф. 576. Оп. 1. Д. 90.

5. ЦГА УР. Ф. 241. Оп. 1. Д. 633.

6. Пислегин Н.В. Некоторые заметки о татарах «удмуртских» уездов Вятской губернии в дореволюционную эпоху // Исторические судьбы народов Поволжья и Приуралья. Сб. ст. Вып. 2. Казань, 2011.

7. Kappeler A. Russlands erste Nationalitäten. Das Zarenreich und die Völker der Mittleren Wolga vom 16. bis 19. Jahrhundert. Köln; Wien, 1982.

8. НА РТ. Ф. 986. Оп. 1. Д. 560.

9. ЦГА УР. Ф. 237. Оп. 1. Д. 210.

10. Пислегин Н.В. Удмуртское крестьянство и власть (конец XVIII – первая половина XIX в.) Ижевск, 2010.

11. ЦГА УР. Ф. 212. Оп. 1. Д. 6841.

К началу

Душенкова Т.Р.

Шестое чувство, или Презентация шöдон ‘предчувствие, интуиция’ в удмуртском языке

В ходе эволюции интуиция сыграла огромную роль: она помогла выжить нашим предкам среди смертельных опасностей окружающего мира. И те, кто обладал развитым шестым чувством, имели намного больше шансов выжить. Интуиция это не что иное, как процесс сбора информации, который не опирается на наши органы чувств, память, опыт, переживания или любые другие психические процессы. Она просто знает, немедленно. Там где разум совершает последовательные шаги, шестое чувство действует подобно вспышке. Она дает моментальную картину реальности по частицам или кусочкам, обычно в виде символов или ощущений в теле. В истории философии данное понятие становилось темой для рассуждений Платона, Р. Декарта, Г. Гегеля, А Бергсона, З. Фрейда и мн. др.  Материалистическая диалектика усматривает рациональное зерно понятия интуиция в характеристике момента непосредственности в познании, которое представляет собой единство чувственного и рационального. Процесс научного познания, а также различные формы художественного освоения мира не всегда осуществляются в развернутом, логически и фактически доказательном виде. Роль интуиции особенно велика там, где необходим выход за пределы существующих приемов познания для проникновения в неведомое. Она представляет собой своеобразный тип мышления, когда отдельные звенья процесса мышления проносятся в сознании более или менее бессознательно, а предельно ясно осознается именно итог мысли — истина, без доказательств. Большинство людей по своему отношению к интуиции можно разделить на три группы: первая группа – прекрасные математики, аналитики (25 %), люди с хорошо развитым интеллектом; вторая группа – они (70%) воспринимают шестое чувство, как какое то смутное предчувствие будущего события (чаще неблагоприятного). И, третья группа – активно используют в своей жизни (5%), они абсолютно точно знают, что шестое чувство есть. Чаще всего это люди с музыкальным образованием, офицеры спецназа и др.

Когда речь идет о научной интуиции или лингвистическом чутье, то без нее никак не обойтись. Рассмотрим, как  данное понятие представлено в удмуртском языке. Для обозначения интуиции в языке существует два лексемы: шöдон ‘1. чувство 2. предчувствие 3. догадка’ и шöдонлык ‘чувствительность; интуиция’; узыр шöдонлыкен кылбурчи ‘поэт с богатой интуицией’ [6:773]. Удмуртское шöдыны ’чувствовать, догадываться’ (явно связано с шöд ’чувство, предчувствие’) ~ коми шöд: ас шöдыон  ’свободно, без напряжения, не спеша’, мар. шöнды ’отстояться, устояться’ [2:320; 4:228]. В другой работе даны следующие примеры: шöд: шöдтэк кыльыны ‘совершить ошибку; не заметить грозящей опасности’; шöдтэк шорысь ‘незаметно, нечаянно’, шöдыны ‘предчувствовать, догадываться’, коми шöд: ас шöдйöн ‘свободно, без напряжения, не спеша (например, идти, шагать), т.е. насколько позволяют силы, как подсказывает чувство’ [5].

Предчувствие – «особое состояние субъекта, при котором он ожидает чего-то предполагаемого или неизвестного в предстоящем» [3:271], оказывается очень важным для принятия решений во всех сферах жизни. И, как было сказано выше, оно было необходимым качеством для выживания и успеха в делах, например, для охотника. Его способности ценились очень высоко (шöдысь прич. от шöдыны ‘чуткий, осторожный’). Оно соотносимо с инсайтом (англ. insight, букв. «взгляд внутрь»; «проницательность, понимание») – внезапным и не выводимом из прошлого опытом понимания индивидом существенных отношений и структуры ситуации в целом (см.: [3:138]). В русском языке ему близко понятие озарение – «внезапное прояснение сознания, ясное понимание» [3:234]. В психологии говорят об ага-переживаниях – внезапном понимании, особом состоянии, при котором различные аспекты при котором различные аспекты проблемной ситуации вдруг связываются друг с другом, возникает решение (см.: [3:9]). Видимо, поэтому, в удмуртском языке данное словарное гнездо представлено довольно широко, высвечивая разные нюансы этого чувства: асшöдон мед. ‘самочувствие’; лулшöдонощущение, интуиция’ (букв. ощущения души); кöт шöдон ‘предчувствие’ (ощущения живота/нутра) или сюлэм шöдон ‘предчувствие’ (букв. ощущения сердца). Так или иначе, все примеры связаны с внутренними ощущениями человека. Несколько с другим значением в словарный состав «вводятся» лексемы: кыдёкысен шöдон ‘телепатия’ (букв. ощущения из далека); шöдон-валан ‘восприятие’ (букв. ощущение-понимание); шöдытон ‘сигнал, знак; предупреждение’; азьло ик шöдытон ‘своевременное предупреждение’; шöдытыськыны 1. почувствовать 2. догадаться’; шöдскон ‘гипотеза;  шöдскытон ‘намёк’.

Небольшие нюансы словообразовательных аффиксов вносят едва уловимые и ощутимые изменения в семантике слов. Так, если взять за основу первоначальный вариант глагола несовершенного вида – шöдыны ‘1. чувствовать, почувствовать 2. предчувствовать 3. предугадать, догадаться, догадываться’, то  суффикс –ыт добавляет некую предупредительность: шöдытыны ‘предупредить, дать знать’; азьло ик шöдытыны ‘заранее предупредить’. Следующая морфема -ск- в словах шöдскыны/шöдыськыны и шöдскытыны ‘намекать’ вносит свои изменния в семантике. Аффикс ыськ- в глаголе шöдыськыны ‘1. чувствоваться; 2. предчувствовать 3. догадываться’; сызьыллэн вуэмез шöдыське ‘чувствуется наступление осени’ близка к первому варианту. Выражение, представленные в языке, рисуют интересную картину, где семантика исключает наличие интуиции, но актуализирует другие значения: шöдонтэм  улсын кошкыны ‘незаметно уйти’; шöдылытэк кошкыны ‘незаметно уйти’; шöдтэк кылён ‘ошибка’; шöдтэк кыльыны ‘ошибиться, совершить ошибку’; шöдтэк кыльыса ‘по ошибке, невзначай’; шöдтэк шорысь ‘1) вдруг, внезапно 2) невзначай, нечаянно’; номыре шöдытэк ‘1) ничего не заметив 2) незаметно’; шöдскымон азинсконъёс ‘существенные достижения (успехи)’. Кроме того, в удмуртском языке есть модальное слово, образованное от данного корня – шöдске ‘кажется, вероятно’.

Таким образом, кроме пяти органов чувств, которыми обладает человек (вкус, зрение, обоняние, осязание, слух), к шестому относят интуицию. Это невидимый орган, который локально может сосредотачиваться и в животе – кöт шöдон, и в сердце – сюлэм шöдон, и в душе – лулшöдон и т.п. Получается, что «чувствование (или интуиция – Т.Д.) изначально дано нам как само собой разумеющийся образ жизни, предшествующий любому опыту или существующий благодаря устранению какой бы то ни было рациональности» [1:33].

Использованная литература:

1. Греймас А.Ж., Фонтаний Ж. Семиотика страстей: От состояний вещей к состоянию души. – М.: Издательство ЛИКИ, 2010. – 336 с.

2. КЭСК – Лыткин В.И., Гуляев Е.С. Краткий этимологический словарь коми языка. – Сыктывкар: Коми книжное издательство, 1999. – 430 с.

3. Летягова Т.В. Тысяча состояний души: краткий психолого-филологический словарь / Т.В. Летягова, Н.Н. Романова, А.В. Филиппов. – 2-е изд., испр. – М.: Флинта: Наука, 2006. – 424 с.

4. Напольских В.В. Удмуртские этимологии// Пермистика ХII: Диалекты и история пермских языков во взаимодействии с другими языками:  Материалы ХII международного симпозиума (21–22 октября 2008 г., Ижевск) / Отв. Ред. А.Ф. Шутов; Удм. гос. Ун-т / Удм. ин-т ИЯЛ УрО РАН. – Ижевск, 2008. – С. 218–230.

5. Соколов С.В. Этимологической пичи кылбугор. – 189 с. (рукопись)

6. Удмуртско-русский словарь /РАН. УрО. Удм. ин-т ИЯЛ; Сост. Т.Р. Душенкова, А.В. Егоров, Л.М. Ившин, Л.Л. Карпова, Л.Е. Кириллова, О.В. Титова, А.А. Шибанов; Отв. ред. Л.Е. Кириллова. – Ижевск, 2008. – 925 с.

К началу


 

Гусельникова Л.

Трошева М.В.

 

Исследование финансовой деятельности потребительской кооперации и разработка стратегии ее развития

Развитие гражданского общества в России в первую очередь связано деятельностью некоммерческих организаций. Именно данные общественные структуры обеспечивают право граждан на диалог с властью, обращают внимание органов государственного и муниципального управления на проблемы населения в целом и отдельных его групп, развивают демократически принципы организации общества, помогают в решении социально-значимых проблем, оказывают населению общественные социальные услуги. Некоммерческие организации, как следует из их названия, создаются не в целях извлечения прибыли, а для достижения благотворительных, культурных, образовательных, научных и управленческих целей, в целях охраны здоровья граждан, развития физической культуры и спорта, удовлетворения духовных и иных нематериальных потребностей граждан, защиты прав, законных интересов граждан и организаций, разрешения споров и конфликтов, оказания юридической помощи, а также для иных целей, направленных на достижение общественных благ. Управление финансами некоммерческих организаций по аналогии с коммерческими включает такие основные элементы, как финансовое планирование, оперативное управление и финансовый контроль. Однако специфика некоммерческих организаций, обусловленная основной целью их деятельности, определяет особенности функционирования отдельных элементов системы управления финансами в этих организациях.

Коми-Пермяцкий окружной союз потребительских обществ в соответствии с Законом Российской Федерации «О потребительской кооперации (потребительских обществах, их союзах) в Российской Федерации» является добровольным объединением потребительских обществ и их союзов — членов Окрпотребсоюза. Союз определяет экономическую, социальную и научно-техническую политику развития потребительской кооперации округа, представляя и защищая интересы потребительских обществ и их союзов в органах государственной власти и органах местного самоуправления. Он участвует в разработке региональных программ для обеспечения финансовой, материально-технической и другой государственной поддержки потребительских обществ и их союзов. Оказание помощи потребительским обществам, их союзам в развитии торговой, производственной, заготовительной, социальной и иной деятельности, в выборе организационно-правовых форм коммерческих и некоммерческих организаций потребительских обществ данного союза является прерогативой Окрпотребсоюза. Организационно союз включает в свой состав 5 районных потребительских обществ, 9 сельских потребительских обществ, 2 рабочих кооператива, 4 предприятия в форме общества с ограниченной ответственностью, созданных на базе потребительских обществ и райпотребсоюза. К традиционным отраслям деятельности потребительской кооперации относятся главным образом торговля, общественное (массовое) питание, закупки сельскохозяйственных продуктов и сырья, промышленность. Они многофункциональны с точки зрения макроэкономики, например, торговля и закупки экономически связывают производство и потребление. В рамках кооперативной системы традиционные отрасли выполняют двоякую роль: с одной стороны, несут значительную социальную нагрузку, способствуют повышению уровня и качества жизни (торговля обеспечивает пайщиков товарами, причем даже в отдаленных населенных пунктах по рыночным ценам; закупки увеличивают доходы сельских жителей; рост отраслей ведет к увеличению занятости населения и т. д.), а с другой стороны, служат своего рода экономическими локомо­тивами потребительской кооперации, потому что использование полученных в традиционных отраслях доходов в качестве инвестиций позволяет развивать все отрасли системы, всю ее инфраструктуру. По всем видам основной деятельности наблюдается тенденция к увеличению, розничная торговля потребительской кооперации является ведущей сферой хозяйственной деятельности. С 2004 по 2011 год объем розничной торговли возрос на 460,7 млн. руб. (72,04%).

Основную массу товаров потребительская коопера­ция реализует через свои розничные торговые предприятия. В районных центрах и других пунктах притяжения населения кооперация имеет универмаг, магазины продовольственных и хозяйственных товаров, мелкорозничную сеть (киоски, палат­ки и др.); в крупных селах и поселках — небольшой универмаг и магазин по торговле продовольственными товарами; в на­селенных пунктах с небольшим числом жителей — магазины товаров повседневного спроса, магазины на дому. Для обслу­живания населения мелких деревень, хуторов, аулов, а также полевых станов и животноводческих ферм используются автомагазины. При этом работа 1/3 магазинов в отдаленных и малонаселенных деревнях является убыточной. Так что проблема ликвидации убыточности магазинов остается одной из самых жгучих. Заботясь о людях, пайщиках, потребкооперация не закрывает эти магазины и содержит их за счет доходов других своих предприятий. В содействии развитию розничной торговли особая роль отводится оптовой торговле потребительской кооперации. Потребительская кооперация осуществляет внутрисистемную оптовую и розничную торговлю. Практика подтверждает, что развитие собственной оптовой торговли обуславливает высокие результаты деятельности потребсоюза. Оптовая торговля — это приобретение крупных партий товаров специальными организациями и предприятиями для их последующей продажи и переработки. Оптовую торговлю осуществляют оптовые базы. Последние располагают средствами доставки товаров, складами для приема, хранения, подсортировки и отпуска товаров, холодильниками, подъемно-транспортными средствами.

В Коми-Пермяцком округе наблюдается рост оптового товарооборота за анализируемый период, который составил 30643,8 тыс. руб. Или 77,88%. Значительные возможности на потребительском рынке имеет в современных условиях общественное питание. Общественное (массовое) питание — особая отрасль, где реализации кухонной продукции (блюд) непосредственно предшествует ее производство (приготовление). А еще предприятие питания должно создать нормальные условия для приема пищи (потребления). Значит, здесь сочетается выполнение трех функций — производство, реализация и потребление. К основным типам предприятий этой отрасли относятся столовые, кафе и кафетерии, бары, рестораны, закусочные, чайные, буфеты. Есть отделы и магазины полуфабрикатов и кулинарии, которые предлагают населению богатый ассортимент собственной продукции, отличаются насыщенностью технологическим оборудованием и запоминающимся современным дизайном. Во всем розничном товарообороте потребительской кооперации удельный вес оборота общественного питания невелик. Однако экономическое и социальное значение этой отрасли не подлежит сомнению. Закупки сельскохозяйственных продуктов и сырья — традиционная отрасль потребительской кооперации. Она закупает продукцию и сырье у граждан и юридических лиц, изделия и продукцию личных подсобных хозяйств и промыслов. Для приближения закупок к местам производства продукции в потребительской кооперации в свое время была создана обширная сеть универсальных приемозаготовительных, скотоубойных и грибоварочных пунктов, хранилищ, сушилок, холодильников и складов по видам продукции. Продукты и сырье, закупленные на рынке сельскохозяйственных товаров, реализуются через магазины самой потребительской кооперации, используются в качестве основного сырья в кооперативном производстве. Именно возможность сбыта заготовленной продукции без потерь для потребительской кооперации, а с вы­годой для себя и пайщиков является одной из сложных проблем в условиях рынка. За последние годы лишь не намного удалось увеличить физический объем закупок продукции аграрного производства.

Новой нетрадиционной областью деятельности потребительской кооперации является развитие платных услуг на селе. Стратегия развития услуг для сельского населения силами и средствами потребительской кооперации заключается в формировании новой отрасли. Услуги становятся перспективной и экономически выгодной отраслью деятельности. Повышенный спрос на услуги обеспечит приоритетное развитие этой сферы и приток дополнительной рабочей силы в систему. Сфера услуг является наиболее привлекательным видом деятельности. В нее возможно привлечение пенсионеров, инвалидов и других категорий из числа незанятого населения на неполный рабочий день.

Литература:

1.Бабич А.М., Павлова Л.Н. Государственные и муниципальные финансы. 2009.

2. Колас Б. Управление финансовой деятельностью предприятия. – Учебное пособие. 2011.

3. Федеральный закон от 12.01.1996 N 7-ФЗ (ред. от 17.07.2009) «О некоммерческих организациях» (принят ГД ФС РФ 08.12.1995) (с изм. и доп., вступающими в силу с 01.08.2009

4. Концепция развития потребительской кооперации

image001 

Раздел I

В. С. Дерябин

Научные заслуги Л. С. Грибовой в развитии

российской этноархеологии

 

Как известно, коми-пермяки до 1920-х годов были бесписьменным народом. Описание их быта, жизнедеятельности, взаимоотношение с другими народами засвидетельствовано в древних рукописях греческих, индийских, арабских авторов, варяжских сагах и древнерусских летописях [1,2]. Коми-пермяки в числе многих не русских народов являлись объектом изучения с XVIII века Императорской Академии наук, Русского Географического общества, ученых Московского, Казанского и Санкт-Петербургского университетов. Эти исследования не были достаточно глубокими: в большинстве своем в досоветской историографии коми-пермяки представлялись забитым и невежественным народом, давно забывшим свою историю и древних предков. Заслуга Любови Степановны Грибовой состоит в том, что она сделала научное открытие в отечественной этноархеологии: детально проанализировав богатейшую коллекцию пермского звериного стиля, реконструировала через нее духовную культуру древних пермян.

По воспоминаниям А. Ф. Быкова и А. В. Мошева, сопровождавших Любовь Степановну в этнографических экспедициях в 1958-1964 годах, она проявляла интерес к найденным ею в огороде фигуркам еще в детстве. На протяжении всей своей научной деятельности она стремилась раскрыть их тайну, для чего тщательно изучала устное народное творчество коми-пермяков, их традиционные ремесла, скрупулезно исследовала мировоззрение народа. В результате Л. С. Грибова сделала в своих трудах фундаментальные выводы, которые на многие годы вперед определили направление научных исследований этнической истории коми-пермяков.

Что является, на мой взгляд, ценным по сей день в научном наследии Любови Степановны Грибовой? Во-первых, вплоть до 1970-х годов научная общественность вела активные дискуссии по поводу древней истории коми-пермяков. Известный археолог М. В. Талицкий, этнографы Б. Н. Вишневский, А. Ф. Теплоухов на основе раскопанных археологических памятников, географических названий Прикамья доказывали,  что в эпоху великого переселения народов коми-пермяки активно вытесняли угорское население Верхнекамья и поэтому не являются автохтонами  [3:4]. Любовь Степановна, опираясь на археологические материалы по родановцам, которые детально исследовал известный российский ученый В. А. Оборин, считала, что коми освоили территорию Приуралья в эпоху железа, которая началась с ананьинской культуры (VIII-III вв. до н. э.), явившейся базой развития пермских племен и оказавшей сильное влияние на культуру племен, населявших бассейны рек Печеры, Северной Двины, Беломорье, район озер Лача, Вожжа, Кубенское и Белое (каргопольская культура) и Верхнее Поволжье [3:4]. «Ввиду того, — утверждает Л. С. Грибова, — что ананьинская культура сложилась на базе ряда местных культур  бронзового века под влиянием более южных и сибирских культур, а в процессе развития они испытали сильное влияние скифской культуры, в ней сосуществовали, а затем и слились несколько разных стилей искусства» [3:29]. Во-вторых, исследуя семантику металлической пластики, Любовь Степановна предвидела, что география находок чудских древностей не ограничивается пермским Прикамьем, она представлена гораздо шире. Если при жизни Л. С. Грибовой в Зауралье были найдены единичные клады, то в конце ХХ – начале ХХI века предметы пермского звериного стиля были открыты на Оби и Иртыше, преимущественно на их левых притоках, текущих от Уральских гор. Это научное резюме послужило развитию на рубеже веков в России исторической уралистики [5]. В-третьих, на богатом этнографическом материале Любовь Степановна убедительно доказала, что многие образы пермского звериного стиля несут древние религиозные верования приуральских народов: удмуртов, мари, коми-зырян и коми-пермяков. В-четвертых, на наш взгляд, Л. С. Грибовой удалось в своей монографии о пермском зверином стиле расшифровать его сложные зооморфные и зооантропоморфные образы. Соглашаясь с мнением большинства ученых, что в основе металлической пластики лежит их тотемистическое предназначение, Любовь Степановна закономерно ставит перед собой следующие вопросы: какова конкретная взаимозависимость между тотемистическими представлениями и пермским звериным стилем? Каким образом расшифровать смысл того или иного образа, композиции, сюжета, отраженных в тех или иных изображениях? Что в данном случае может служить критерием: само изображение, дошедшие до нас легенды, мифы, сказки, в которых фигурируют одни и те же персонажи, или нечто более общее что связывает их?

Исследователь считает, что ошибкой ее предшественников, изучающих сложные образы звериного стиля, было то, что они рассматривали их не в целом, а обращаясь к их отдельным частям, то есть изолированно друг от друга. Поэтому Любовь Степановна систематизировала металлические бляшки по следующему принципу: от более сложных композиций к более простым. К примеру, представляя четыре изображения одного и того же сложного зооантропоморфного человеко-птице-лося, показанного в разных ракурсах, автор приходит к выводу, что человек, который может стоять или ходить на двух ногах, не только человек, но и птица, и поэтому может летать; вместе с тем он еще и лось, и поэтому может ходить на четырех ногах. В сложном существе, которое представляло собой собирательный образ живого мира, слились три вида живых существ. Этому образу противопоставляется образ «Ящера» (что-то среднее между зверем и рыбой), который помещается внизу, представляя образ «подземного мира». Древний ваятель отливал не какое-нибудь определенное животное, а создавал такой же собирательный образ представителей нижнего мира, как и среднего, наземного. Нельзя не согласиться с Любовью Степановной в том, что люди, создавая яркие тотемистические иллюстрации, развивали фантастические представления о нескольких жизненных сферах–мирах, то есть вертикальном делении вселенной. По верованиям многих древних народов, в том числе и пермских, мир делится на три яруса: верхний – небесный, средний – земной и нижний – подземный (подводный). Свои доводы Л. С. Грибова подтверждает коми-пермяцкими сказками, в которых сказочные персонажи попадают в потусторонний мир, возвращаясь через некоторое время обратно: в мир живых людей. Мифология коми-пермяков богата сюжетами, когда с помощью животных-сородичей-тотемов человек наделялся способностью летать, плавать, ходить под землей и т. д.

До выхода в свет известной монографии Л. С. Грибовой «Пермский звериный стиль», опубликованной в 1975 году издательством «Наука» [4], большинство исследователей древней пермской металлопластики сходились во мнении, что она обусловлена тотемизмом, господствующим на охотничьей стадии социально-экономического развития общества. Однако никто из них аргументировано не доказал конкретной связи образов с данной формой идеологии [5]. Существующий пробел заполнила Любовь Степановна во второй главе вышеназванного научного труда на основе собранных ею полевых материалов, опубликованных сведений в советских и зарубежных этнографических и фольклорных источниках. Доказывая происхождение и развитие тотемизма, который свойствен в качестве идеологии экзогамным родам в эпоху раннеродовых отношений, Л. С. Грибова выразила несогласие с мнением ряда упомянутых ранее ученых об угорском происхождении пермского звериного стиля. Действительно, в конце XIX и начале ХХ веков, когда исследователи занялись этим видом древнего искусства, в быту удмуртов, коми-зырян и коми-пермяков чрезвычайно трудно было уловить следы дуализма и тотемизма. Любовь Степановна, ссылаясь на работы А. С. Сидорова (1924 г., 1928 г.), А. М. Золотарева (1964 г.), Ф. В. Плесовского, пишет, что «дуалистический характер космогонических мифов коми и удмуртов очевиден. В фольклоре народа коми творцы мира – два противоположных друг другу существа: Ен и Омоль в коми-зырянском, или Ен и Куль (Дявыл, Черт, Калян) в коми-пермяцком. Ен – создатель всего хорошего, святого, светлого; Омоль противопоставлен Ену как создатель всего плохого, враждебного, темного, нечистого. Первоначально они представили в виде лебедя и гагары» [3:30]. Далее автор делает вывод, что видовое различие зооморфных создателей мира (лебедь – гагара, утка – гагара, белый голубь – серый голубь) предполагает первоначальные тотемы первичных экзогамных групп, а также различие их у разных племен (первоначально — фратрий) [3:30]. Доводы Л. С. Грибовой впоследствии многократно были подтверждены в документальном труде «Мифология коми», вышедшем в 1995 году.

Таким образом, творчески проанализировав археологические культуры древних и средневековых финно-пермян с 1 тыс. до н. э. до XV века, на протяжении которых развивалось и угасло искусство звериного стиля, Л. С. Грибова на богатых этнографических и фольклорных материалах внесла огромный вклад в становление российской этноархеологии в начале второй половины ХХ века. В заключении своего фундаментального исследования она сделала вывод: своеобразная металлическая пластика населения Приуралья могла быть искусством не только какого-либо одного племени или народа. Это было искусство племен, обитавших в одинаковых географических условиях, находившихся на одном уровне экономического и социального развития и имевших сходные общественные и религиозные представления. Поэтому пермский звериный стиль лег в основу традиционного искусства многих приуральских народов: коми-пермяков, коми-зырян, удмуртов, манси и других [3:116]. Заслуги ученой в исследовании духовной культуры коми-пермяков на протяжении двух тысячелетий неоценимы, они актуальны по сей день. Методология,  разработанная ею в научных работах, является практикумом по развитию современной этнографической науки.

Литература

1. Сухогузов П. Г. Легенды и действительность (очерки развития географических знаний о Севере и Коми крае с древнейших времен до начала ХХ века). – Сыктывкар: Геопринт, 2000 – 144 с., 31 карта;

2 Напольских В. В. Введение в историческую уралистику: Монография. – Ижевск: Удмуртский ИЯЛ УрО РАН, 1997. – 268 с.: ил.

3. Теплоухов А. Ф. О происшедшей некогда смене угров пермяками на Верхней Каме, коми на Верхней Вычегде и удмуртами на Чепце // Ученые записки. Том XII, вып.I.; Труды Камской археологической экспедиции. Вып. III. Пермь, 1960. С. 270 – 274.

4. Грибова Л. С. Пермский звериный стиль (проблемы семантики). М.: Наука, 1975. С.4.

5. Напольских В. В. Введение в историческую уралистику. Монография. – Ижевск.: Удмуртский ИЯЛ УрО РАН, 1997. – 268 с.: с ил.

К началу

 image005

Грибова Л.С.

Пространственные, временные и другие метрологические категории в народных знаниях коми (зырян и пермяков)*

Народы коми, как и всякие другие народы, в ходе исторического развития, в процессе трудовой и общественной деятельности накапливали рациональные знания в самых различных областях жизни. Из поколения в поколение передавались накапливавшиеся веками результаты стихийных наблюдений за природными явлениями и результатами общественной деятельности. Людей интересовало все: смена времен года и соответствующих сезонов производственной жизни, атмосферные осадки, разливы рек, направление ветра, ориентирование на местности, определение сторон света, счет времени, пространственные и весовые величины. Народ систематически наблюдал, фиксировал в памяти и передавал следующим поколениям сведения о развитии живой природы: росте и свойствах растений, сельскохозяйственных культур; жизни и размножении диких и домашних животных, о ходе болезней и возможными способами лечения, использовании почв, минералов, руд, огня, воды и т.п. Все эти сведения аккумулировались в общественном сознании и превращались в «традиционный народный опыт» или «традиционные народные знания», передававшиеся из уст в уста от поколения к поколению.

Пространственные отношения привязывались чаще всего к ландшафту и течению рек, к горам, озерам и т.п. Среди пространственных категорий наиболее употребительны «верх» и «низ» – «выв» (выл) и «ув» (ул), увт. Данные категории использовались для определения рельефа местности, и течения реки: «на горе», «под горой», «верх по течению», ими характеризовались поселения и даже жители этих поселений: «верховые» и «низовые». Месторасположение по отношению к реке выражалось главным образом понятиями: катыд – верх по течению, кывтыд – (кылтыд) – вниз по течению. Ими определяли и месторасположение поселений и их жителей: катыд пон (пом) – верхний конец (селения) и т.п. Эти понятия, возникнув в глубокой древности, отразились и на другие термины, связанные с ними семантически. Например, идти в баню до сих пор выражается словом «спуститься» – лэдзчыны (в прошлом бани всегда располагались у реки, т.е. ниже жилых построек), а прийти из бани – значит «подняться» – кайны, независимо где расположена баня (на горе, или даже городская баня). Другими пространственными понятиями были öтлапöв (öтлапöл) – одна (ближняя) сторона и мöдлапöв  (мöдлапöл) (другая (дальняя) сторона), т.е. «по эту сторону» и «и по ту сторону» реки, озера; холма и т.п. Соответственно, и люди, селившиеся на «той стороне» назывались мöдлапöлысьяс – живущие по другую сторону. Стороны света в коми языке идентичны названиям времени суток: асыв асыл, – восток (утро), лун, вун – юг (день), рыт – запад (вечер), ой, вой – север (ночь). Для уточнения пространственного понятия и отличия его от временного к соответствующему слову нередко прибавляется суффикс —выв-, (-выл-), семантически выражающий поверхность (верх) чего-либо, в данном случае – земли: лунвыв – юг, рытвыв – запад, ойвыв – север и только «асыввыв» из-за неудобства произношения использовался с послелогом: асыв вылыс, вылас или сокращенно – асылыс, асылас – восток, на востоке. Соответственно перечисленные термины образовывали понятия промежуточных направлений: «северо-восток» – асыв-войвыв и др. Происхождение тождества названий времени суток с названиями сторон света понятно, ибо по расположению главного светила – солнца – по высоте его стояния определялось и время суток, и главное пространственное направление «север-юг». Испокон веков народ наблюдал и высшую точку стояния солнца на небе, назвал ее «луншöр» – полдень, (букв. «середина дня») что одновременно означало понятие «точно на юге».

Ориентирование на местности предполагало наличие определенных знаний, в частности, расположения светил: солнца – шондi (согревающий остров, тёплый остров), луны – тöлiсь (месяц), звёзд – кодзув (букв. – муравей), Северной звезды – Вой кодзув, в коми языке сохранились названия некоторых созвездий: пояса Ориона – Куйима кодзув [1], Плеяд – Утка поз, Утка позтыр (Утиное гнездо), Сювчöж котыр (выводок уток гоголей). Млечный путь в различных диалектах получил различные, но близкие названия: Утка туй (утиный путь), Дзодзог туй (гусиный путь), Кай туй (дорога птиц), Пöтка лэбзян туй (дорога полёта птиц), Лямпа туй (след лыж), коми-пермяцкий Тури туй (журавлиная дорога) [2]. Наиболее простыми естественными ориентирами служили реки. Известно, что лесные тропы охотников, пути их пункта в пункт и даже большие торговые пути чаще всего шли вдоль берегов рек, не говоря уже о том, что зимние санные и лыжные пути прокладывались по рекам. Охотники коми прекрасно ориентируются в лесу, определяя направление по растительности (с южной стороны ветви деревьев растут гуще и длиннее; мох растет больше с северной стороны) и другим признакам (муравейники располагаются с южной стороны деревьев, пней, кочек). Лесные тропы, да и случайный путь, охотники обычно отмечали особыми метками: затёсами, сломанными ветками и т.п. Эти метки назывались пасами. Такие же знаки ставили у водопоев и других местах, если это требовалось для хозяйственных и бытовых нужд населения. Некоторые пользовались своеобразными примитивными картами-схемами, где отмечались реки, дороги, тропы, места остановок для отдыха – лесные избушки, шалаши, места ловли лесной дичи и пушных зверей и т.д. Эти схемы наносились на небольшой рулон бересты с помощью острого орудия, на куске ткани с помощью сажи, смешанной с жидкой смолой. Имеется интересное сведение, полученное бывшей сотрудницей Государственного музея этнографии народов СССР (г. Ленинград) М.А. Браун. [Выражаю благодарность М.А. Браун за столь интересное сообщение] На Северной Язьве (Красновишерский район Пермской обл.), где проживает небольшая локальная группа коми-пермяков, во время экспедиции ей подарили плетёную из бересты охотничью солонку в виде небольшой птички. На некоторых ячейках сосуда оказались проставлены с помощью гравировки различные значки – пасы. На вопрос М.А. Браун, что означают эти знаки, информант сообщил, что таким образом он обозначал лесные тропы с ловушками и расстояние от одной лесной избушки (чом) до другой. Таким образом, своеобразная схематическая карта местности в данном случае была нанесена на плетёной солонке, с которой охотник не расставался, будучи на промысле. Для более точного определения направления и ориентирования на местности по сторонам света коми издавна использовали самодельные компасы с магнитной стрелкой – коми-зырянский матка, коми-пермяцкий – компас. Стрелки были покупные, а все остальное: шкала с делениями, надписи, кожаный футляр – изготавливались самими умельцами коми. Представляет интерес тот факт, что в народных компасах использовались буквы латинского шрифта: S, W, N, O – по-видимому, в подражание каким-то западно-европейским образам, проникшим в Россию в XVII-XVIII вв. Вызывает большой интерес название этого магнитного прибора – компас. Объяснение данного термина из русского языка и даже других индоевропейских языков невозможно. Между тем, это слово весьма просто объяснить из пермских угорских языков. Слово пас, пус, пос в них обозначает метку, личную или семейную подпись, знаки собственности: клеймо, тамгу, печать, числовые и счётные знаки, знаки алфавита… Соответственно в языках коми можно обнаружить значительное число сложных слов, образованных со словом «пас»: нимпас – именной знак, подпись инициалы (ним – имя), туйпас – дорожный знак (туй – путь, дорога), серпас – элемент узора (сер – узор) [3] и т.п. То есть существовала целая система пасов, объединявшая искусственно созданные человеком знаки. В такую систему вполне укладывается и компас – прибор, указывающий направление сторон света.

Слово ком является первоначальным этническим названием коми и их страны Ком-му – земля Коми, как до сих пор называют Верхнее Прикамье печерские коми. Можно предположить, что компас – «указатель юга» [В китайском языке компас обозначается словом «чжи-кань», что означает «указатель юга»], по общепринятому мнению созданный в Китае [4] мог проникнуть в Восточную, а затем и в Западную Европу через Прикамье, где издавна существовали весьма развитые культуры с обширными торговыми связями. По караванным путям, например, сюда проникали китайские зеркала [5]. Ввиду этого магнитный прибор мог получить название ком+пас (пас коми). Впрочем, имеется мнение, что компас возник не в Китае, а в средней Евразии. Об этом свидетельствуют некоторые авторы. Так Рихард Хеннинг пишет, что «указатель юга» мог перейти к китайцам от скифов Центральной Азии, где, как и в Китае, его использовали при путешествиях в пустынях и степях. «С таким же успехом магнитная стрелка благодаря незначительной случайности могла стать известной и другим народам, добывающим магнитный железняк на своей территории» [6]. По мнению Баррау, туманные сведения о скифской магнитной стрелке содержаться в упоминании Геродота о мистической «стрелке» Абарида,  таинственного жреца Аполлона. С этой стрелкой жрец приехал с крайнего севера страны скифов в Элладу [7]. [В коми-пермяцкой мифологии известен персонаж Арид; сохранилось выражение «ашнöй, кыдз Арид» — «прожорлив, как Арид»].

Непонятно отстаивание Хеннингом той точки зрения, что компас создали именно скифы. Во-первых, потому, что мифического Абарида Геродот считал гипербореем, то есть жителем Крайнего Севера (во всяком случае – снежных стран) (Геродот IV, 36) [8]; во-вторых, на наш взгляд, в степных и пустынных областях, где очень редкая облачность и почти всегда можно ориентироваться по солнцу и звездам, компас был менее необходим, чем в таежных областях; в-третьих, обработка железа на Урале начинается с начала I тыс. до н.э., что вполне могло подтолкнуть местных жителей ещё в ту глубокую древность на свойства магнитного железа. Таким образом, компас могли создать и предки финно-угров, в частности, древнейшие предки коми, удмуртов и других поволжских финнов – «ананьинцы» — носители ананьинской культуры, процветавшей в VIII-III вв. до н.э. в Нижнем Прикамье, с примыкающими территориями Поволжья и Южного Приуралья [9]. Среди племен ананьинцев могло обитать и племя «ком». Ананьинцы были превосходными литейщиками железа, что могло их привести и к самостоятельному открытию местных магнитных руд и выявлению их свойств. В случае подтверждении выдвинута гипотезы название компас, как нам кажется, было бы совершенно объяснимо.

Для определения направления ветра коми испокон веков использовали самодельные флюгеры – ветлюг, утка. Флюгер представлял собою вырезанную из дерева фигуру птицы, насаженную и свободно вращающуюся от дуновения ветра на вертикально поставленном шесте. У коми-пермяков встречались флюгеры и в виде фигур коней. Некоторые из резных флюгеров представляли собой подлинные произведения искусства. Кроме частных флюгеров, которые стояли перед окнами домов или на их крышах, встречались общественные, ставившиеся на возвышенных местах села или деревни. Они были видны издалека и служили ориентирами плывущим по реке людям. Такой флюгер – птица возвышается по сегодняшний день в с. Мутный Материк Усинского района. В качестве частных флюгеров в настоящее время преимущественно ставят на шесты фигурки самолетиков и крылатых ракет.

В традиционном быту коми XIX – нач. ХХ вв. использовалась, главным образом, русская система мер протяженности, высоты, ширины и толщины. Наиболее распространенной мерой протяженности расстояния был чомкост, названный И.И. Лепёхиным «зырянской милей». Этот термин в русских источниках получил различные названия: чемкос, чумкас, чункас. Чомкост служил измерением относительного расстояния от одной лесной избушки до другой (чом – лесная избушка, амбар; кост – промежуток) и равнялся 5-8 км. в зависимости от трудности прохождения пути. В дорожном дневнике неизвестного путешественника, относящемуся к 1662 году, расстояние от Москвы до Сольвычегодска приводится в верстах, а далее на восток до Тобольска – в «чумкасах» [10]. О распространенности этой меры расстояния свидетельствуют многочисленные упоминания путешественников XVII-XIX вв. У коми он использовался как на Вычегде-Сысоле, так и в Верхнем Прикамье. Избранит Идес, проехав милю Сольвычегодска, писал о земле коми, что она велика, так как простирается до Кайгородка на 70 чомкас, «а чомкас составляет хорошую немецкую милю» [11]. Е.Н. Косвинцев писал, что «в Прикамье с древнейших времен счет пространству велся не на версты, а на чумкасы» [12]. Это отмечали многочисленные путешественники предшествующих веков: Гваньини, Герберштейн, А. Шренк, И. Лепёхин, Ремезов, Миллер и др. Наряду с чомкостом сохранялись и некоторые другие категории народной метрологии, выработанные веками. Меры длины предметов соотносились к длине суставов конечностей человека, к его следу, шагу, а также – длине природных объектов и объектов человеческой деятельности. Известны следующие категории длины: чуннезви, чуньлыс – длина первой фаланги указательного пальца (вершок), чунькузя – с палец, весьткузя – расстояние между растянутыми большим и указательным пальцами (пядь), кисойкузя – длиной по локоть (аршин), сыв (сыл)кузя – длиной в размах обеих рук (сажень), кокоськöв кузя – с человеческий шаг, нёль мегыра пыж кузя – длиною с лодку в четыре шпангоута, потшкузя – с жердь и т.п. Бытовала общепринятая единица измерения ткани – берд, равная семи-восьми аршинам, то есть окружности сновальни – для нитей основы ткани. Высота  и глубина сопоставлялась с высотой частей человеческого тела и различных объектов: кок шегöдз – до щиколоток; пидзöсöдз – до колен; гöгйöдз – до пояса; моросви – до груди; мортсувда – с человеческий рост; голяöдз – до шеи; юрвывтi – поверх головы (выше человеческого роста); лабич сувда – высотою до лавки; пызансувда – до стола, пöлатьöдз – до полатей; сёрдсёрйöдз – до жерди (над полатями); потолокöдз – до потолка; керку сувда – с высотою с дом; пу сувда – высотою с дерево и т.п. Меры ширины соотносились с размерами ногтя – гыж ыжда, ладони – кипыдöспасьта, половиц – джоджпöв пасьта и др. Толщину сопоставляли с толщиной пальца – чунь кыза, руки – кисой кыза, чана – тшан кыза, жерди – потш кыза, брёвен  – керкыза и т.п.

Основой ориентирования во времени в традиционном быту коми служила смена фаз Луны. Каждая фаза составляла неделю – вежон, четыре вежона составляли месяц – тöлысь, тöлiсь (букв. луна), 12 месяцев составляли год – во. Фазы луны назывались: выль тöлысь – новая луна; джын тöлысь – половина луны; тыр (дзонь) тöлысь – полная (целая) луна; тöлысь пыдöс – луна на ущербе. Кроме того, использовались термины: тöлысь петан – время появления новой луны, тöлысь быран (оран) – время исчезновения луны. Время измерялось годами, сезонами, месяцами, неделями, днями, а также промежутками времени от одного христианского праздника до другого. Отсчёт времени нередко вели также от дат знаменательных событий (год большого урожая, сильного урагана, пожара и т.п.). Сезоны года носят названия: тулыс – весна, гожöм – лето, ар – осень, тöв (тöл, тöö) – зима. В настоящее время используются международные названия месяцев, но сохранились и самобытные термины: тöв шöр (середина зимы) – январь; урсимот урасьöм (охота на белок) – февраль; рака тöлысь (месяц вороны) – март; кöс му тöлысь (месяц сухой земли) – апрель; ода-кора тöлысь (месяц травы и листьев) – май; лöдзза-номья тöлысь (месяц оводов и комаров) – июнь; сöра (созревание) – июль; моз (сбор урожая), чарла тöлысь (месяц серпа), нянь заптан (время запасания хлеба), нянь суктан (время заквашивания хлеба) – август; кöч тöлысь (месяц зайца) – сентябрь; йирым (холод) – октябрь; вольгым (снегопад) – ноябрь; öшым (стужа) – декабрь [13]. Термином лун бергöтчан (букв. поворот дня) коми отмечали солнцеворот, поворот дня на прибыль и убыль.

Из названий дней недели сохранились: выльлун (новый день) – понедельник; мöдлун (второй день) – вторник; вежон шöр (середина недели) и др. Дни месяцев и года отмечались на своеобразных деревянных календарях – пупас – различной формы (пу – дерево, пас – знак, метка, зарубка). Наиболее распространенной формой пупасов был деревянный календарь в форме биконического шестигранника длиною 12-15 см. На каждом ребре наносились зарубки, соответствующие дням двух месяцев, но соответственно – на шести рёбрах – дням 12 месяцев, общее число зарубок приближалось к 365. На плоских гранях пупасов особыми значками отмечались сезоны хозяйственной деятельности, дни христианских и семейных праздников и т.п. Такие календари освящались священником и назывались святцы [14]. Создание такого календаря приписывается христианскому миссионеру Стефану Пермскому (XIV в.). Вероятно, он лишь модернизировал народный календарь, приведя его в соответствие с христианским. Домашние календари были внушительных размеров – до 1 м. длиной. Форма их была различной – встречаются плоские, четырёхгранные (по сезонам года) и шестигранные палки с зарубками и различными значками на гранях [Конкретный материал показывает, что народные календари не полностью соответствуют астрономическому году, а только приближаются к нему. Так на пупасе, сохранившемся в фондах ИЯЛИ Коми филиала АН СССР нанесено всего 363 зарубки.] С распространением грамотности и печатных русских «численников» пупасы вышли из употребления, однако охотники коми пользовались ими вплоть до ХХ в., определяя с его помощью время охоты, дни возвращения домой к праздникам и т.д.  Положение солнца (шондi султан – букв. «стояние солнца») было главным средством определения времени суток. Часто высоту солнца определяли по высоте старого дерева: «шондiыс пу сувда – солнце на высоте дерева, кык пу сувда – в два дерева, куим пу сувда – в три дерева, сравнивают с положением человека: шондi юр весьтын – солнце в зените (букв. – над головой). Восход солнца обозначают термином шондi петöм (появление, выход солнца), заход – шондi лэдзчöм (опускание солнца). Иногда этими же терминами называют направления восток и запад. В старину в народе изготовляли примитивные солнечные часы – шондi пас (снова этот «пас»!), шондi сюв (сюв – стержень). Это обыкновенный шест или палка, вертикально воткнутая в землю (или гвоздь, вбитый в подоконник) и прочерченная вокруг него по кругу несложная шкала с отметками «полдень» и др. По длине и направлению тени от стержня определяли время дня. В крестьянском быту обходились и без всяких приборов, используя в качестве «солнечных часов» какие-нибудь детали построек, щели, пропускающие солнечные лучи и т.п. Время определяли также по крику петухов, по времени приёма пищи и т.д.

Итак, в результате многовекового опыта были выработаны и использовались в традиционном быту коми собственные временные и пространственные категории, а также были изобретены простейшие приспособления, помогавшие ориентироваться во времени и в пространстве.

 

Примечания

1. Сравнительный словарь коми-зырянских диалектов. Сыктывкар, 1961. С. 159.

2. Туркин А.И. Мый йылiсь висьталöны кодзув нимьяс. ж.«Войвыв кодзув»,1974. № 34. С. 60.

3. Грибова Л.С. Лыдпасы – счётная графика коми. – 1 кн.: Традиции и новации в народной культуре коми. Сыктывкар, 1983. С. 79.

4. Хеннинг Рихард. Неведомые земли. Т. I, М., 1961. С. 102.

5. Окладников А.П. Бронзовое зеркало с изображением кентавра, найденное на озеро Фаддея // СА, XIII, М. – Л., 1950.

6. Хеннинг Рихард. Указ. Соч. С. 102.

7. Там же.

8. Там же.

9. Збруева А.В. История населения Прикамья в ананьинскую эпоху. – МИА, № 30. М., 1952.

10. Алексеев М.П. Неизвестное описание путешествия в Сибирь иностранца в XVII веке // «Исторический архив», I, М.-Л., 1936. С. 148 и след.

11. Древняя Российская Вивлиофика, Т. VIII. С. 364.

12. Косвинцев Е.Н. Новые исторические документы о Кунугурском крае. // Материалы по изучению Камского Приуралья, вып. V, Пермь, 1930. С. 44.

13. Сидоров А.С., Лыткин В.И. Древнекоми названия месяцев. – «Советское финно-угроведение», 1966, № 2. С. 123-129; Туркин А.И. Важ коми тöлысь нимъяс. – «Войвыв кодзув», 1983, № 10. С. 52-54.

14. Савваитов П.И. О зырянских деревянных календарях и пермской азбуке // Труды I-го археологического съезда в Москве», М., 1869, II; Stipa G.I. Kum Kulturbereich der syrjanischen Kerbkalender. – «Sonderabdruck aus den Finischugrischen Forschungen», XXXVI – Suomalaischen Kirjallisunden Kirjapaino Oy. Helsinki, 1965. S. 1-27.

* Статья для публикации предоставлена Мальцевой Н.А., племянницей Л.С.Грибовой

К началу

Шарапов В.Э.

(Сыктывкар)

Л.С.Грибова  — исследователь народного изобразительного искусства коми.

Любовь Степановна Грибова — известный коми этнограф; специалист в области изучения изобразительного искус­ства и фольклора финно-угорских народов, автор многочисленных работ по т.н. пермскому звериному стилю. Являясь представителем историко-этнографической школы, ученицей известного советского этнографа д.и.н. Сергея Александровича Токарева, Л.С. Грибова определяла основное направление своих научных разысканий следующим образом: «Историческая традиция в народном изобразительном искусстве коми-пермяков и коми-зырян».

Л.С. Грибова родилась 15 августа 1933 года в с. Большая Коча Кочевского района Пермской области в коми-пермяцкой семье. Мать – учительница, отец — фельдшер. У Л.С. Грибовой было три сестры и два брата. В 1940-1950 годах она училась в кочевской школе, в 1950-1952 годах — в Кудымкарском учительском институте, по окончании которого в течение четырех лет преподавала  историю в школе-семилетке в с. Петухово Пермской области.  Увлечение этнографией у Л.С. Грибовой определилось уже в эти годы — педагогическая деятельность молодого учителя, прекрасно владеющего коми языком, сочеталась с интенсивными сборами материалов по фольклору и истории народной культуры коми-пермяков. В 1956 году Грибова поступает на исторический факультет Московского государственного университета, где специализируется на кафедре этнографии по изучению дохристианских верований и обрядов коми-пермяков. Во время учебы в МГУ она участвовала в этнографических и археологических экспедициях, собирала материал по истории материальной культуры коми-пермяков, использованный ею при написании дипломной работы. В 1961 году Л.С.Грибова успешно защитила дипломный проект по теме «Культ «древних» у коми пермяков и его исторические корни» и получила специальность историка-этнографа. По окончании истфака МГУ Л.С. Грибова была направлена на работу в отдел этнографии и археологии КФАН на должность младшего научного сотрудника. В октябре 1963 года Грибова поступила в заочную аспирантуру. Ее временным научным руководителем стал Л.Н. Жеребцов (в июне 1964 года его сменил известный советский этнограф, д.и.н., профессор С.А.Токарев). Первоначально тема ее диссертации была сформулирована так: “Исторические традиции в быту и культуре коми-пермяков”. В 1964-1968 годах Л.С.Грибова регулярно ездила в Коми-Пермяцкий округ, собирала полевой материал (в конце 1964 — начале 1965 года она провела в экспедиции три месяца!), работала в архивах и музеях. Уже в 1965 году она в основном завершила сбор материалов для диссертации и приступила к ее написанию. В ходе обобщения материала Л.С.Грибова пришла к выводу о необходимости уточнения первоначальной темы работы и решила сосредоточить основное свое внимание на народных традициях в художественных промыслах коми-пермяков.

За годы учебы в заочной аспирантуре (1963-1968) окончательно сложился круг научных интересов исследователя — генезис и стилистические особенности народного искусства финно-угорских народов. В мае 1969 года Грибова защитила кандидатскую диссертацию “Историческая традиция в народном искусстве коми-пермяков”, в последующий год написала монографию на ту же тему. В этой работе были не только обобщены и систематизированы результаты изучения традиционного и современного декоративно-прикладного искусства коми-пермяков, но и определены некоторые перспективы комплексного исследования изобразительного искусства народов коми с целью выяснения генезиса, стилистических особенностей и тенденций развития различных его видов. В частности, была сформулирована гипотеза о значительном влиянии пермского звериного стиля на все виды народного изобразительного искусства финно-угров европейского северо-востока и приуралья. Разработкой этой проблематики, предполагающей охват широких хронологических и террито­риальных рамок исследований,  Л.С.Грибова продолжала активно заниматься в последующие годы. Результатом этих научных поисков послужил выход в  свет монографии «Пермский звериный стиль. Проблемы семантики» (1975), в которой автором рассматривается ряд проблем: происхождение древнего искусства Прикамья; отражение в символике пермского звериного стиля социальной структуры и идеологии древнего населения Прикамья; связь культа предков у коми с историческими преданиями о чуди. Исследователь обращается к изучению социальной структуры древнего населения Урала на основе анализа символики пермского бронзового литья и, в частности, обосновывает тезис о «тотемической природе образов пермского звериного стиля», которые, по мнению автора, могли использоваться в качестве родовых, фратриальных и племенных знаков.

Исследование получило отклики не только у нас в стране, но и за ру­бежом. В oотзывах на монографию обращалось внимание на явное преувеличение автором значения тотемизме в мировоззренческой системе древнего населения Урале. Предлагаемая автором тотемистическая концепция семантики древнего культового литья пермских народов вызвала у этнологов ряд серьёзных замечаний. [1,2] Вместе с тем подчеркивалось, что несомненным достоинством исследования является привлечение новых этнографических и фольклорных материалов при анализе семантики археологических памятников. В частности, Н.Д.Конаков подчеркивал, что книга Л.С.Грибовой — это было первое крупное научное исследование, посвящённое реконструкции традиционного мировоззрения коми, опубликованное за срок почти в полстолетия, прошедший со времени издания книги А.С. Сидорова «Знахарство, колдовство и порча у коми-зырян.» (1927). В то же время, книга стала безусловным событием в финно-угроведении. Л.С. Грибова отобрала из опубликованных и архивных источников, а также собрала лично очень интересный и ценный материал по мифологии и языческим верованиям народов коми.

В 1975 году к.и.н. Л.С.Грибова была избрана на должность старшего научного сотруднике и возглавила творческую лабораторию по изучению декоративно-прикладного искусства народов коми. Под руководством Л.С.Грибовой проводилось систематическое изучение археологических коллекций по художественному бронзовому литью (раннего железного века  и средневековья) и этнографических материалов по традиционной культуре коми народов в Музее Антропологии и Этнографии, в Эрмитаже; тщательно прорабатывались и систематизировались фонды по народному изобразительному искусству в Сыктывкарском, Пермском, Кудымкарском, Гайнском и Салехардском краеведческих музеях.  Л.С. Грибова была опытным полевым исследователем. За 25 лет научной деятельности она провела многочисленные экспедиционные поездки на территории Коми Республики (Усть-Куломский, Сыктывдинский, Усть-Вымский, Сысольский, Прилузский, Ижемский  районы), в Коми-Пермяцком национальном округе и Архангельской области. Характерно, что Л.С.Грибова поддерживала постоянные контакты с мастерами по декоративно-прикладному искусству, вела активную переписку со многими своими информантами. Перу Л.С. Грибовой принадлежит около 50 научных работ, из которых опубликовано 34, в том числе три обобщающих монографии [3-5].  Некоторые работы исследователя были опубликованы в Венгрии и Финляндии. В 1993 году вышел в свет первый альбом по народному изобразительному ис­кусству коми, работа над которым была начата еще в начале 80-х гг. Л.С. Грибовой и завершена, впоследствии, сотрудниками Республиканского Краеведческого Музея под руководством д.и.н. Э.А. Савельевой [6].

Многолетняя исследовательская и собирательская работа Л.С.Грибовой нашла свое итоговое выражение в обобщающей монографии  «Декоративно-прикладное искусство народов коми» (1980), которая представляет собой первый опыт историко-этнографического обзора традиционного изобразительного искусства коми начиная с древнейших времен до наших дней. В исследовании рассматривается генезис и стилистические особенности различных видов народного изобразительного искусства коми: художественная обработка дерева, металлов и кости; узорное ткачество и вязание; вышивка; набойка; обработка меха. Отдельная глава посвящена происхождению геометрического орнамента, чрезвычайно развитого в народном искусстве коми. Не оспаривая общепринятые теории о происхождении геометрического орнамента, исследователь обосновывает гипотезу о том, что основой геометрического орнамента могли послужить родовые знаки собственности — пасы. Л. С. Грибова выделяет несколько функций паса: знак родовой принадлежности, функция магическая (оберег), декоративная функция. По мнению исследователя, с утерей первых двух функций пас сохранился как орнаментальный мотив. Это утверждение не согласуется с традиционными представлениями, характерными для многих народов о том, что орнамент выполняет функцию оберега от нечистой силы. Так же, недостаточно аргументированы и критерии выделения тех или иных пасов в качестве элементарных составляющих некоторых орнаментальных мотивов, поскольку даже из одного паса путем его различных комбинаций могут быть получены самые разнообразные композиции орнамента. Очевидно, что в работе Л.С. Грибовой предложен лишь один из возможных подходов в решении проблемы происхождения различных мотивов коми орнамента. Заключительная глава монографии посвящена анализу современного состояния и тенденциям развития народных художественных промыслов у коми. Будучи признанным специалистом в области декоративно-прикладного искусства Л.С.Грибова на протяжении многих лет оказывала консультативную помощь в экспозиционной работе сотрудникам художественного и краеведческих музеев республики, являлась членом республиканского художественного совета при Совете Министров Коми АССР,  входила в состав Совета Союза художников Коми АССР. Являясь прекрасным лектором, Л.С.Грибова активно участвовала в популяризации научных знаний.

Конечно, в цикле научных работ, отражающих большой исследовательский путь Л.С.Грибовой — ученого финно-угроведа, всегда найдутся моменты, требующие уточнения и пересмотра. В исследованиях Л.С. Грибовой, особенно в теоретических экскурсах, безусловно, есть ряд спорных моментов, которые, вероятно, во многом обусловлены общей неразработанностью методологии этнографического исследования изобразитель­ного искусства, и не только традиционного. Задача исследователя тем более усложняется, когда поиск ведется на стыке искусствоведческого, этнографического и семиотических подходов. Не вызывает сомнения тот факт, что исследования Л.С.Грибовой в той или иной мере повлияли на очерчивание круга проблем, разработкой которых в настоящее время продолжают заниматься сотрудники отделов этнографии и фольклора ИЯЛИ КНЦ УрО РАН. На сегодняшний день, как правило, ни одна работа по народному искусству финно-угорских народов, по этнографии и фольклору коми не обходится без ссылок на опубликованные исследования Л.С.Грибовой, либо на ее полевые материалы. В личном архивном фонде Л.С.Грибовой, хранящемся в Коми Научном центре и Коми-пермяцком краеведческом музее, представлены материалы не только по изобразительному искусству, но и по родильной, свадебной, погребальной и календарной обрядности народов коми, по традиционной медицине; богатейшая коллекция быличек о колдунах и преданий о чуди В частности, в личном фонде Л.С.Грибовой осталась незавершенная рукопись «Пространственные и временные категории в народных знаниях коми (зырян и пермяков)» (1980 г.), которая открывает совершенно новое, до настоящего времени не разработанное направление в изучении традиционного мировоззрения народов коми [7, 8]. Можно с уверенностью сказать, что научное наследие Л.С.Грибовой может послужить не столько объектом для критических замечаний, сколь­ко материалом, порой уникальным, для серьезных размышлений и поисков в  изучении феномена народного изобразительного искусства. Отрадно, что сегодня к творческому наследию Л.С. Грибовой обращаются не только исследователи финно-угроведы — ученые, но современные поэты, писатели и художники, в частности, представители т.н. этнофутуристического движения. По известному определению Максимилиана Волошина: “научная мысль бывает убедительна только в том случае, если она доведена в своем обобщении до высоты поэтического символа.”

В архиве Коми-пермяцкого краеведческого музея храниться замечательный автограф Л.С.Грибовой – автобиография, написанная исследователем в 1969 г. Рукописный текст завершается  следующими словами:

Работая в Сыктывкаре я стараюсь по мере возможности держать связь с К.-П. Округом, очень хочется быть полезной ему своей работой. Мечтаю, чтобы и в Кудымкаре был свой научный центр. Хочу, чтобы поднималась культура родного края. [8]

Представляется, что Л.С.Грибова придерживалась национально-романтических представлений в понимании предназначения своей научной деятельности. Л.С.Грибова была убеждёна, что творческие поиски учёного должны быть  направлены не на поиски абстрактной истины, а на благо конкретных людей, своего народа. В письмах к коллегам в Кудымкар Л.С.Грибова неоднократно отмечает, что цель её жизни, как исследователя этнографа, это будущее коми-пермяцкого народа, сохранение и развитие самобытной, неповторимой культуры коми-пермяков. Коротко суть этого подхода можно сформулировать следующим образом: «наука должна быть идеологична, иначе она бессмысленна». Вероятно, Л.С.Грибову можно назвать «идеологом» развития самосознания, идентичности и культуры коми-пермяков. Занимаясь изучением символики народного искусства Л.С.Грибова была убеждена, что национальные символы несут в себе энергию, которая актуализирует определенные модели поведения. Иными словами можно сказать, что Л.С. Грибова занималась поисками и актуализацией иконических символов, образов и текстов, составляющих, по её мнению, основу культурной традиции коми-пермяков.

Литература

1. Корепанов К.И., Оборин В.А.. Рецензия на монографию Л.С.Грибовой. «Пермский звериный стиль. Проблемы семантики». М., 1975 // Советская этнография 1978, №6, с. 175-180;

2. Диенеш, Иштван Поединки и экстатические души шаманов // CIFU 6. Studia Hungarica. Syktyvkar 1985. Budapest, 1985, p.54-57.

3. Грибова Л.С.  Пермский звериный стиль. Проблемы семантики. М., 1975;

4. Грибова Л.С. Пермский звериный стиль как часть социально-идеологической системы. Его стадиальный характер. Сыктывкар, 1980;

5. Грибова Л.С. Декоративно-прикладное искусство народов коми. М., 1980.

6. Л.С.Грибова, Э.А.Савельева. Народное искусство коми: Альбом на коми, русс. и анг. яз.  Сыктывкар, 1992.

7. Архив КНЦ УрО РАН, фонд. № 11, 4 оп., 178 ед.хр., 1968-1986 гг.

8. Научный архив Коми-пермяцкого краеведческого музея. Личный фонд Л.С.Грибовой. 1969-1983 гг.

К началу

 

 

Чагин Г.Н.

О Любови Степановне Грибовой — этнографе

 

Моя первая встреча с Л.С. Грибовой состоялась в 1965 г. на её родной земле, в с. Кочёво. Тогда я был студентом и участвовал в историко-этнографической экспедиции Пермского областного краеведческого музея [7]. Вспоминаю, как она рассказывала о кафедре этнографии Московского университета, её преподавателях и особенно о своём научном руководителе, выдающемся этнографе С.А. Токареве. Восторгался её знаниями о коми-пермяках, старался запомнить рекомендации о полевой этнографической работе. Впоследствии, когда после окончания Пермского университета я работал в Чердынском краеведческом музее им. А.С. Пушкина, мы обменивались письмами, в которых высказывались по различным исследовательским темам и вопросам. Оказывал помощь лаборанту Н.Т. Титовой, которая в 1973 г. по заданию Л.С. Грибовой приезжала в Чердынь для  фотосъемки произведений звериного стиля и сбора сведений об условиях их находок. Чердынская археологическая коллекция, особенно бляхи со сложными образами,  стали предметом всесторонней интерпретации в трудах Л.С. Грибовой [4]. Л.С. Грибова поддержала меня, когда передо мной стоял очень важный вопрос: оставаться навсегда в Чердыни и продолжать работать в музее или принять предложение археолога В.А. Оборина и перейти на преподавательскую работу в Пермский университет. После поступления в заочную аспирантуру Института этнографии АН СССР,  в феврале 1974 г. я перешел на работу в университет.

С моим переходом в университет Л.С. Грибова, судя по письмам ко мне и В.А. Оборину, долго не могла согласиться. Она неоднократно высказывалась за то, чтобы я переехал в Сыктывкар и начал работать в Институте языка, литературы и истории Коми научного центра Академии наук. В письме В.А. Оборину от 29 ноября 1972 г. Л.С. Грибова высказывала ряд своих размышлений по поводу Г.Н. Чагина. В частности, она писала: «Г.Н. Чагин мне написал большое письмо, очень интересное. Он хотел бы заниматься этнографией русских. Это очень интересно и важно… Я пригласила его сюда, в археологию, а там м.б. и можно будет договориться с сектором археологии об обмене, или тему взять ему по поздней эпохе в археологии. Видно будет. Я его тоже немного знаю и совершенно с Вами согласна, что такие люди безоговорочно должны быть в науке. Что будет в моих силах, помогу. Только бы он приехал. Такие дела не решаются в письмах. Если сможете, посоветуйте ему ещё. Он, по-видимому, очень любит Чердынь, не меньше я люблю пермяков, но… будучи учительницей в деревне, я не смогла бы изучать этнографию пермяков в той степени, в какой я могу это делать теперь здесь». Письма Л.С. Грибовой хранятся в личном фонде В.А. Оборина в Пермском краеведческом музее. Последняя встреча с Л.С. Грибовой состоялась в Москве на квартире известного этнографа финно-угорских народов В.Н. Белицер. Она приезжала для встречи с редактором издательства «Наука» в связи с подготовкой к выходу книги о коми народном искусстве [1].

*     *     *

Первые публикации Л.С. Грибовой по традиционной культуре коми и коми-пермяков стали появляться в 1960-е гг. [2,3] На них сразу обратили внимание этнографы, археологи, искусствоведы, поскольку в них автором, вышедшим из самого народа, была заявлена научная тема –  традиции архаического прикладного искусства и современное изобразительное творчество народов коми.  В ходе дальнейшей работы Л.С. Грибова увидела немало артефактов, достойных научного внимания. Более двух десятилетий она собирала этнографический материал в экспедициях и музейных собраниях в местах расселения коми и коми-пермяков. Составила картотеку на более чем две тысячи предметов с изображениями животных, птиц и человека, а также декоративно-прикладного народного творчества. Об этом результате работы Л.С. Грибова сообщала В.А. Оборину в письме от 9 марта 1976 г.

Уникальному искусству древних финно-угорских народов, давно вызывавшему интерес археологов и этнографов, Л.С. Грибова посвятила монографическое исследование [4]. Произведения этого искусства – меднобронзовые бляхи, пластины, пронизки, подвески – связаны с религиозными представлениями населения, проживавшего в Приуралье в середине  и второй половине I тыс. нашей эры. Об этом искусстве написано немало работ, но у Л.С. Грибовой было очень важное преимущество перед всеми предшествовавшими ей авторами – она хорошо владела исторической лексикой родного языка, досконально знала устную культуру народа и в ходе полевой работы привлекла новый, никем ранее не использованный фольклорный и изобразительный материал. Следует добавить, что Л.С. Грибова в 1967 г. консультировала искусствоведов Пермской государственной художественной галереи при подготовке первой выставки «Древности камской чуди», посвященной пермскому звериному стилю. Небезынтересно напомнить, что в научном архиве галереи хранятся письма Л.С. Грибовой, адресованные заместителю директора галереи по научной работе А.Г. Будриной.  В них не только размышления и рекомендации автора по теме выставки, но и глубоко патриотические мысли о искусстве и судьбе родного народа. Л.С. Грибова поставила сложную задачу раскрыть семантику образов звериного стиля, поскольку по этому вопросу авторы высказывали фрагментарные и противоречивые  суждения. Она дала подробную сводку материала по изобразительным сюжетам и тщательно обосновала её этнографическими и фольклорными источниками. По её заключению, бляхи со сложной композицией отразили представление предков о трех мирах Вселенной – нижнем, среднем, верхнем, а мелкие зооантропоморфные бляхи – принадлежность к конкретному роду, фратрии и племени. Причем часть блях со сложными композициями, по мнению автора, явилась изобразительной формой и племенных преданий, фрагменты которых записали исследователи прошлого, но самому автору удалось их немало услышать от сельских коми-пермяков, особенно много в родном Кочёвском районе, и использовать для реконструкции мировоззренческих представлений предков.

В монографии Л.С. Грибовой затронут один из сложных вопросов о приуральской чуди. Используя разнообразные народные предания о чуди, она пришла к выводу, что этим названием обозначались предки финно-угорских народов, в том числе и коми-пермяки, от которых до нас дошли предметы металлического художественного литья. Поэтому справедливо считать предков коми-пермяков создателями уникального искусства, которое признано сокровищем древнего культурного наследия. Л.С. Грибова во многом удачно раскрыла одно из сложных явлений духовной культуры предков, но её некоторые научные  реконструкции не лишены дискуссионности, что является вполне закономерным явлением в науке. Так заметим, что  гипотеза об отражении в образах  металлической пластики сложной структуры родового  общества и тотемистических представлений не стала полностью признанной научным сообществом [6,5]. Понятно, что потребуется еще немало усилий учёных, чтобы разобраться в символике образов. Но, тем не менее, Л.С. Грибова ввела в публикации так много нового фольклорного и этнографического материала, что он уже может служить самостоятельным источником изучения самобытного явления в древнем искусстве коми-пермяков и соседних народов. Вряд ли кто-нибудь из исследователей будет располагать подобным сопоставительным материалом, так как современные коми-пермяки уже мало знают поздние варианты этногенетических преданий.

Другое научное направление – декоративно-прикладное искусство  – Л.С. Грибова также успешно завершила монографией. Монографии предшествовал выход книги-альбома «Народное искусство коми» (Сыктывкар, 1973), который явился первым опытом иллюстративного показа традиционного народно-прикладного искусства коми. Альбом предназначался широкому кругу любителей народного искусства, участникам и организаторам художественной самодеятельности, учителям труда и рисования. Специальных обобщающих работ по избранной теме до Л.С. Грибовой не имелось, хотя утверждать, что она совсем не попадала в поле зрения ученых, также нельзя. В монографии автор успешно справился с поставленными задачами. Выводы имеют не только научный, но и практический интерес. Основываясь на ранних письменных и археологических материалах, атрибутике святилищ и фольклорных произведениях, Л.С. Грибова показала истоки основных изобразительных мотивов, рожденных в собственной культурной среде  народа под воздействием местных природных и религиозных факторов. Наиболее полно Л.С. Грибовой удалось раскрыть особенности художественной обработки дерева, бересты, меха, развитие геометрического орнамента и, что, несомненно, очень ценно, добиться реконструкции первоосновы наиболее употребительных орнаментальных структур в резьбе, плетении и вязании. Заслуживает внимание мнение автора, что первоначальные мотивы орнамента восходят к родовым пасам-тамгам, которые с перерастанием в орнамент теряли первоначальное смысловое значение. Разрыв этот – результат длительного времени, и он связан со сменой поколений и мировоззренческих представлений. Но в силу традиций, считает автор, трансформация пасов-тамг и их забвение порождали образование традиционных локальных вариантов орнаментации, которые, судя по представленному материалу, автору и известны. Замечательно, что в монографии приложена таблица, отражающая географическое распространение орнаментальных мотивов коми и коми-пермяков, которую, естественно, хотелось бы видеть еще более детализированной, как по набору мотивов, так и по их локализации. В трудах Л.С. Грибовой нашло отражение орнамента мягких изделий коми-пермяков, прежде всего поясов, рукавиц, чулок. Для исследования текстильного орнамента она применяла, как апробированные в науке методы изучения орнамента, так и те, которые диктовались предметом изучения. Так, она обращала внимание на соотношение формы, размера, расцветки изделий с композиционными особенностями узоров и техники их исполнения. В литературе еще не высказано единого мнения по поводу происхождения  диагонально-геометрического орнамента, но Л.С. Грибова считает, что у коми-пермяков он развился из знаков собственности.

Научные труды Л.С. Грибовой богато иллюстрированы и рассчитаны не только на ученых, но и на широкий круг читателей. В них так много фактических данных и ярких трактовок, что картина культуры коми-пермяков выглядит сравнительно полно и запоминается надолго. В этом видится несомненное достоинство трудов. Им суждено способствовать сохранению традиций  коми народного творчества. Перечитывая труды Л.С. Грибовой, удивительно поучительно наблюдать и чувствовать  её стремление к истине и полноте знаний по конкретному аспекту. Мне кажется, что Л.С. Грибовой удалось за не продолжительную, к сожалению, научную жизнь реализовать свою мечту. В исследовательской работе у неё многое определялось любовью к родному народу, эрудицией, глубоким восприятием народной жизни, профессиональными исследовательскими навыками, полученными на кафедре этнографии Московского университета.

Литература

1. Грибова Л.С. Декоративно-прикладное искусство народов коми. – М., 1980. 237 с.: ил.

2. Грибова Л.С. Историческая традиция в современном искусстве коми-пермяков // V Уральское археологическое совещание: тез. докл. и сообщ. – 1967. – С. 83-86;

3. Грибова Л.С. Традиционная резьба на сельских постройках  у коми-пермяков // Советская этнография. – № 6. – 1968. – С. 107-116: ил.

4. Грибова Л.С. Пермский звериный стиль: проблемы семантики. – М., 1975. 147 с.: ил

5. Оборин В.А., Чагин Г.Н. Чудские древности Рифея: пермский звериный стиль. – Пермь, 1988.

6. Рыбаков Б.А. Язычество древних славян. – М., 1981.

7. Чагин Г.Н. За охлупнями и утицами // На Западном Урале. – Вып. 5. – Пермь, 1969. – С. 243-246: ил.

К началу


 

Коренюк С.Н.,

Мельничук А.Ф.,

Чагин Г.Н.

ОБ «УГОРСКОМ» ФОНЕ В ЭТНИЧЕСКОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ ВЫСОКОХУДОЖЕСТВЕННЫХ ИЗДЕЛИЙ ПЕРМСКОГО ЗВЕРИНОГО СТИЛЯ.

К настоящему времени в изучении этнокультурной истории таёжного Приуралья в эпоху железного века (ранний железный век – средневековье), наметился серьезный крен в сторону определения древних культур (ананьинская, гляденовская, ломоватовская, ранний этап родановской) в рамках обширной «угорской ойкумены», где высокоразвитый «древнеугорский этнос» культуртрегеров (металлургия, гончарство, коневодство, изобразительное искусство и т. д.) резко доминирует над невзрачным и обедненным культурным миром древних пермян [1]. Данную позицию в историографии археологии таежного Приуралья развивают А. М. Белавин, его ученики, а также ученые, не являющиеся специалистами по археологии отмеченного региона (Е. П. Казаков – Татарстан; В. А. Иванов – Башкортостан; В. Д. Викторова – Свердловская область). В то же время, большинство археологов Пермского края, а также учёные Удмуртии, непосредственно занимающиеся этнокультурными процессами в Верхнем Прикамье в эпоху железного века, отстаивают традиционную точку зрения о доминировании в этом регионе древнепермского этноса, связанного с далёкими предками народов коми и удмуртов [2; 3].

Естественно, А. М. Белавину и его последователями в качестве одного из основных выразительных этнических «угорских маркеров» был определен художественный металл таежного Приуралья [4; 5, С. 175-208; 6], утвердившийся в историографии после трудов А. В. Шмидта под понятием «пермский звериный стиль» [7]. Историография вопроса происхождения и этнической принадлежности пермского звериного стиля подробно рассмотрены в статье О. В. Игнатьевой [8].

О. В. Игнатьева представляет в своей статье чрезвычайно спорный тезис о том, что

«в советский период большая часть исследователей связывает культовое литье Прикамья с автохтонным финским населением, считая, что пермский звериный стиль создан непосредственными предками коми-пермяков. Такая позиция утверждается с 1930-х гг. в связи, прежде всего, с идеологическим запросом. Развенчивая «буржуазные» теории заимствования в отношении предметов звериного стиля, важным было связать данное явление с народами, исторически проживающими на территории распространения культового литья…(курсив – авт.)» [8, С. 105.]

Да, в теоретических работах сталинского периода проявлялось идеологическое давления на распространение в советской археологии «антиэволюционизма», «миграционизма», теории «культурных кругов» и т. д. [9. С. 166-174]. Однако автор не представляет нам ссылок на работы по звериному стилю Евразии, в частности по пермскому художественному литью, где чётко подчеркивалось бы влияние этого идеологического давления.

Как можно утверждать за М. Г. Худякова, что

«использование данного термина… было важным в связи с критикой им «буржуазной» теории диффузионизма и утверждением взгляда на автохтонное происхождение пермского звериного стиля» [8, С. 105].

Работы этого ученого, посвященные звериному стилю, были лишены, по замечанию К. А. Руденко, «практически идеологических шор» [10]. М. Г. Худяков был в первую очередь сторонником распространенной тогда теории Н. Я. Марра и активно применял ее в изучении древнего культового литья финно-угорских народов [11]. Исследователям (В. А. Городцов, А. В. Збруева, А. П. Смирнов, К. В. Тревер), обращавших внимание в сталинскую эпоху на звериный стиль таежного Приуралья, никогда не были чужды взгляды о влиянии на его формирование различных культурных кругов (Ахеменидский и Сасанидский Иран, скифо-сарматский, античный миры) и никаких данных на то, что на них оказывалось какое-то идеологическое воздействие в интерпретации древних художественных образов нет [12; 13; 14; 15]. Наоборот, идеологическая установка в современной историографии в форме безусловной «угорской» этнической природы пермского звериного стиля утверждается в настоящих работах А. М. Белавина и его коллег «на их единой этно-идеологической основе», что отражено, по их мнению, «в единстве этносов Прикамья и Приобья в период использования данных изображений» (курсив – авт.) [1, C. 179].

При интерпретации древностей железного века таёжного Приуралья А. М. Белавин навесил на нас ярлык «пермских автохтонистов» и сторонников трудов А. П. Смирнова, якобы проповедовавшего «идеи извечности пермских народов» (ссылки на конкретные высказывания А. П. Смирнова, как всегда не приводятся) [16, С. 119]. Однако А. М. Белавина и его коллег нельзя определять явными сторонниками «диффузионизма» и «миграционизма», так как они, опираясь на труды В. Н. Чернецова, бездоказательно навязывают в историографии «автохтонность и извечность угров» в таежной зоне Прикамья как минимум с неолита [17, С 285; 18. С. 14].

Появление «угорского взгляда» на происхождение пермского звериного стиля в первую очередь связано с работами Ф. А. Теплоухова [20] , который, очевидно, проникся популярной «угорской теорией» Д. Европеуса, бывшей «дилетантской даже для своего времени» [20, C. 86]. Однако взгляды Ф. А. Теплоухова нашли достойную критику у выдающегося пермского историка А. А. Дмитриева, который заключил:

«Особенно рискованным кажется положение, будто Пермская Чудь была Угорским племенем. Зачем же называть тогда эту Чудь Пермскою? В письменных памятниках Пермь упоминается уже в XI в. там же, где мы знаем её и впоследствии, будучи всегда окружена народами Угорского племени, и русский народ словом Чудь безразлично назвал всех чуждых аборигенов страны Пермской и Угорской групп народов и доселе не отличает Пермской Чуди от Угорской… Выводы, по которым пришёл он в своих предыдущих работах о Пермской чуди…. формулированы определённее, а последние заключения по тому же предмету нельзя не признать преждевременными, по несогласию их с письменными источниками, с которыми археолог должен сообразоваться более (курсив – авт)[21, С XI].

Так, что утверждать в литературе точку зрения о том, что именно среди нарождающейся в конце XIX — начале XX вв. коми интеллигенции «впервые мысль о возможной принадлежности «чудских» древностей не древним уграм, а коми, была высказана географом и историком И. Я. Кривощековым» у А. М. Белавина и его коллег нет никаких оснований [16, С. 119]. Звучащие обвинения в сторону интеллигенции народов коми в том, что они навязывали и навязывают общественности, участие их далеких предков в создании пермского звериного стиля является, мягко говоря, некорректным явлением в современной историографии Урала. Однако в настоящее время существуют многочисленные исследования по истории, ономастике и археологии таежного Приуралья, аргументировано противостоящие «угорской концепции» А. М. Белавина, на которые он и его последователи не могут достойно ответить [Cм. 22; 23.].

Впервые после долгого перерыва, в противовес устоявшейся точке зрения, что в создании классических изделий пермского звериного стиля участвовало населения ломоватовской культуры, рассматриваемой основными её исследователями в рамках развития средневекового финно-пермского этноса [24] выступила Л. В. Чижова, которая в одной из статей определила место приуральских культовых художественных изображений в «угро-самодийском» культурном пространстве [25]. Пермский звериный стиль рассматривался исследователем в системе единого урало-сибирского культового литья, на основании чего было отмечено, что его изображения на территории лесной зоны Евразии

«достаточно одинаковы, чтобы отнести их к одной категории вещей и анализировать в совокупности. Следовательно, не правомерно вводить ограниченно географический термин типа «пермский», поскольку он сужает понятие и не соответствует действительности» [ Цит: 8, С. 106].

Конечно, если вывести из сферы пермского звериного стиля наиболее выразительное для него плоское т. н. «плакетное» литье (а это одиночные и многофигурные изображения ящеров, человеко-лосей, зоо-орнитоантропоморфных фигур), то следовало бы относительно согласиться c мнением Л. В. Чижовой [26]. Однако именно эти высокохудожественные изделия в большинстве своем найдены в верхнекамских районах Пермского края. Только в таёжном Приуралье на этих плакетках широко распространены изображения ящеров и человеколосей, образы которых для средневекового культового искусства Западной Сибири совершенно не характерны. По справедливому заключению Г. М. Бурова, именно только пермские плакетки обладают высоко художественными сложными сюжетами, в то время как западносибирские и печорские изделия отличаются более низким художественным оформлением [27, С. 42]. Таким образом, исключение Л. В. Чижовой этих высокохудожественных изделий из круга пермского звериного стиля явно выхолащивает суть самого термина, утвердившегося в течение десятилетий, как в научной, так и искусствоведческо-музейной среде. Вряд ли мнение Л. В. Чижовой, пусть и методические верное, послужит основой для изменения привычного термина, как в публичной, так и научной печати. Можно привести в качестве примера, устоявшийся знаменитый термин «Пермская деревянная скульптура» [28], хотя ареал распространения этой церковной объемной пластики выходит далеко за пределы Пермского края (Поморье, Чувашия и т. д.). «Пермские боги», как уникальные образы народного искусства, вполне уживаются в рамках общего явления «русская деревянная скульптура» [29]. А о том, что пермский звериный стиль следует рассматривать как уникальное явление в системе урало-сибирского средневекового искусства писали в свое время А. В. Шмидт и В. А. Оборин [7; 30, С. 48].

Характерно, что первоначально Л. В. Чижова беспристрастно рассматривала урало-сибирское культовое литье

«как специфическое явление, свойственное предкам нынешних представителей пермской, угорской и самойдийской ветвей уральской языковой семьи, т. е. как явление полиэтническое» [11].

Но затем исследователь в силу не известных нам причин исключила из числа создателей этого художественного события в таежной полосе Урала и Западной Сибири предков народов коми [25]. Мы воспринимаем мнение Л. В. Чижовой об этнической сущности пермского звериного стиля, учитывая, что она, не является специалистом по археологии железного века таежного Приуралья, как частное высказывание, не аргументированное серьезным корпусом доказательств. Г. М. Буров справедливо упрекал исследовательницу в отсутствие при изучении сложных образов пермского звериного стиля серьезного источниковедческого анализа, что привело ее «к весьма спорным теоретическим построениям» [31, С. 37]. На наш взгляд, Л. В. Чижова рассматривала яркие образы пермского звериного стиля, включая его в общее урало-сибирское культовое литье, вне географического и культурно-хронологического пространства, связанного с классическими древностями ломоватовской культуры (конец VI – VIII вв.). Этим и можно объяснить то, что критика её этнических построений по отношению к пермской культовой металлопластике не нашла отзвука в работах основных исследователей эпохи средневековья таежного Приуралья (Р. Д. Голдина, В. А. Оборин). Утверждая в науке тезис о «достаточной одинаковости» предметов культового литья таежного Приуралья и Западной Сибири, Л. В. Чижова в своей работе обращалась только к семантической интерпретации приуральских художественных образов, так что её вывод о «принципиальном единстве уральских и сибирских поделок культового литья», по заключению Ю. В. Балакина, не был реализован [11]. Нам стоит отметить и то, что, к сожалению, до настоящего времени не проведено детального художественно-морфологического и технологического сравнительного анализа металлических культовых образов Приуралья и Западной Сибири, что делает точку зрения представителей «угорского вектора» в археологии таёжного Приуралья весьма уязвимой.

Во второй половине 90–х гг. ХХ в. А. М. Белавин поднимает из историографического подвала гипотезу А. Ф. Теплоухова, изданную им в 1924 г, в которой ставился вопрос о полном доминировании в эпоху раннего средневековья на просторах таёжного Приуралья угров и о смене их в эпоху позднего средневековья пришедшими невесть откуда с севера пермским населением [32]. Эта статья не вызвала особого резонанса в археологии Приуралья и в дальнейшем стала библиографической редкостью, отчего вариант этой работы был переиздан в г. Перми в 1960 г. [33]. Определенное критическое замечание в сторону точки зрения А. Ф. Теплоухова высказал А. В. Шмидт:

«Поэтому я никоим образом не могу согласиться с выводом А. Ф. Теплоухова, который в своей очень интересной и содержательной работе, кажется, хочет считать угорскими все пермские доисторические вещи. Среди этих предметов имеются угорские – в этом я совершенно согласен – но наряду с ними постоянно встречаются и древне-пермские. Вообще вопрос о происхождении тех или иных древностей определённым народам очень сложен» (курсив авт.) [34].

Именно к воссозданию старой «угорской» парадигмы в изучении памятников железного века таежного Приуралья приступили А. М. Белавин, его ученики и последователи [35; 1; 5] . Они не столько реанимировали «угорскую» гипотезу уважаемой династии краеведов Теплоуховых, а сколько явились продолжателями точки зрения А. Х. Халикова и Е. А. Халиковой, которые считали, что памятники ломоватовской и раннего этапа родановской культур оставлены древними тюрками, в крайнем случае, угро-тюрками, ассимилировавшими местное население (пракоми) гляденовской культуры [36; 37; 38 , С. 78- 80].

А. М. Белавин исключил из этой своеобразной и непонятной языковой конфедерации «угры-тюрки» тюркский элемент, провозгласив полное доминирование «угорской» составляющей в средневековой этноистории таёжного Приуралья. Одним из важнейших условием, на наш взгляд, который заставил А. М. Белавина видоизменить гипотезу А. Х. Халикова, следует считать наличие в рамках ломоватовских и раннеродановских древностей именно яркого изобразительного искусства, проявившегося в металлической и костяной пластике населения Верхнего Прикамья. Объяснять происхождение средневекового изобразительного искусства таёжного Приуралья, имеющие явные корни в культурах раннего железного века региона (ананьинская и гляденовская), из сферы древнетюрского скотоводческого мира не было оснований, достаточно познакомиться с его художественными образами [См. 39].

Однако, создавая «угорский статус» раннесредневековых культур таежного Приуралья, А. М. Белавин попал в сложное положение. Средневековое изобразительное искусство населения Верхнего Прикамья имело явные истоки из художественных образов ананьинского и гляденовского культурных миров [39, С. 25-26]. Таким образом, хронологическую «угорскую ойкумену» в таежном Приуралье А. М. Белавин был вынужден расширить до эпохи поздней бронзы и раннего железного века, хотя памятники этого времени А. Х. Халиков рассматривал только в рамках «этнического развития пермского этноса» [38, С. 87].

К сожалению, А. М. Белавин, определяя «пермский звериный стиль как явление угорской культуры» практически не обращался к вопросам изучения его истоков [5]. В коллективной монографии он лаконично упоминает об истоках пермского звериного стиля в направлении того, что

«многие распространенные образы возникают почти одновременно на территории гляденовской культуры в Предуралье и кулайской культуры в Западной Сибири» [1, С. 175].

Очевидно, А. М. Белавин был вынужден как-то отреагировать на работы А. Ф. Мельничука и А. Н. Лепихина о соотношении гляденовского и кулайского искусства [40; 41]. Однако вместо того, чтобы объективно проанализировать мнения исследователей о процессе соотношения этих двух центров культового литья, А. М. Белавин неожиданно обращается к вопросу о генезисе западносибирских эполеотообразных застежек с фигурными изображениями голов медведей. Для памятников гляденовской культуры эполеотобразные украшения пояса не свойственны. За все годы совершены две находки этих изделий в ареале распространения гляденовских памятников Прикамья (Гляденовское костище и Назаровского селища). Данные поясные украшения присущи для памятников пьяноборской культурной общности, в частности для чегандинской и худяковский культур Нижнего Прикамья и Камско-Вятского междуречья. В настоящее время продолжается дискуссия о причинах появление эполетообразных предметов в Западной Сибири, то ли в результате культурных взаимоотношений, то ли конвергентных явлений. А. М. Белавина явно смутили изображение медведей в ритуальной позе на щитках западносибирских эполеотообразных застёжек, что давало возможность его оппонентам полагать, что и иконография этого образа привнесена в Западную Сибирь из Приуралья. Тем более, что в свое время один из авторов статьи высказал мнение, что

«именно гляденовские древности связаны с появлением самого раннего образа медведя в жертвенной позе в таежной полосе Евразии (Гляденово, Юго-Камск), формирование которого относится к началу I тыс. н. э.» [41, С. 58].

В связи с этим А. М. Белавин, чтобы доказать приоритетность происхождения изделий с изображением медведя в жертвенной позе в «угорском» культурном ареале Западной Сибири, некорректно привлекает мнение Ю. В. Ширина о происхождении и хронологии эполетообразных застежек с образными декорами, характерные для фоминского этапа (первая половина I тыс. н. э.) [1, С. 175]. Исследователь очень не внимательно читает научные труды своих коллег. Ю. В. Ширин определяет хронологические рамки существования фоминских древностей только в пределах III-IV вв. н. э.[42, С. 101-114], а не первой половиной I тыс.н. э. в целом. А. М. Белавин значительно искажает точку зрения Ю. В. Ширина, который никогда не заявлял что, в сравнении с фоминскими эполетообразными предметами застежки

«азелинские… появились позднее и, напротив, могли быть заимствованы из Западной Сибири» [1, С. 175].

Он отмечал совершенно обратное:

«западносибирские эполетообразные застёжки только при беглом визуальном знакомстве сходны с пьяноборскими. Технология их изготовления и определенные особенности их форма аналогичны более поздним приуральским изделиям – азелинским. Последние датируются III – V вв.» [43, С. 62].

А. М. Белавин, очевидно, не понял, что Ю. В. Ширин по азелинским аналогиям ограничивает время бытования фоминских застежек III – IV вв., полемизируя с Ю. П. Чемякиным, который пытается среднеобские поясные украшения связать с пьяноборской хронологической стадией В и понизить их до I в. до н. э. – I в. н. э. [44, С. 429]. Причем исследователи отмечают в среднеобских древностях влиянием пьяноборского импорта, который не может быть моложе конца II — нач. III вв., а в III – IV вв. торговые связи Приобья и Прикамья прекращаются [45, С. 36]. Нам представляется, что появление эполетообразных застёжек с изображениями медведей в Приобъе есть результат культурной трансляции из Южного Приуралья. Именно там, довольно рано, начиная с II в. до н. э. в некрополях кара-абызской и пьноборской культур появляются поясные крючки с изображениями распростертых медведей и их голов в ритуальном обрамлении [46; 47]. Учитывая, что памятники этих культурных кругов в Южном Приуралье рассматриваются исследователями приоритетно в рамках финно-пермской «ойкумены», то естественно следует полагать, что идея создания эполетообразных застежек и их трансляция в Западную Сибирь происходила из этого этнического мира, а не, наоборот, из кулайского, то ли «угорского», то ли «самодийского» по происхождению [48]. Следует отметить, что появление в эпоху раннего средневековья в Южном Приуралье как «угорских», так и «тюркских» элементов привело к изживанию предметов звериного стиля в древнем искусстве этого региона.

А. М. Белавин полностью игнорирует складывание основ пермского звериного стиля в рамках ананьинской культуры. Автору следовало бы познакомиться с детальным исследованием С. А. Васильева и работой С. Н. Коренюка, чтобы убедиться в этом [49; 50]. Ананьинский мир мог оказывать серьезное влияние на культуру раннего железного века Западной Сибири. Об этом писал в свое время В. Н. Чернецов, выделяя в зеленогорском керамическом комплексе до усть-полуйского хронологического горизонта «воротничковую» посуду, которую он сближал с ананьинской керамикой Галкинского городища [51, С. 68]. В 90-х ХХ в. свердловскими археологами из группы 2Б усть-полуйской посуды выделен особый керамический комплекс сосудов с «воротничком», наименованным перегребнинским [52]. Посуда данного типа ассоциируется у исследователей с «ананьинской керамикой Приуралья» [53, С. 217]. Таким образом, и ананьинский культурный мир Прикамья, намного раньше пьяноборского, транслировал в Приобье свои художественные идеи, которые принимались и в определенной степени перерабатывались местным, очевидно, «древнесамодийским» населением. Параллельно он ретранслировал в районы Северного Урала, воспринятые им образы звериного стиля из скифо-сарматского культурного круга, что впоследствии нашло отражение в ярких художественных образах усть-полуйского искусства.

В связи с этим утверждать, ссылаясь на устаревшую работу В. Ф. Генинга (1959 г.), что в результате движения «угорских племен в Предуралье из Западной Сибири и Зауралья» в Верхнем Прикамье появились новые мотивы «в металлической пластике – коня и степной хищной птицы» явно непродуктивно [1. С. 176]. Лошадь и хищные птицы издавна в искусстве Верхнего Прикамья представлены в материалах ананьинской и гляденовской культур (Заюрчим I, Скородум, Гляденово, Юго-Камск, Алтен-Тау). А. М. Белавин, ссылаясь на работу В. Д. Викторовой [54. С. 41] должен бы знать, что за пределами Пермского края аналогов харинскому погребальному обряду нет. В зауральских могильниках, которые пытались сближать с харинскими некрополями, отсутствуют предметы звериного стиля (изображения коней и степных птиц) [55, Рис. 26]. Тем более материалы могильников Аять и Калмацкий Брод давно не используются в историографии генезиса харинский древностей [56, С. 276-277]. Если обратиться к «угорской» саргатской культуре в поздней, довольно обедненной стадии ее развития (первая половина I тыс. н. э.), мы также не увидим в ее материалах предметов звериного стиля [57, С. 292-311]. Таким образом, материалы раннего железного века Пермского Приуралья свидетельствуют о том, что истоки пермского звериного стиля формировались в ананьинско-гляденовской культурной среде, т. е. в древнепермском этническом пространстве.

Перейдем к анализу основных образов пермского звериного стиля, рассматриваемого А. М. Белавиным «как явление угорской культуры». Обратимся, прежде всего, к литым плоским изображениям, т. н. «плакеток», декорированные сложными многофигурными композициями, семантика которых постоянно привлекает исследователей, пытающихся проникнуть в мировоззрение древних обществ лесного Приуралья. Как мы отмечали именно эти яркие предметы, являющиеся «золотым фондом» пермского звериного стиля Л. В. Чижова исключила из его круга, но именно на них в основном базировались выводы ее диссертации [26]. В 90-х гг. ХХ в., рассматривая североприуральское плоское литье, Г. М. Буров выделил печорский местный «звериный» стиль. Его вывод о том, что «печорский и пермские стили сложились главным образом на основе западносибирского. Ранние печорские изображения (Уньинский клад, Черноборская II) могут происходить от архаичных плакеток (Гляденово, Джуджыг-Яг)» у специалистов вызывает явное недоумение [58, С. 58]. Нам совершенно непонятно на каком основании Г. М. Буров выводил тезис о «западносибирском» происхождении звериного стиля Приуралья, базируя его почему-то на материалах гляденовских памятников этого же региона. А. М. Белавин, поддерживая необоснованный вывод Г. М. Бурова о «западносибирской» и естественно «угорской» генетической основе приуральских плакеток, в отличие от Л. В. Чижовой, не вычленяет их из системы звериного стиля. Он чётко заключает:

«собственно к звериному стилю, в том смысле, как он понимается большинством исследователей, следует относить исключительно культовые ажурные или сплошные односторонние литые бронзово-медные сюжетные пластины-плакетки…» [1, С. 177; 6, С. 139].

Однако А. М. Белавин без всякого типологического и художественного анализа смешивает пермские верхнекамские пластины-плакетки с более примитивным плоским печорским и зауральским литьем. Мы уже отмечали мнение Г. М. Бурова, что именно только пермское плоское сложное сюжетное литье явно выделяется на фоне западносибирских и печорских изделий, имеющих более низкое художественное исполнение [27, С. 42]. Исследователь развил это положение в более поздней работе, отчленяя пермское сложное плакеточное литье от западносибирского. Сложные плакетные изделия Северного Приуралья (Ухтинский, Подчеремский клады, поселение Шихово I) он рассматривал в рамках пермского стиля [31]. Ссылки А. М. Белавина о том, что пермское сложное плакетное литье имеет близость к «обскому (западносибирскому)» звериному стилю опровергается материалами альбома «Угорское наследие» к которому обращается автор [59]. Ни одного сложного плакетного предмета пермского стиля за пределами таёжного Приуралья не обнаружено. Для Западной Сибири совершенно не характерны образы человеко-лосей и ящеров. Если и встречаются подобные предметы (в частности, изображения человеко-лосей) в бассейне Оби, то на каком основании мы обязаны включать эти уникальные изделия в состав западносибирского культового литья. С таким же успехом, используя методические посылки А. М. Белавина, мы можем, например, изделия сасанидской торевтики, найденные в таежном Прикамье считать произведениями мастеров этого региона. Таким образом, изделия плоского сложного сюжетного литья, подавляющее число местонахождений которого отмечено в Верхнем Прикамье (до 90%) , именно в той области, где полностью преобладают древпермские топонимы, не следует трактовать как предметы «угорского культурного явления». Плакетное культовое литье, как приуральское, так и западносибирское формировалось независимо в двух культурных центрах таежной Евразии в рамках ананьинско–гляденовского мира (Прикамье) и кулайской культуры (Приобье) [41, С. 57]. Только творческий уровень древнепермских мастеров был намного выше, что объясняется возникшей в Верхнем Прикамье, по Г. М. Бурову, своеобразной школы или даже школ, создававших высокохудожественную металлопластику [31]. Мы не будем подробно в данной работе рассматривать весьма занимательные «объяснения причин исчезновения культовых плакеток на территории Пермского Предуралья», к которым пришла В. Д. Викторова (сслылок нет – авт.) после «резонности доводов А. М. Белавина в пользу пришлого характера финского населения с запада..» в Верхнее Прикамье [1, С. 182]. Так находка культовой плакетки из святилища Подбобыка никак не свидетельствует об одном из путей отступления угров, по А. М. Белавину и В. Д. Викторовой, помимо юга и востока, на север. Как они могли отступать куда-то на север в VII-VIII вв. (так датируется комплекс предметов пермского звериного стиля святилища Подбобыка), когда по «резонным доводам» А. М. Белавина западнофинские варвары уничтожили «цветущую угорскую культуру» в Верхнем Прикамье в XII в. Явно хронологическая неурядица. По нашему мнению, святилищный комплекс Подбобыки, судя по сохранившимся фрагментам керамики, относится к культуре таёжных охотников ванвиздинского культурного круга, поселения которых располагались несколько к северу, в районе Чусовского озера [60, С. 106]. Г. М. Буров даже выделял в пермском зверином стиле подбобыкскую стадию изготовления сложнофигурных плакеток [31]. Очевидно, по А. М. Белавину и В. Д. Викторовой, одиночная находка знаменитой ажурной бляхи (VI–VIII) из Ныргынды (Удмуртское Прикамье) [40, С. 93. №69] также свидетельствует о спешном отступлении «верхнекамских угров» на юг под действием западных финнов в XII в.

Перейдем к анализу «угорского», по мнению А. М. Белавина, сюжета с изображением медведя, в частности, с медведем «в жертвенной позе». Не только у нас, но и других исследователей удивляет упорное продвижение в историографии археологии таежной полосы Евразии идеи о монополии «вездесущих угров» на использование изображения медведей в древнем искусстве [3, С. 147]. Особенно вызывает иронию ссылка А. М. Белавина на тезисное мнение Е. П. Казакова [61, С. 159] о том, что раз для угров характерным является «почитание шкуры животного, но если на юге это был конь (использование шкуры коня в погребальной обрядности Е. П. Казаков выделил в качестве одной из угорских черт еще в своих ранних публикациях), то для северных угров характерно почитание шкуры медведя» [1, С. 183; 6, С. 141]. Нам непонятна логика мышления уважаемых докторов наук. Всем известно, что погребения с захоронением коней и, возможно, с почитаемыми шкурами этих животных, частая поминальная практика у многих древних народов Евразии, помимо мадьяр- угров, (гунны, авары, печенеги, половцы и т. д.). Свойственны конские захоронения в погребениях людей для древних балтов и финнов, в частности для памятников летописной «муромы» (VI – X вв.). В одном из муромских погребений с конем у умершего найдена подвеска с головкой медведя. По методике Е. П. Казакова и А. М. Белавина Л. А. Голубева была просто обязана атрибутировать это захоронение как мадьяро-угорское [62, С. 85–87. Карта 18]. В связи с этим к этим исследователям возникает вопрос, где они обнаружили археологические свидетельства о почитании и использовании медвежьих шкур в погребальной практике средневековых народов таежной Евразии? Реальных фактов исследователи научной общественности не представляют. А то, что в этом обширном географическом регионе финские, самойдийские и угорские народы поклонялись бурому медведю, есть банальная истина.

Что касается происхождения сюжета «медведь в ритуальной позе», то эту сложную проблему подробно раскрыл к настоящему времени Ю. П. Чемякин. Естественно, как представитель западносибирской археологии, он отдает приоритет происхождения этого образа «угорскому» миру [44, С. 438]. Однако не все так однозначно. Датировка сибирский эполетообразных застежок с изображения медведей I в. н. э. среди археологов, изучающих древности Приобьского региона вызывают дискуссии, особенно их занижение до I в. до н. э. на основе дендродаты, не имеющий привязки, конкретно к этим предметам искусства [43, С.63]. Как мы уже отмечали, нам представляется, что наиболее ранняя сюжетная идея «медведя в ритуальной позе» могла проникнуть в нижнее Приобье, все же из Приуралья, только южного. Об этом свидетельствуют материалы кара-абызских и пьноборских древностей, представленные В. В. Овсянниковым, в виде поясных застежек и крючков с изображениями медведей, нижняя дата которых, исследователем определяется II в. до н. [46; 47].

Датировки изображенией медведей в «жертвенной позе» Гляденовского и Юго-Камского костищ в пределах III – VI вв. определена В. А. Обориным достаточно условно [40, С. 74. Рис. 38-39]. Современные исследования Гляденовского костища, доказали правоту А. П. Смирнова, который определял его расцвет в пределах последних веков I тыс. до н. – III н. э. [63, С. 94]. Именно этот период хорошо отмечен 6 медными монетами древних государств Средней Азии и Китая, начиная от правителя Кушанского царства Куджулы Кадфиза (около 20 г. до н. э. – 30 г. н. э.) и заканчивая кушанским царем Хувишкой (106 – 133 гг. н. э.) [64, С. 45 – 46]. К III в. н. э. происходит упрощение ритуальных церемоний на костищах, что хорошо документируется материалами святилищ, возникших намного позднее (I – II вв. н. э.), чем Гляденовское и Юго-Камское жертвенные места. Именно к этому времени аккумуляция жертвенных даров в виде антропоморфных и зооморфных изображений на костищах прекращается, за исключением ритуальных чаш, наконечников стрел, отдельных бус и округлых медно-бронзовых бляшек [65, С. 67]. Таким образом, изображения медведей с гляденовских костищ могут датироваться от III в. до н. э. до I – II вв. н. э. Однако в ходе раскопок Гляденовского костища в 2006 г. С. Н. Коренюком обнаружена арочная бляшка с медведем, имеющим «бычьи» ноздри и выполненным в сюжетной линии «жертвенная поза». Она была найдена в нижнем слое святилища вместе с поздненаньинской «воротничковой» посудой V–III вв. до н. э. [66, С. 45. Рис. 1, 7]. Очень важно, что рядом с Гляденовским костищем в 1985 г. Н. В. Соболевой в ходе изучения центральной части металлургического объекта, напоминающего ров, вместе с развалами сосудов переходного ананьинского-гляденовского времени (IV – III вв. до н. э.) среди обломков тиглей, льячек и литейных форм обнаружена задняя часть литейной формы для отливки пластины с изображением медведя « в жертвенной позе» [66, С. 45, 47. Рис. 1, 2]. Следовать отметить, что образ медведя, чрезвычайно свойственен искусству ананьинского населения Приуралья, что ярко отразилось в костяной пластике (Гремяча, Половинное I, Ермаши). Изображение медведя проявляется в таежном Приуралье уже в раннеаньинскую эпоху (VII в. до н. э. – бронзовые чеканы из Сарабаихи и Балатово) [67]. В виду этого не удивительно, что в ананьинскую эпоху в таежном Приуралье начинает оформляться разные иконографические традиции в изображении медведей – «идущий» медведь, «пьющий» медведь, протомы медведей и медведь в ритуальной позе.

При раскопках Залазнинского могильника (прав. берег р. Камы, Оханский район Пермского края) в 2012 г. (С. Н. Коренюк) в межмогильном пространстве между раннеананьинскими погребениями №№ 92 и 102, была обнаружена медная накладка с рельефными противостоящими в разные стороны изображениями голов медведей с нижними конечностями («в жертвенной позе»). По краям изделие оконтурено жгутовым декором. Головы животных направлены в разную сторону. Залазнинский могильник характеризует погребальные комплексы, свидетельствующие о генетической взаимосвязи поздне-ерзовских памятников финальной бронзы с ранне-ананьинскими. Его верхняя дата определяется в пределах рубежа VIII – VII вв. до н. э. Таким образом, возраст этой уникальной находки объективно следует сопрягать с ранне-ананьинским временем [66, С. 45. Рис. 1]. В Приуралье это пока самая ранняя находка, отражающая в древнем изобразительном искусстве иконографию медведя в «жертвенной позе». В связи с этим, в настоящее время не существуют в археологии таёжной Евразии объективных свидетельств, чтобы «признать сибирские корни сюжета, а также тесную связь данного иконографического типа с угорским миром» [44, С. 438]. Учитывая, что Ю. П. Чемякин связывает рождение иконографии медведя «в ритуальной позе» с кулайским культурным миром, нам непонятно, почему этот образ приобретает в его статьях только «угорскую окраску». Как известно «большинство исследователей считают население кулайской культуры самодийским..»[68]. Конечно, мы не навязываем верховенство искусства таежного Прикамья в генезисе образа медведя «в ритуальной позе». Вполне возможно, что и в таёжном Приуралье и Приобье, его иконография формировалась независимо друг от друга в древней пермско-самодийско–угорской среде, как, например, очаги гляденовской (древнепермской) и кулайской (древнесамодийской) металлопластики) [41, С. 57]. Таким образом, иконография изображения медведя «в жертвенно позе» не может являться монопольной принадлежностью культуры древних угров.

Обратимся к средневековым пряжка с изображением медведя, которые в литературе были отнесены к «обскому» типу. Мы согласны с мнением А. М. Белавина, о том, что точка зрении Н. В. Федоровой (а не Л. И. Липиной), считавшей эти декоративные пряжки, как явление «угорского вкрапления в пермскую бронзолитейную традицию», в настоящее время не оправдывается [69, С. 35 -38]. Это обусловлено тем, что экспедициями не только ПГППУ, но ПГНИУ, в раннеродановских комплексах к настоящему времени собрано значительное число этих декоративных поясных изделий, которые локализуются в Верхнем Прикамье на 12 средневековых памятниках, как и в Западной Сибири [1, С. 185 – 186]. Нам, к сожалению, непонятна столь поздняя верхняя дата этих изделий, которые, по А. М. Белавину, «бытовали … преимущественно в X- XI», но существовали до XIV в. [1, С. 185; 6, С. 143; 45, С. 432]. В монографии, посвященной Рождественском археологическому комплексу, он их датирует в Приуралье в пределах IX – X вв. [70, С. 409]. А. В. Гордиенко представляет датировку этих пряжек для Западной Сибири в пределах VIII – XII вв.[71, С. 46]. Чему верить? Нам кажется, что А. М. Белавину нужно было как-то объяснить столь синхронное исчезновение этих пряжек в Пермском Приуралье и Западной Сибири, так как в XII в., по его концепции, начинается исход «древних угров» из Верхнего Прикамья. В связи с этим, по его взглядам, в Западной Сибири эти пряжки продолжают использоваться угорским населением в послемонгольское время. Только, к сожалению, столь поздних датированных комплексов этой эпохи с данными поясными наборами автор, как и Ю. П. Чемякин, не представляют.

Очень ценно наблюдение Л. И. Липиной о том, что

«в Приуралье в композиции с медведем практически нет соседствующих компонентов, за исключением лаконичного орнамента. С образом медведя прикамские мастера обращались более чем осторожно, копируя позу из изделия в изделие, не допуская никаких усложнений, композиционных «вольностей» и «фантасмагорий»[72, С. 70].

Появление в IX в. в Пермском Приуралье значительного количества богато декорированных поясных пряжек с центральной фигурой медведя, который сочетался часто с другими фигурными зооморфными изображениями, явилось диссонансом в традиционном прикамском иконографическом облике «хозяина тайги». Во всяком случае, можно говорить о проникновении из Западной Сибири в Прикамье нового течения в художественном оформление облика медведя в поясной гарнитуре. Однако до сих пор неясно, являлись эти предметы импортом или копировались местными прикамскими мастерами, так как серьезного технологического, искусствоведческого и типологического анализов этих интересных предметов не проводилось. Пряжками местного приуральского происхождения, по нашему мнению, являются изделия с упрощенной иконографией медведя «в жертвенной позе», ведущей истоки из ананьинско-гляденовского времени, например изделия из Загарья, Рождественского, Агафонова, Редикора, Степаново Плотбища, Амбора, камня Бычок, , и т. д. [1, Рис. 55, 4, 5, 6, 7, 8-9, 10, 43]. Художественное исполнении образа медведя на пряжках древнепермского происхождения идентично иконографии «хозяина тайги» на шумящих арочных подвесках, которые В. А. Оборин рассматривал как «довольно характерными украшениями раннего этапа родановской культуры» [73, С. 23. Таб. 9; 1, Рис. 64, 16-45]. Подавляющее большинство шумящих подвесок с изображением медведя «в жертвенной позе» (90%) найдено в ареале позднеломоватовско-родановского культурного пространства. Редкие подобные находки найдены на поломско-чепецких памятниках. За пределами таежного Приуралья А. М. Белавин представляет находку парных шумящих подвесок с медведем в одном из захоронений Бекешевского кургана в Южном Приуралье, связанным с кочевниками, то ли угорского, то ли тюркского происхождения. Появление женского захоронения с шумящими подвесками с изображением медведей в среде средневековых кочевником Южного Урала мы вполне можем объяснить обыкновенными брачными контактами с населением Верхнего Прикамья. В виду этого данная женщина могла иметь древнепермское этническое происхождение [1, Рис. 29]. Ни одной шумящей подвески с изображением медведя не найдено в Приобье, где были распространены многофигурные пряжки с изображением «хозяина тайги». Таким образом большинство пряжек с упрощенным изображением «медведя в жертвенной позе» никакого отношения к угорскому миру не имеют, а изготавливались носителями позднеломоватовских и раннеродановских древностей, древнепермская этническая сущность, которых у большинства приуральских археологов не вызывает сомнений. Появление небольшого числа красочной западносибирской гарнитуры у средневекового населения Верхнего Прикамья никоим образом не свидетельствует о формировании еще одного «угорского маркера» в культуре раннеродановских общин. Нам представляется, что это явление обусловлено не столько модой, а развитием новых мировоззренческих позиций у древнепермского населения. По нашему мнению, прикамское население привлекали западносибирские пряжки в связи с тем, что на них медведь имеет «бычьи ноздри» или в их иконографии проявляется своеобразный синтез медведя и быка – например, Огурдино. [71, С. 55; 1, Рис. 29, 39]. Напомним, что ранний образ медведя с «бычьями ноздрями» выявлен на Гляденовском костище в его нижнем поздненаньинском слое. В связи с этим нас чрезвычайно привлекают этимологические изыскания В. В. Напольских, который в одном из своих трудов отметил интересное явление

«.. значение «медведь» у удм. гондыр скорее возникло поздно, т. к. это слово вытеснило древнее наименование медведя, сохранившееся в коми языке, — коми ош. На древность коми слова указывает параллель в мордовских языках……, а также сохранившийся в удмуртском языке реликт этого слова – название весеннего месяца (в сегодняшнем удмуртском официальном языке – «март») оштолэзь (толэзь – месяц»). Сегодня носители удмуртского языка слово оштолэзь понимают как « месяц быка» (ош – «бык», ср. коми ош), что выглядит довольно загадочно…. Между тем, если предполагать былое существование в удмуртском языке слова ош «медведь»…… то все становится на свои места: в традиционном удмуртском календаре оштолэзь букв. «медвежий месяц» назывался период когда медведь покидает берлогу…[74, С. 94].

В связи с представленными этимологическими замечаниями В. В. Напольских мы можем высказать гипотезу о том, что с серьезным развитием животноводства в Среднем Прикамье, начиная с позднеаньинского времени, когда появляются такие крупные святилища как Гремяча, где в преобладающем количестве жертвенными животными становятся лошадь и крупнорогатый скот, архаичные охотничьи обряды, в частности «медвежий праздник», постепенно затухают и заменяются аграрными ритуальными церемониями [65, С. 67-68]. В Верхнем Прикамье производящая экономика утверждается намного позже, в ломоватовскую эпоху (VI–VII) и именно здесь медвежий культ на гляденовских костищах сохраняется до конца их существования (кон. IV — нач. V вв.) [75, С. 21]. Таким образом, в этом регионе в конце ломоватовской эпохи могло происходить медленное замещение «медвежьего» праздника новым культом, где центральным жертвенным животным становится бык. Именно в северных районах Пермской губернии у коми-пермяков, а также у русского населения сел, расположенных близ г. Чердыни, которое в большинстве своем было потомками средневековых пермян, до начала ХХ в. существовал праздник «быкобой», на котором совершалось ритуальное поедание быка или теленка с приношением в церковь ног и голов [76, С. 69]. Подобное архаичное замещение диких жертвенных животных (оленей, ланей) на быка во время праздников, напоминающих пермские «быкобои», в северорусских областях отмечает Б. А. Рыбаков, используя данные различных авторов [77, С. 54-56].

Обратим внимание на изображение птиц с распахнутыми крыльями и антропоморфным изображением на груди, которые, по мнению А. М. Белавина, также являются «угорскими» [1, С. 216]. Нам непонятно, на каком источниковом базисе построен столь утвердительный вывод. Можно только с иронией относиться к положению автора, со ссылками на работы В. Д. Викторовой, Е. П. Казакова и В. А. Могильникова, о том данные изображения отражают «душу умершего», «представления о души» в определенном мифологическом оформлении [1, С. 217-218; 6, С. 145]. Создается впечатление, что дихотомия «душа-птица» является монопольным явлением в мифологическом сознании угров. Очевидно, А. М. Белавину неведомо, что «весьма распространенным, как в древних (Египет, Двуречье, Греция, Китай), так и во многих современных традициях является представление о душе в виде птицы» [78, С. 347]. И не следует ссылаться на статусные шаманские костюмы. Ясно одно, что если бы в Западной Сибири происходила системная христианизация и монастырская колонизация, шаманы были также уничтожены, как древнерусские волхвы и древнепермские «памы-сотники» и о шаманизме как явлении в культуре народов Сибири мало что было бы известно. Кстати, неужели А. М. Белавин считает, что шаманизм в Сибири является прерогативой только угров, а как же быть с эвенками, язык которых относится к тунгусо-манчжурской группе алтайской языковой семьи. У них имелись сложные шаманские костюмы в форме птицы, обладающими сложными нагрудниками с орнитоморфными металлическими изображениями [79, С. 168 – 171. Рис. 15, 16]. Заявление А. М. Белавина, с опорой на мнение И. Н. Гемуева о том, что большинство предков покровителей угорских селений

«сочетало в себе черты воителя-богатыря и птицы – они «были богатырями, но.. могли принимать облик соответствующих им птиц» [1, С. 218]

ничего существенного в представление изображения птиц с распахнутыми крыльями как «угорского маркера» не вносит. Подобные «птичьи ипостаси и метаморфозы» представлены в мифологии практически всех народов мира [78, С. 347]. Например, воплощением или ипостасью бога Йомаля был коршун, который согласно мифу о происхождении народов коми, прилетал за кровавыми жертвами детей и животных [80, С. 43]. Характерно, что в ходе новейших исследований Гляденовского костища С. Н. Коренюком найдено жертвенное захоронения ребенка. Это дает право считать, что данный мифологический сюжет имеет реальную основу. Учитывая, что на Гляденовском костище найдено металлические изображение хищных птиц с личиной, то их можно рассматривать ипостасью божества, а мелкие невзрачные изображения пернатых, очевидно, интерпретировать как души предков. Не убеждает в «угорской» принадлежности орнитоморфных изображений пермского звериного стиля определения видового состава литых фигурок из Предуралья, проведенных орнитологом Н. В. Мартыновичем. Ну и что из того, если «большая часть из них фигурировала у манси в качестве мифических предков» [1, С. 218]. У народов коми в мифологии также почитается большое число птиц, отраженных в древней пермской металлопластике [81]. Не может служить обоснованием для определения орнитоморфных культовых изображений Пермского Приуралья как «угорские» и то, что А. Н. Лепихин в качестве аналогий обращался к кулайским древностям [1, С. 217]. Западносибирские исследователи в поисках аналогий культовым изображениям пернатых также часто упоминают гляденовские находки [82, С. 80]. Таким образом, определять изображение хищных птиц в металлической пластике пермского звериного стиля как «угорское» художественное наследие нет никаких оснований. Эти образы появляются в Пермском Приуралье в позднеананьинское время и развиваются в гляденовскую эпоху под влиянием цивилизаций и культур индо-иранского мира, а в рамках ломоватовской культуры под влиянием Сасанидского Ирана и Согда [50, С. 79. Рис. 4; 83; 84]. Образы хищных птиц с распахнутыми крыльями (в геральдической позе) возникают в прикамском (ананьинско-гляденовском) и приобском (кулайском) независимо друг от друга [41, С. 56-57]. Не исключено, что прототипами реалистичного образа хищной птицы в ананьинско-гляденовской культовой пластике могли являться древнеиранские или среднеазиатские образцы, связанные с зороастризмом (Варагны). По мнению В. Г. Луконина плоское изображение орла в геральдической позе (IV в. до н. э.) из скифского кургана Пазырык (Горный Алтай) формировалось под сильным влиянием ахеменидского искусства [85, С. 17]. О влиянии пазырыкского искусства на иконографию образов хищных птиц для кулайской культуры отмечает Л. В. Панкратова [86, С. 264. Рис. 2].

В искусстве таёжного Приуралья изображения коня или всадника на коне, по взглядам А. М. Белавина, также связаны с «угорским миром». Вообще, судя по его взглядам, предки народов коми познакомились с коневодством прямо из рук «угорских» культуртрегеров, видимо, тогда, когда они пришли в XII в. Верхнее Прикамье с непросвещенной западной территории, где тёмное финское население не обладало навыками культивирования лошади. Например, А. М. Белавин утверждает, что у иньвенских коми-пермяков

«И. Я. Кривощеков зафиксировал существование угорского по содержанию культа лошади, который «… ведет свое начало от времен язычества» (курсив – авт.) [87, С. 173].

Однако И. Я. Кривощеков описывая обычай купания лошадей в реке у коми-пермяков ни словом не обмолвился, о том, что эта традиция является «угорским» культурным наследством [88, С. 47-48].

Следует отметить, что далекие предки финнов, как и угров, явно познакомились с коневодством в результате взаимодействия с индо-иранским населением степного и лесостепного срубно-абашевско-андроновского мира. Особо ярко в таежном Приуралье культ лошади, отображенный в металлической и костяной пластике, проявляется в ананьинскую эпоху и получает дальнейшее развитие в гляденовское время [49;50]. Подробно этот вопрос освещен в недавней статье, где рассматривается иконографии металлических изображений всадников гляденовской культуры [89].

Обратимся к характеристике пронизок – и подвесок-коньков, а также шумящих биконьковых украшений, которые в литературе справедливо получили наименование «прикамский тип». Однако если, по А. М. Белавину, коневодство в таежной Евразии создали «угры», то и эти украшения являются безусловным «угорским» этническим маркером. В пользу своего положения А. М. Белавин приводит давнее высказывание (1966 г.) Л. А. Голубевой,

«которая отмечала, что не без влияния пришлых угров одной из ведущей отраслей хозяйства населения Прикамья IV-V вв. становится скотоводство, для которого характерно явное преобладание лошади» [1, С. 212].

Л. А. Голубевой, можно простить этот тезис , т. к. она не являлась специалистом по археологии железного века таёжной полосы Приуралья, но нам непонятно, как понимать профессора А. М. Белавина, который должен знать, что « основное место в домашнем стаде ананьинцев принадлежало лошади. Об этом свидетельствуют показатели процентных отношений лошадей среди других домашних животных (31,5-43,4%)». Эти данные получены Е. Г. Андреевой и А.Г. Петренко в ходе остеологического исследования материалов ананьинских памятников Верхнего Прикамья [90, С. 141]. В гляденовское время в стаде домашних животных начинает преобладать крупный рогатый скот, а не домашняя лощадь. Это тенденция продолжалась у средневекового населения родановской культуры. Она объясняется тем, что лошадь перестает быть мясным животным, а начинает использоваться для верховой езды и тягла. Не случайно, что металлические изображения всадников появляются в конце ананьинского времени и развиваются в гляденовскую эпоху [89]. Таким образом, никакого отношения к созданию коньков-подвесок угры не имели. А. М. Белавину при критике его работ постоянно делаются замечания, что нельзя использовать устаревшие точки зрения исследователей, если они получили научное видоизменения в более поздних их трудах [3, С. 145; 23, С. 331]. Он не использует более поздний труд Л. А. Голубевой (1979 г.), где нет положения о том, что биконьковые подвески созданы уграми.

Гипотеза В. Д. Викторовой, в подаче А. М. Белавина для таежного Приуралья,

«о том, что на территории и в этот период, в ходе взаимодействия разноэтничного населения происходило становление угорского ядра воинов-коневодов. Конь стал символом складывающийся мифологии древних угров. Возникнув первоначально как знак единения угров-коневодов пограничья леса и лесостепи Урала, к VI веку подвески-коньки стали одним из свидетельств продвижения мигрантов на территорию лесной зоны Приуралья»

ничего в развитие “угорской» концепции в этом регионе не вносит [54, С. 107].

В данный текст, для территории Южного Приуралья, можно включить «тюрок», у которых конь также был мифологическим символом. Позволим себе отметить, что это животное «играет важную роль во многих мифологических системах Евразии» [91, С. 666] А. М. Белавин обязан знать, что металлические подвески — коньки в таежном Приуралье появляются среди ананьинских древностей довольно рано в VII –VI в. до н. э., когда вряд ли стоит говорить о консолидации угров-коневодов (Заюрчим I, Алтен-Тау) [50, C. 76. Рис. 3]. Неужели к уграм следует относить население худяковской культуры в бассейне р. Вятки, где на памятниках ошкинского и азелинских этапов найдены подвески-коньки как ажурные, так и литые [56, Рис. 113, 17-18; Рис. 116, 9; Рис. 117. 15]. На наш, взгляд, наоборот, литые подвески – коньки попадали в Южное Приуралье именно с территории таежного Прикамья. Никаких данных о древних хронологических истоках коньков-подвесок на памятниках Зауралья, связанных с гунно-сарматско-угорскими этносами, хотя бы по времени синхронных гляденовским и пьяноборским памятникам таежного Прикамья, нет [92, Рис. 3-4, 6].

Что касается биконьковых подвесок, то в докладе, прочитанном в декабре 2012 г. в Салехарде нами было показано, что бинарные дуальные изображения разнонаправленных голов животных имеют истоки в костяной пластике ананьинского населения таежного Приуралья, которое активно взаимодействовало с скифо-сакским и сарматским мирами и, видимо, из этих культурных кругов иконография дуальных протом проникла в искусство раннего железного века Среднего и Верхнего Прикамья. Ссылка на Л. Р. Кызласова о материалах таштыкской культуры, где якобы найдены «наиболее ранние изображения разнонаправленных головок коней около рубежа н. э….» лишена оснований [1, С. 213; 7] Самые древние изображения с разносторонними дуальными конскими протомами отмечены в скифо-сакских памятниках, например Тагискене (VII – V вв. до н. .э.) [93, С. 20. Рис. 23]. А. М. Белавин пишет о том, что от носителей таштыкской культуры биконьковый сюжет

«мог быть воспринят уграми юга лесной полосы Западной Сибири, и вместе с миграцией угорских саргатских и иных (каких?) племен в эпоху Великого переселения народов достиг Приуралья» (курсив наш – авт.) [6. С. 148].

Мы согласились бы с данным положением А. М. Белавина, если бы исследователь показал иконографическую цепочку следования биконьковых подвесок с «крылатым угорским» этносом во главе от Алтая до Приуралья. Вновь обратимся к сводной статье С. Г. Боталова о гуннской эпохе Урала и отметим, что нет никаких ранних прототипов шумящих коньковых подвесок в сармато-угро-тюрской среде Зауралья [92, Рис. 3-4, 6]. А. М. Белавин пытается доказать, что бинарные коньковые подвески равномерно распространялись не только в ареале таёжного Прикамья, но и в Южном Приуралье, где жили «степные угры» и в таежных пространствах Западной Сибири, где обитали соответственно «лесные угры». Исследователь лукавит. До сих пор количественные сравнительный анализ распространения данного типа украшений между различными территориями никто из исследователей не проводил. По данным Р. Д. Голдиной в ломоватовско-неволинской культурной среде отмечено 42 щумящие биконьковые подвески [94, С. 43-44; 95, С. 83]. В раннеродановское время количество этих украшений в Верхнем Прикамье значительно возрастает, достигая по подсчетам В. А. Оборина свыше 100 экз. [73, Таб.4]. В настоящее время, в связи с новейшими исследования родановских памятников Верхнего Прикамья, число этих находок можно удвоить. Лишь только в ходе раскопок Рождественского могильника, судя по данным А. М. Белавина и Н. Б. Крыласовой выявлено 25 биконьковых украшений [70, С. 378 -381]. Кроме того, биконьковые подвески в таежном Приуралье были распространены в поломско-чепецких и вымских древностях.

А. М. Белавин, представляет нам могильники кочевников Южного Урала, ссылаясь на работы Н. А. Мажитова, где «для женского костюма характерны накосники с арочными и коньковыми подвесками на длинных цепочках» [6, С. 149]. Исследователю следовало бы указать, сколько таких украшений найдено в курганах Южного Урала. Мы считаем, что один экземпляр, так как в публикациях Н. А. Мажитова всегда фигурирует одна и та же биконьковая подвеска из Стерлитамакского могильника [96, С. 24 Таб.I, 191; 97, Рис. 56, 31; 98, С. 217. Рис.]. Н. А. Мажитов считает, что с прикамскими шумящими подвесками в южноуральских средневековых курганах захоронены древнебашкирские женщины, а А. М. Белавин –древнеугорские. А мы имеем полное право считать то, что редкие погребения с прикамскими шумящими украшениями, выявленные в южных районах Прикамья и Урала, являются останками женщин древнепермского этнического происхождения. Оказаться в чужеродной кочевой этнической среде они могли результате покупного брака или пленения во время набегов воинственных кочевников на таежные области Приуралья, заселенные предками удмуртов и коми. О взаимоотношении кочевников Южного Урала с населением Верхнего Прикамья свидетельствуют единичные находки посуды кушнаренковского облика на памятниках неволинской культуры (городища Вех-Саинское, Лобач, селище Бартымское, Верх-Саинский могильник) и в раннеродановском комплексе городища Кудымкар [99, С. 123- 124]. А. М. Белавин явно дезинформирует читателей своих трудов, когда утверждает,

«что статистические показатели находок коньковых подвесок на могильниках Прикамья и Зауралья примерно одинаковы (по соотношении находок подвесок к числу исследованных женских погребений». Отсюда следует вывод « таким образом, биконьковые шумящие подвески-накосники нельзя считать этномаркером пермских финнов (а по В. А. Оборину – древних коми-пермяков), иначе бы пришлось относить к территории распространения или этнического воздействия последних огромное пространство по обе стороны Уральского хребта от Северного Предуралья до Средней Волги и от Верхней Камы до Иртыша» (курсив –авт.) [6, С. 149].

Из этой сентенции А. М. Белавина следует то, что позволено Юпитеру (древним уграм), то не дозволено быку (предкам пермских финнов). Нас все же очень интересуют ссылки на работы анонимного автора этих «статистических показателей», без которых, выводы А. М. Белавина являются голословными и недоказуемыми. Судя по его данным, в Западной Сибири найдено от силы 20 биконьковых шумящих подвесок [6, С. 149], в то время в Верхнем Прикамье только на одном Рождественском могильнике их найдено 25 экз. [70, С. 378 -381]. Никакого приоритета биконьковых шумящих украшений в женских погребениях средневековых могильников Западной Сибири нет. Возьмем для примера, данные некрополей юдинской культуры лесного Зауралья, которую ассоциируют с предками манси. В Ликинском могильнике в 41 погребении при наличии целого собрания разнообразных шумящих подвесок, прикамского и волжского происхождения, не найдено ни одной коньковой подвески [54]. В Пылаевском могильнике (20 погребений) этого же культурного образования найдена только одна биконьковая подвеска [100, С, 137. Рис. 15]. Подобное явление наблюдается и в других культурных системах Западной Сибири, которые этнически определяется то, как угорские, то, как самодийские. Достаточно ознакомиться со сводкой В. А. Могильникова по культурам лесного Зауралья VII – XIII, чтобы убедиться в этом. Единичные биконьковые украшения у него отмечены на памятниках Усть- Ишимской культуры и кинтусовского типа, которые вкупе с другими шумящими изделиями, по мнению исследователя, распространялись в ее ареале «в значительной мере под воздействием западных контактов» [101, С. 199. Таб. LXXXII, 2; С. 212]. Кстати, учитывая, что шумящих украшения не свойственны для памятников Западной Сибири, а их основной ареал распространения входят таежные восточноевропейские земли западных, волжских и пермских финнов [102], нет убедительных оснований утверждать в литературе точку зрения о создании этих декоративных изделий именно древними уграми или древними самодийцами.

А. М. Белавин любит читателей отсылать к данным В. Шишонко, в которых коми-зыряне утверждают по отношению к изделиям пермского звериного стиля «что идолы эти не зырянские, а вогулические, и даже не божества их, а – жертвы..». К сожалению, ссылок на это изречение пермского историка не даны и где их искать в его многотомных сочинениях непонятно [6, С. 149]. В ответ мы приведем документированное известие, которое меняет сообщение В. Шишонко. По наблюдениям М. А. Кастрена, опубликованным в редком издании, на которое ссылается Н. Д.Конаков:

«У обдорских остяков я видел даже маленькие изображения этого зверя, вылитые из меди и чествуемые как кумиры. По преданию, эти изображения перешли сюда давно от пермяков и от зырян, которые также поклонялись медведю» [103].

Итак, утверждать в археологии таежного Приуралья положение о том, что изделия пермского звериного стиля являются «угорским культурным явлением» нет никаких оснований. Взгляды А. М. Белавина очень эклектичны и построены на противоречивых и слабодокументированных источниках. На наш взгляд, оригинальное высокохудожественное изобразительное искусство древних пермян занимает весомое положение в системе Урало-Сибирского культового литья. Совершенно оправданно положение Ю. П. Чемякина и С. В. Кузьминых о том, что

«причины синхронного возникновения культовой металлопластики в Волго-Уральском и Урало-Сибирском регионах могут быть одни и те же и связаны … с близкими культовой практикой, верованиями и магическими обрядами … Сходство же образов может объясняться этнокультурной близостью … и, соответственно, сходной мифологической картиной мира (имеющей общие прауральские истоки), а также средой обитания и обусловленного ею хозяйств» [104].

Именно в этом направлении необходимо проводить научную интерпретацию образов древнего искусства в таежной Евразии, а не выпячивать на его фоне «древнеугорский» фактор.

ЛИТЕРАТУРА.

  1. Белавин А. М. , Иванов В. А., Крыласова Н. Б. Угры Предуралья в древности и средние века. Уфа. 2009.
  2. Коренюк С. Н. Мельничук А. Ф., Перескоков М. Л. Существовали ли памятники Пермского Приуралья в рамках «угорской ойкумены»// Регионы в современном мире. Материалы международной научно-практической конференции. Березники, 2013
  3. Пастушенко И. Ю. Возможно ли говорить об «угорской эпохе в Прикамье» // Вестник Удмуртского университета: История и филология. 2011. Вып. 1. и др.
  4. Белавин А. М. Об этнической принадлежности пермского звериного стиля// Труды Камской археолого-этнографической экспедиции. Пермь, 2001. Вып. I-II;
  5. Белавин А. М.. Пермский звериный стиль как явление угорской культуры // Северный археологический конгресс. Тезисы докладов. Екатеринбург-Ханты- Мансийск, 2002.
  6. Белавин А. М. Звериный стиль в культуре средневекового населения Урала // Пермский звериный стиль в сокровищнице Государственного Эрмитажа. Пермь, 2009.
  7. Шмидт А. В. К вопросу о происхождении пермского звериного стиля // Сборник музея антропологии и этнографии АН СССР. Л., 1927. Вып. VI.
  8. Игнатьева О. Термин «пермский звериный стиль» в историографическом аспекте //Finno-Ugrica. Казань, 2007. № 10.
  9. Археология // БСЭ. М. 1950. Т. 3.
  10. Руденко К. А. В плену у времени // сайт «Tartaria. ru
  11. Балакин Ю. В. Урало-Сибирское культовое литье в мифе и ритуале. Новосибирск, 1998.
  12. Збруева А. В. История населения Прикамья в ананьинскую эпоху // Материалы и исследования по археологии СССР. М., 1952. № 30.
  13. Смирнов А. П. Очерки древней и новой истории народов Поволжья и Прикамья// Материалы и исследования по археология СССР. М., 1952. № 28
  14. Городцов В. А. Подчеремский клад // Советская археология. 1937. № 2.
  15. Тревер К. В. Сенмурв-паскудж. Собака-птица. Л. 1938.
  16. Белавин А. М., Крыласова Н. Б. Шнуровой орнамент – этнический марке в культурах Предуралья эпохи железа?// Труды Камской археолого-этнографической экспедиции. Пермь, 2009. Вып. VI.
  17. Чернецов В. Н. К вопросу о месте и времени формирования уральской (финно-угоро-самодийскойй) общности //Congress Internationale Fenno-Ugristarum. Budapest, 1963.
  18. Белавин А. М., Лычагина Е. Л. Этнокультурая ситуация в Среднем (Пермском) Предуралье в эпоху позднего неолита// Труды Камской археолого-этнографической экспедиции. Пермь, 2001. Вып. I-II.
  19. Теплоухов Ф. А. Древности Пермской чуди в виде баснословных людей и животных // Пермский край. Пермь, 1893. Т. 3.
  20. Напольских В. В. «Угро-самодийская» топонимика в Прикамье: заблуждение и реальность// Дренетюркский мир: история и традиции. Казань, 2002.
  21. Дмитриев А. А. Пермская старина. Покорение угорских земель и Сибири. Пермь, 1894. Вып. V.
  22. Мельничук А. Ф., Чагин Г. Н. Современное состояние «угорской» концепции в свете письменных и ономастических источников Пермского края // Вестника Пермского университета. История. Пермь. 2010. Вып. 2(14).
  23. Мельничук А. Ф., Чагин Г. Н. Взгляды на интерпретацию источников по этнокультурной истории Среднего Приуралья в эпоху позднего средневековья // Стратегия экономического, политического, социокультурного развития регионов в условиях глобализациb: Материалы Международной научно-практической конференции. Березники . 2012/
  24. Голдина Р. Д. Ломоватовская культура //Уральская историческая энциклопедия. Свердловск, 1998.
  25. Чижова Л.В., Культовое литьё лесной полосы Евразии в системе анимистических представлений угро-самодийцев // Новые археологические исследования на территории Урала. Ижевск 1987.
  26. Чижова Л.В. О происхождении и этнической принадлежности урало-сибирского культового литья//Скифо-сибирское культурно-историческое единство. Кемерово, 1980.
  27. Буров Г. М. Бронзовые культовые плакетки западносибирского стиля на Европейском северо-востоке // Западная Сибирь в эпоху средневековья. Томск, 1984.
  28. Власова О. М. Пермская деревянная скульптура. Искусство Прикамья. Пермь, 1985.
  29. Померанцев Н. Н., Масленицын С. И. Русская деревянная скульптура. М., 1994.
  30. Оборин В.А., Чагин Г.Н. Чудские древности Рифея. Пермский звериный стиль. — Пермь: Кн. Изд-во, 1988.-
  31. Буров Г. М. О назначении бронзовых культовых плакеток Пермского стиля [электронный ресурс]. archive.nbuv.gov.ua›articles/kultnar/knp19984/
  32. Теплоухов А. Ф. Следы былого пребывания угорского народа в смежных частях Пермской и Вятской губерний и последующая смена его пермяками и русским народом // Записки уральского общества любителей естествознания. Екатеринбург, 1924. Т. XXXIX.
  33. Теплоухов А. Ф. О происшедшей некогда смены угров пермяками на Верхней Каме, коми на Верхней Вычегде и удмуртами на Чепце // Ученые записки Пермского государственного университета. Пермь, 1960. Т. XII. Вып. III.
  34. Шмидт А. В. О чуди и ее гибели // Записки Уральского общества любителей естествознания. Екатеринбург, 1925. Т. XL. Вып. II.
  35. Белавин А. М., Крыласова Н. Б. Коми-пермяки и финно-угорский мир // Коми-пермяки и финно-угорский мир. Кудымкар, 1997.
  36. Халиков А. Х. Истоки формирования тюркоязычных народов Поволжья и Приуралья //Археология и этнография Татарии. Казань, 1971. Т. I.;
  37. Халикова Е. А. К вопросу об этнической принадлежности ломоватовских и ранне-родановских памятников Верхнего Прикамья // Вопросы финно-угроведения. Йошкар-Ола, 1969.
  38. Халиков А. Х. Основы этногенеза народов Среднего Поволжья и Приуралья. Казань, 1991. Ч. 1.
  39. Степи Евразии в эпоху средневековья. Археология СССР. М., 1981.
  40. Мельничук А. Ф., Лепихин А. Н. Медно-бронзовое культовое литье гляденовского костища и проблема соотношения гляденовских и кулайских древностей в археологии раннего железного века Евразии // Северный археологический конгресс. Тезисы докладов. Екатеринбург-Ханты- Мансийск, 2002.
  41. Мельничук А. Ф., Лепихин А. Н. Гляденовский и кулайский мир: проблема их соотношения // Оборинские чтения. Материалы региональных археологических конференций. Пермь, 2004. Вып. 3.
  42. Ширин Ю. В. Верхнее Приобъе в предгорьях Кузнецкого Алатау в начале I тыс. н. э. (погребальные памятники Фоминской культуры). Новокузнецк, 2003.
  43. Ширин Ю.В. Об основаниях абсолютной датировки некоторых типов художественной металлопластики из памятников Нижней Оби // Ханты-Мансийский автономный округ в зеркале прошлого.Томск — Ханты-Мансийск. 2004. Вып. 2
  44. Чемякин Ю П. Возможные истоки и время бытования металлопластики с изображением медведя «в жертвенной позе» // Тверской археологический сборник. Тверь, 2009. Вып. 7.
  45. Зыков А. Н., Федорова Н. В. Холмогорский клад: Коллекция древностей III – IV веков из собрания Сургутского художественного музея. Екатеринбург, 2001.
  46. Овсянников В. В. Эволюция образа медведя в ананьинском, кара-абызском и пьяноборском искусстве.// Доклад на конференции «Ананьинский мир: истоки, развитие, связи, исторические судьбы». Казань 16 – 18 ноября 2012 г.
  47. Овсянников В. В. К вопросу о происхождении сюжета « медведь в жертвенной позе» в пермском зверином стиле // Вестник Пермского университета. История – в печати.
  48. Иванов В. А. Финно-пермская «ойкумена» в южном Приуралье: возникновение, динамика, историческая судьба // Труды Камской археолого-этнографической экспедиции. Пермь. 2009. Вып. VI.
  49. Васильев С. А. Искусство древнего населения Волго-Камья в ананьинскую эпоху (истоки и формирование). Рукопись диссертации на соискание звания кандидата исторических наук. СПб, 2002.
  50. Коренюк С. Н. Символика сюжетов звериного стиля на костяных гребнях у пермских финнов Среднего Прикамья в VIII – III вв. до н. э. //Исследования по археологии и истории Урала. – Пермь, 1998
  51. Чернецов В. Н. Древняя история Нижнего Приобья // Материалы и исследования по археологии СССР. М., 1953. № 35.
  52. Морозов В. М. Новое в изучении усть-полуйской культуры // XIII Уральское археологическое совещание. Уфа. 1996. Ч. II.
  53. Морозов В. М., Чемякин Ю. П. Керамика перегребнинского типа с поселения Низямы 9 // Вопроосы археологии Урала. Екатеринбург, 2008. Вып. 25.
  54. Викторова В. Д. Древние угры в лесах Урала. Екатеринбург, 2008.
  55. Берс Е. М. Археологические памятники Свердловска и его окрестностей. Свердловск, 1963.
  56. Голдина Р. Д. Древняя и средневековая история удмуртского народа. Ижевск, 1999.
  57. Могильников В. А. Саргатская культура // Степная полоса Азиатской части СССР в скифо-сарматское время. Археология СССР. М., 1992.
  58. Буров Г. М. Бронзовые культовые плакетки I тыс. н. э. на крайнем севере-востоке Европы: печорский местный звериный «стиль» // Проблемы финно-угорской археологии Урала и Поволжья. Сыктывкар, 1992.
  59. Зыков А. П., Кокшаров С. Ф., Терехова Л. М., Федорова Н. В. Угорское наследие. Древности Западной Сибири из собрания Уральского университета. Екатеринбург, 1994.
  60. Мельничук А. Ф. Этнические процессы и освоение северного Прикамья в эпоху раннего железного века – позднего средневековья // Исторические истоки, опыт взаимодействия и толерантности народов Приуралья. Ижевск, 2002.
  61. Казаков Е. П. Динамика развития и взаимодействия угорских культур Урало-Поволжья эпохи средневековья // Международное (XVI) археологическое совещание. Пермь, 2003.
  62. Голубева Л. А. Мурома // Финно-угры и балты в эпоху средневековья. Археология СССР. М., 1987.
  63. Лепихин А. Н., Мельничук А. Ф. Гляденовские костища в трудах А. П. Смирнова и новейшее их изучение // Научное наследие А. П. Смирнова и современные проблемы археологии Волго-Камья. М., 2000.
  64. Лепихин А. Н., Мельничук А. Ф., Вильданов Р. Ф., Чуйкина Е. В. Культурные опосредованные связи населения Среднего Приуралья с цивилизациями древнего Востока и античным миром (по материалам Гляденовского костища) // Труды Камской археолого-этнографической экспедиции. Пермь, 2003. Вып. III.
  65. Лепихин А. Н., Мельничук А. Ф. Костище Слепушка на р. Сылве – жертвенное место поздней стадии развития гляденовской культуры // Исследования по археологии и истории Урала. Пермь, 1998.
  66. Коренюк С. Н., Перескоков. М. Л. Эволюция образа медведя «в жертвенной позе» в искусстве населения Западного Приуралья в раннем железном веке и средневековье // Вестник Томского государственного университета. История. Томск, 2013. № 2 (22)
  67. Денисов В. П., Коренюк С. Н. Чекан с р. Сарабаихи // Археология и этнография Среднего Приуралья. Березники, 2001. Вып. 1.
  68. Могильников В. А. Кулайская культура // Электронная антология «Культурное наследие Югры».
  69. Федорова Н. В. «Рогатый» медведь // Образы и сакральное пространство древних эпох. Екатеринбург, 2002
  70. Белавин А. М., Крыласова Н. Б. Древняя Афкула: археологический комплекс у с. Рождественск. Пермь, 2008.
  71. Гордиенко А. В. Страна медведя [электронный ресурс]. nasledie.admhmao.ru›
  72. Липина Л. И. Семантика бронзовых зооморфных украшений прикамского костюма (середина I тыс. до н. э. – нач. тыс. II н. э.) // Диссертация на соискание ученой степени к. и. н. Рукопись. Ижевск, 2006.
  73. Оборин В. А. Этнические особенности средневековых памятников Верхнего Прикамья // Вопросы археологии. Екатеринбург, 1969. Вып. 9.
  74. Напольских В. Два термина коми мифологии (этимологические заметки) // Арт. Сыктывкар, 1998. № 1.
  75. Мельничук А. Ф., Лепихин А. Н. Ильинское костище – жертвенное место населения гляденовской культуры в бассейне р. Обвы // Пермский регион: история. современность, перспективы. Материалы международной конференции. Березники, 2001.
  76. Кривощеков И. Я. Словарь географо-статистический Чердынского уезда Пермской губернии. Пермь, 1914.
  77. Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. М., 1981
  78. Иванов В. В. Топоров В. Н. Птицы // Мифы народов мира. Энциклопедия. М., 1992. Т. 2.
  79. Анисимов А. Ф. Религия эвенков. М – Л., 1958.
  80. Фольклор народа Коми. Архангельск., 1937.
  81. Конаков Н. Д. Кай // Мифология народа коми. Сыктывкар, 1999. Т. I.
  82. Илюшина В. В. Потчевашские погребения из грунтового могильника «Викуловское кладбище» // Вестник археологии, антропологии и этнографии. 2009. № 9.
  83. Коренюк С. Н., Мельничук А. Ф. Орнитофауна в культовых образах ранних гляденовских костищ // III Северный археологический конгресс. Ханты-Мансийск – Екатеринбург, 2010.
  84. Вильданов Р. Ф., Мельничук А. Ф. Влияние сюжетов сасанидского и согдийского серебра на образы пермского звериного стиля // Вестник Пермского университета. История. 2005. Вып. 5.
  85. Луконин В. Г. Искусство древнего Ирана. М., 1977.
  86. Панкратова Л. В. Иконография птицевидных образов с развернутыми крыльями в кулайской металлопластике // Вестник Томского университета. История. 2013. № 3 (23).
  87. Белавин А. М., Иванов В. А. К пониманию существования угорской проблемы в Прикамье и Предуралье // Вестник Пермского университета. История. 2011. Вып. 1 (15).
  88. Кривощевов И. Я. Указатель к карте Соликамского уезда. Екатеринбург, 1897.
  89. Коренюк С. Н., Мельничук А. Ф. Перескоков М. Л. Всадники гляденовской культуры // Вестник Пермского университета. 2008. Вып. 7 (2).
  90. Андреева Е. Г., Петренко А. Г. Древние млекопитающие по археоозологическим материалам Среднего Поволжья и Верхнего Прикамья // Из археологии Волго-Камья. Казань, 1976.
  91. Иванов В. В. Конь // Мифы народов мира. Энциклопедия. М., 1991. Т. 1.
  92. Боталов С. Г. Изучение археологии гунно-сарматской эпохи Урала. Итоги и перспективы // Археологическая экспедиция: новейшие достижения в изучении историко-культурного наследия Евразии. Материалы Всероссийской научной конференции, посвященной 35-летию Камско-Вятской экспедиции Ижевск. 2008.
  93. Артамонов М. И. Сокровище саков. М., 1973.
  94. Голдина Р. Д. Ломоватовская культура в Верхнем Прикамье. Иркутск, 1985.
  95. Голдина Р. Д. , Водолаго Н. В. Могильники неволинской культуры в Приуралье. Иркутск. 1990.
  96. Мажитов Н. А. Южный Урал в VII – XIV вв. М., 1977.
  97. Мажитов Н. А. Южный Урал в IX — начале X в. // Степи Евразии в эпоху Средневековья. Археология СССР. М. 1991.
  98. Мажитов Н. А., Султанова А. Н. История Башкортостана. Древность. Средневековье. Уфа, 2010.
  99. Казанцева О. А. Ютина Т. К. Керамика кушнаренковского типа Благодатского I городища // Приуралье в древности и средние века. Устинов, 1986.
  100. Кутаков Ю. М., Старков А. В. Пылаевский грунтовый могильник (предварительная публикация) // Охранные археологические исследования на Среднем Урале. Екатеринбург, 1997. Вы. 1.
  101. Могильников В. А. Угры и самодийцы Урала и Западной Сибири // Финно-угры и балты в эпоху средневековья. Археология СССР. М., 1987.
  102. Финно-угры и балты в эпоху средневековья . Археология СССР. М., 1987.
  103. Конаков Н. Д. Коми охотники и рыболовы во второй половине XIX — начале XX в. М. 1983.

104.Чемякин Ю. П., Кузьминых С. В. Металлические орнитоморфные изображения эпохи раннего железа Восточной Европы и Урала // Тверской археологический сборник. Материалы IV археологической конференции. Тверь, 2011. Вып. 8. Т. II.

К началу

Савельев А. С.

25 лет научного поиска Коми-пермяцкого отдела общественных  наук – сектора истории и культуры коми-пермяцкого народа  Пермского НЦ УрО РАН

Уважаемые участники конференции, приглашенные и гости!

Предлагается доклад на тему: «25 лет научного поиска Коми-пермяцкого отдела общественных наук – сектора истории и культуры коми-пермяцкого народа Пермского НЦ УрО РАН» по следующему плану: Из истории создания и развития Коми-Пермяцкого отдела общественных наук — сектора истории и культуры коми-пермяцкого народа. Основные направления исследований и структура КПООН – Сектора. Тематика исследований и результаты научно-исследовательской деятельности сотрудников КПООН – Сектора. Научно-организационная деятельность. КПООН – Сектора. КПООН с 1988 по 2007 годы. Сектор истории и культуры коми-пермяцкого народа за период с 2008 по 2013 годы. Роль научных школ пермских финнов в деятельности отдела – сектора. Перспективы и проблемы развития Сектора истории и культуры коми-пермяцкого народа ПНЦ УрО РАН на период с 2013 по 2020 годы.

«Семена, попавшие на благодатную почву, неизменно дают быстрые, добрые и дружные всходы». Наверное, это метафора вполне отражает в целом динамику становления и развития Коми-Пермяцкого отдела общественных наук – первого академического подразделения гуманитарного профиля в округе и Пермском крае. 2013 год – двадцатипятилетия Коми-Пермяцкого отдела общественных наук – Сектора истории и культуры коми-пермяцкого народа Пермского научного центра Уральского отделения Российской академии наук. Это юбилей – подходящий повод для того, чтобы оглянуться в прошлое и на все сделанное, оценить его, поразмыслить о планах дальнейшей судьбе отдела -сектора. 25 лет – не такой уж и большой срок, и несомненные достижения небольшого коллектива в научно-исследовательской работе могли бы вызвать даже некоторое удивление если бы не сознание того, что Коми-Пермяцкий отдел общественных наук возник не на пустом месте. В этом году 15 июня 2013 года КПООН – Сектору исполняется 25 лет.

Попытки создания подразделения гуманитарного профиля академической науки в округе были предприняты еще в 20-30 годы прошлого столетия, в первоначальный период национально-государственного строительства. В апреле 1933 года при Коми-Пермяцком окрисполкоме было создано научно-исследовательское бюро, которое занималось научно- методической, исследовательской деятельностью для создаваемой системы образования и науки в Коми-пермяцком национальном округе. Первыми научными сотрудниками явилась А. Н. Зубов, М. П. Лихачев (известные преподаватели и писатели) и коми-пермяцкий ученый-языковед Г. А. Нечаев. В связи с начавшимися политическими репрессиями в 1937 году бюро прекращает свою деятельность. В 1953 году во время поездки сотрудницы сектора языка, письменности, литературы и истории Коми филиала Академии наук СССР А. И. Подоровой в г. Кудымкаре возникла идея вновь по организации научно-исследовательского бюро Коми филиала АН СССР в г. Кудымкаре только на более учительского института. Бюро должно было быть подразделением сектора языка, литературы и истории Коми филиала Академии наук СССР. Однако сотрудники сектора высказали тогда обоснованные сомнения в целесообразности создания бюро. По их мнению, в г. Кудымкаре следовало бы образовать свой научно-исследовательский институт гуманитарного профиля или же принять необходимые меры по укреплению научных контактов между сектором ЯЛИ КФАН СССР и Кудымкарским учительским институтом и, в первую очередь, с кафедрой языка и литературы. В 1968 году выдвигалось предложение «в целях обеспечения научной работы» в Коми-Пермяцком национальном округе создать «Кудымкарский научно-исследовательский стационар» как академическое подразделение будущего института языка, литературы и истории. С конца 60-х – 70-ые гг. по поводу открытия научного академического подразделения велись длительные переговоры и переписка между руководством Коми-Пермяцкого национального (автономного) округа с руководством Академии наук СССР. Инициатива образования академического учреждения во многом исходила от известного всем нам коми-пермяцкого финно-угроведа, ученого-этнографа Л. С. Грибовой, юбилей которой мы сегодня отмечаем, которая в то время работала в Институте языка, литературы и истории. Об этом свидетельствуют письма Л. С. Грибовой в адрес руководства Коми-Пермяцкого национального округа и Академии наук СССР. Письма с ходатайством об открытии академического подразделения со стороны руководства округа, Л. С. Грибовой привели к положительному результату. Иначе говоря, был получен положительный ответ от президента Академии наук СССР, академика М. В. Келдыша. Данный вопрос рассматривался на заседании Президиума Коми филиала АН СССР, который счел необходимым вначале подготовить научные кадры для будущего «отдела» ИЯЛИ в г. Кудымкаре. Кадры были подготовлены (Л. С. Грибова, Р. М. Боталова, В. В. Пахорукова, Г. Н. Климова). Однако вопросы создания материальной базы, обеспечения жильем будущих сотрудников Кудымкарского «отделения» ИЯЛИ и ряд других организационных мер остались вне внимания со стороны руководства округа в большой мере в силу этнополитической и этнокультурной ситуации в стране.

Вновь к решению вопроса о создании академического учреждения в округе обратились лишь в 1988 году. Инициативу окружкома КПСС (секретарь ОК КПСС Т. Г. Боридько) поддержало руководство Коми филиала АН СССР (академик М. П. Рощевский) и Института языка, литературы и истории КФ АН СССР (к.и.н. А. Д. Напалков). Вопросами определения структуры и подбора кандидатур в качестве сотрудников будущего отдела было поручено лектору окружкома партии А. С. Савельеву, совместно с руководством Института языка, литературы и истории, директором А. Д. Напалковым. Поддержал и одобрил данную инициативу Пермский обком партии, Председатель Премского НЦ Клячин Юрий Степанович. С приездом делегации в начале апреля 1988 году из г. Сыктывкара в составе: заместителя председателя Президиума по научным вопросам, д.э.н. Канева Г. В., директора Института ЯЛИ, к.и.н. Напалкова А. Д., к.и.н. Климовой Г. Н. состоялась встреча с первым секретарем окружкома партии Караваевым Г. И. В ходе встречи обсуждались организационные вопросы размещения будущего отдела, подготовки научных кадров. Также рассматривалась кандидатура Климовой Г. Н. на заведование будущим научным отделом. Далее в малом зале окружкома партии состоялась встреча с молодыми представителями творческой интеллигенции (преподавателями по коми-пермяцкому языку, истории; работниками культуры), которые изъявили желание поступить в аспирантуру или стать соискателями и в дальнейшем посвятить себя науке.

21 апреля 1988 года Президиум Коми научного центра Уральского отделения АН СССР на своем заседании ставит на повестку дня и рассматривает вопрос «Об организации Коми-Пермяцкого отдела общественных наук Коми НЦ УрО АН СССР в г. Кудымкаре». Ввиду того, что Климова Г. Н., к.и.н. отказалась от предлагаемой должности заведующего отделом, окружком партии рекомендует на заведование отделом лектора ОК КПСС Савельева А. С., который и принимал участие на заседании Президиума КНЦ УрО РАН от 21 апреля 1988 года. Члены Президиума д.э.н., профессор Подоплелов Владимир Павлович (бывший председатель Президиума Коми филиала АН СССР с 1965 г. по 1983 г.) д.и.н., профессор Савельева Э. А. предлагали открыть отдел, когда будут подготовлены научные кадры. Большинство членов Президиума Коми НЦ УрО поддержали мнение об открытии отдела и определили главной задачей отдела подготовку научных кадров. Итак, вопрос был решен положительно. И лишь 15 июня 1988 года на заседании Ученого совета Института ЯЛИ Коми НЦ УрО АН СССР принимается решение:

1. Образовать Коми-Пермяцкий научно-исследовательский отдел института в г. Кудымкаре КПАО.

2. Определить следующие основные направления научной деятельности отдела:

2.1. Сбор диалектологического материала и изучение диалектов коми-пермяцкого языка.

2.2. Изучение коми-пермяцкого фольклора и литературы.

2.3. Изучение этнической истории, включая современные этнокультурные процессы в округе, традиционных элементов хозяйств, культуры и быта коми-пермяцкого народа.

2.4. Изучение социально-экономической истории и культуры края (округа) с эпохи средневековья до современности.

2.5. Сплошная археологическая разведка территории округа, поиск и исследование памятников разновременных эпох.

3. Утвердить и.о. заведующего Савельева А. С.

В качестве первоочередных задач перед КПООН становится подбор кадров для работы в отделе, учебы в аспирантуре. Данное решение и является датой образования Коми-Пермяцкого отдела общественных наук ИЯЛИ Коми НЦ УрО РАН. В соответствии с этими решениями Президиума Коми НЦ и Ученого совета ИЯЛИ, бюро Коми-Пермяцкого окружкома КПСС от 22 декабря 1988 года принимает решение «О Коми-Пермяцком отделе общественных наук ИЯЛИ Коми НЦ УрО АН СССР».  В этом решении были определены первоочередные задачи отдела конца 80-х – 90-х гг. прошлого столетия. В постановлении бюро Коми-Пермяцкого окружкома КПСС от 22 декабря 1988 г. (Протокол № 2, § 5) отмечается:

1. Одобрить организацию научно-исследовательского отдела общественных наук Института языка, литературы и истории Коми научного центра Уральского отделения Академии наук СССР.

2. Считать целесообразным следующие основные направления научной деятельности отдела:

— изучение проблем коми-пермяцкого языка;

— исследование в области литературоведения и фольклора;

— изучение традиционной духовной и материальной культуры коми-пермяцкого народа и современных этносоциальных процессов;

— осуществление археологических исследований;

— изучение проблем истории и социально-экономического развития округа.

3. Просить Институт языка, литературы и истории оказать научную и организационную помощь в правоведении исследований, подготовке кадров.

Были решены вопросы финансирования, составлена проектно-сметная документация по строительству здания для КПООН и параллельно строительства жилья и наступает время обвального развала экономики:

— зарплату не получаем 9 месяцев;

— не стало средств на командировки, экспедиции;

— возникают проблемы по оплате междугородних переговоров;

— часть сотрудников подали заявления об уходе;

4. Исполкому окружного Совета народных депутатов рассмотреть вопрос о материально-технической базе научно-исследовательского отдела;

5. Идеологическому отделу окружкома КПСС, научно-исследовательскому отделу выбрать конкретные мероприятия по пропаганде национальной культуры, в целом проблем межнациональных отношений;

6. поручить идеологическому и социально-экономическому отделу окружкома КПСС совместно с научно-исследовательским отделом разработать план по основным направлениям.

К сожалению с учетом основных направлений была выстроена и структура отдела и она была определена комплексной; также были определены профилирующие научно-исследовательские группы: группа истории; группа языка; группа литературы и фольклора и группа археологии и этнографии. Были определены конкретные задачи перед каждой группой. Современное коми-пермяцкое языкознание представлено следующими учеными: В. И. Лыткин, Р. М. Боталова, Е. В. Ботева, А. С. Кривощекова-Гантман, З. К. Тудвасева, Л. П. Ратегова. Их трудами заложены основы коми-пермяцкой диалектологии, грамматики, лексикографии, ономастики, методики преподавания коми-пермяцкого языка в школах. Однако коми-пермяцкий язык до открытия отдела оставался одним из малоизученных, многие его разделы не подвергались исследованиям. Наиболее не изученными отраслями коми-пермяцкого языкознания являлась фонетика. Морфология, синтаксис, словообразование, много незатронутых проблем в морфологии, исторической грамматике, недостаточно были изучены диалекты, не было работ по лексикологии, истории литературного языка, по билингвизму и др. В этих условиях с созданием научно-исследовательской группы коми-пермяцких научных кадров языковедов в округе было начато с создания развернутой программы по сбору диалектного материала и изучения коми-пермяцких диалектов.

Организованы ряд экспедиций (лингво-этнографических) с целью более полной, фиксации всех диалектовых явлений и создания научного архива в отделе. На основе этих материалов в дальнейшем были подготовлены словари отдельных говоров, образцы коми-пермяцкой речи, монографии по диалектам. Описание диалектов было положено в основу всей дальнейшей деятельности языковедов как отдела, Пединститута, учителей-преподавателей коми-пермяцкого языка. Результатом явились защита кандидатской диссертации по кочевскому диалекту (Лобанова А. С.), по косинско-камскому диалекту  (Дмитриева Р. П.). В 1996 г. Аксенова О. П. принимала участие в российско-канадском проекте «Письменные языки России: социолингвистический портрет». Совместно с лабораторией математической лингвистики Уральского государственного университета проводилась работа по составлению «Русско-удмуртско-коми-зурянско-коми-пермяцкого словаря». Рукописные словари, диалектология, изобразительные слова в коми-пермяцком языке, топонимический атлас Верхнего Прикамья – вот далеко не полный перечень исследуемых проблем. В отделе собрана топонимическая картотека у истоков которой были исследования ученого-топонимиста А. С. Кривощековой-Гантман. Книги В. В. Пахоруковой отражают пути и проблемы развития коми-пермяцкой прозы (до 70-х годов). А в национальной художественной литературе сейчас имеется фонд книг более 20 авторов. В. В. Пахорукова работала в отделе консультантом в течении 3-х лет. Аспекты коми-пермяцкого литературоведения и фольклора, религии разрабатывались Л. А. Косовой, Н. А. Мальцевой, И. Л. Васькиной и Л. А. Никитиной. Л. А. Косова глубоко исследует в рамках темы по современной коми-пермяцкой поэзии, современной женской поэзии финно-угорских народов.

В настоящее время на территории Коми-пермяцкого автономного округа известны археологические памятники эпохи мезолита раннего железного века и средневековья. Наиболее хорошо изучены древности так называемого «харинского типа» V-VII вв. н.э. и родановской культуры предков-коми (IX-XIV вв.). Памятники эпохи камня и бронзы практически не были известны. С приходом в отдел Макарова Э. Ю. ситуация в корне меняется. Археологом Э. Ю. Макаровым изучались проблемы палеолита (древнекаменного века) Приуралья. Им в этот период открыто более 40 палеотических памятников в КПАО и прилегающих территориях. Он работал с 1989 г. по теме «Палеолит Приуралья». За этот период он выявил такие палеотические памятники, которые являются спорными для понимания процесса освоения человека высоких широт Евразии и адаптации к ледниковым условиям, как Гарчи I-V, Шированово II, Емельяниха, Горка, Усть-Иньва, Русское Веретье и др. Благодаря данным открытиям в корне изменились представления о палеолите Приуралья. Впервые были выявлена костеновско-стрелецкая культура в Приуралье. За период работы в ИЯЛИ опубликовал 14 статей, из них восемь по проблемам палеолита. Предметом исследования сотрудников В. С. Дерябина и Г. И. Мальцева явились этнические процессы, материальная и духовная культура коми-пермяцкого округа и Верхнего Прикамья. Результатом участия в совместной программе администрации Пермской области и Института этнологии и антропологии им. Н. Миклухо-Маклая по теме «Этнический мир Прикамья» (1997) являются исследования к.и.н. В. С. Дерябин «Коми-пермяки сегодня: особенности этнокультурного развития» (Исследование по прикладной и неотложной этнологии. — № 102. – М., 1997. – С. 42).

По договору с Департаментом внутренней политики Пермского края в целях реализации подпрограммы 7.1.1. «Сохранение и развитие национальной самобытности коми-пермяцкого народа» проведен в ноябре-декабре 2006 года этносоциологический опрос под руководством Дерябина В. С. коми-пермяцкого населения и подготовлена рукопись «Современный коми-пермяцкий этнос: этнокультурные процессы в условиях города» (8 п.л.). Она представлена в комиссию по гармонизации межнациональных отношений Правительства Пермского края для рецензирования и опубликования в 2007-2008 гг. Написана монография «Иньвенские коми-пермяки в ХХ в.: историко-этнографический очерк» (Изданные в Ижевске, Кудымкаре). Г. И. Мальцевым изданы 3 монографии по народной традиционной медицине коми-пермяков, по вопросам христианизации Пермского края и др. Сотрудники отдела к.и.н. А. С. Савельев и к.и.н. А. Е. Коньшин главное внимание уделяли вопросам истории социально-экономического и культурного развития Верхнего Прикамья и Коми-Пермяцкого округа, также национально-государственного строительства. Значительная работа проделана по изучению аграрной истории, исследованию социально-демографических и миграционных процессов. Д.и.н., профессор А. Е. Коньшиным сделан поистине достойный вклад. С марта 1998 г. он работает на контрактной основе с.н.с. в КПООН ИЯЛИ и проработал более 10 лет. Область научных интересов – российская деревня в советский период. На примере коми-пермяцкой деревни А. Е. Коньшин обосновал этатизацию крестьянства в результате коллективизации, осуществлял сравнительный анализ развития коми-пермяцкой деревни и других регионов России, разработал периодизацию развития деревни, выявил этапы и установил, что форма национальной государственности имеет исключительно важное значение для этнического развития, развития экономики и региона и, в частности, села. А. Е. Коньшин написал более 180 публикаций, в том числе 3 монографии и 6 учебных пособий. Является координатором финского общества им. М. А. Кастрена в Коми-пермяцком округе. Проводит большую работу по организации сотрудничества в области образования и культуры с финно-угорскими народами. Изданы им солидные монографии по аграрной истории, социально-экономического, культурного, национально-государственного строительства (учебные пособия, сборники документов). Внес определенный вклад Савельев А. С. Областью научных интересов Савельева А. С. являются проблемы социально-экономического и культурного развития КПО в послевоенный период. Им разработаны вопросы аграрной истории в 60-е – 80-е гг. ХХ века. В настоящее время разрабатываются проблемы аграрной истории в первые послевоенные годы (с 1946 по 1950-е гг.). В этом году будет издана монография – «Коми-пермяцкая деревня в 60-80 гг. ХХ в.». Вопросами экономики, аграрного развития округа   занимался Баяндин В. Н. к.э.н. Им исследованы проблемы сельскохозяйственного производства в 80-е – 90-е гг. ХХ века. Работал над рукописью монографии «Эффективность использования социально-экономического потенциала региона для повышения уровня и качества жизни в КПАО». Но к сожалению, эта монография не была завершена и не опубликована в связи со смертью автора.

Сотрудники Коми-Пермяцкого отдела общественных наук проводят исследования по проблемам истории и культуры коми-пермяков, которые включают в себя важнейшие вопросы о развитии нации в современных условиях. Несмотря на трудности, которые испытывает образовательное пространство округа, оно претерпело огромные изменения: введен региональный компонент в базисный учебный план, издается учебно-методическая литература для национальных школ, идет аттестация и аккредитация образовательных учреждений, заложено начало развития высшего образования в округе. Вся научно-исследовательская и научно-организационная работа с 1996 по 2000 годы была подчинена выполнению плановой темы «Коми-пермяки: очерки истории традиционной и современной культуры», под научным руководством зав. Отделом этнографии ИЯЛИ с.н.с., д.и.н. Шабаева Ю. П., ответственные исполнители к.и.н. А. С. Савельев, к.и.н. В. С. Денрябин, к.филол.н. О. П. Аксенова и др. Собран разнообразный материал по следующим направлениям: история коми-пермяков (развитие национальной государственности и сельского хозяйства в ХХ в.); археология и этнография коми-пермяков (верхний палеолит Прикамья, современные этнические процессы, народная медицина); коми-пермяцкий язык (топонимия Верхнего Прикамья, кочевский диалект, изобразительные слова в коми-пермяцком языке); литература и фольклор коми-пермяков (Несказочная проза, пословицы и поговорки, современная коми-пермяцкая поэзия). Проведены археологические экспедиции и разведка в Косинском и Юсьвинском районах Коми-Пермяцкого автономного округа и на побережье Камского водохранилища, этнографические и фольклорные экспедиции и командировки в Кудымкарский, Юсьвинский и Гайнский районы. В этом не малая заслуга сотрудников Л. А. Никитиной, Е. И. Коньшиной, Г. В. Кочубейник и др. Изданы брошюры, учебные пособия, статьи и тезисы. В заключительном научном отчете охарактеризованы диалекты коми-пермяцкого языка, коми-пермяцкий фольклор и литература, этническая история и современные этнические процессы у коми-пермяков, из традиционное хозяйство, культура и быт, основные этапы истории Коми-Пермяцкого автономного округа с древности до наших дней.

Сотрудники КПООН успешно вели научно-исследовательскую работу над следующей плановой академической темой «История и культура коми-пермяцкого народа» (№ гос. рег. 016000006866, 2001-2005 гг.). Научный руководитель к.и.н. А. С. Савельев, отв. исп. к.и.н. В. С. Дерябин, к.и.н. Г. И. Мальцев, к.филол.н. О. П. Аксенова и др. проводился сбор и анализ архивного, полевого материалов, проведены социологические исследования. Изданы две монографии и учебное пособие общим объемом 60 п.л. План исследований успешно выполнен. Сотрудники отдела приняли участие в ряде экспедиций. Уже в 1989 году совместно с сектором этнографии и языкознания ИЯЛИ Коми НЦ была проведена экспедиция в Афанасьевский район Кировской области к зюздинским пермякам. Под руководством к.и.н. Ю. П. Шабаева на территории округа проведены совместные российско-финские этнографические экспедиции (1993-1994), в которых приняли участие сотрудники КПООН. Материалы этих исследований легли на основу изданной в Финляндии в 1995 году С. Лаллукой на финском языке монография «Komi-permjakit – peramann Kansa» (Коми-пермяки – народ окраинной земли). При содействии Администрации округа, Института языка, литературы и истории Коми НЦ УрО РАН, Удмуртского и Пермского госуниверситетов КПООН по результатам исследований были проведены в Кудымкаре три международных конференции: «Коми-пермяцкий язык в современной жизни» (январь, 1990), «Коми-пермяки и финно-угорский мир» (июнь, 1995), «Состояние и проблемы функционирования коми-пермяцкого языка в современных условиях» (июнь, 1998). Проведены две межрегиональные конференции «История и культура коми-пермяцкого народа в школьной программе» (1991, 1993). Принимали участие в конференциях ученые из Финляндии, Эстонии, Венгрии, Германии, Англии, что позволило установить международные научные связи отдела в области развития гуманитарных наук.

Сотрудники КПООН также ведет научно-исследовательскую работу в рамках ряда международных проектов. В 1993 году Институт Восточной Европы и России Академии наук Финляндии совместно с Институтом языка, литературы и истории Коми НЦ УрО РАН предприняли совместную этнолого-социологическую экспедицию на территории Коми-Пермяцкого автономного округа. С финской стороны группу из трех человек (этносоциолог, экономист, лингвист) возглавлял известный ученый финноугровед, специалист по восточным финноугорским народам, доктор социологических наук Сеппо Лаллукка, с российской стороны руководителем был заведующий сектором этнографии ИЯЛИ Коми НЦ УрО РАН, к.и.н. Д. Н. Конаков. Практически с этого времени началось долговременное сотрудничество КПООН, а в последствии Сектора с указанным академическим научным учреждением Финляндии. Надо признать, что в последствии, а этой совместной работе подключился и д.и.н. Г. Н. Чагин. Результатом этой работы являлся обмен научной информацией, в последствии которой были опубликованы Сеппо Лаллуккой 2 монографии: «Коми-пермяки – народ окраинной земли» (1995 г., на финском языке) и «Коми-пермяки и Коми-пермяцкий округ. История, демографические и этнические процессы» (2010 г.). Благодаря завязавшимся научным связям, появились возможности софинансировать ряд научных проектов с финляндским обществом М. Кастрена. Именно оно финансировало издание «Мифология народов коми» (Сыктывкар, 1998 г.). Монографию научного сотрудника отдела к.и.н. Г. И. Мальцева «народная медицина коми-пермяков» (2003 г.), книгу-справочник к V Всемирному конгрессу финно-угорских народов «Коми-пермяки» (Кудымкар, 2008; на русском и коми-пермяцком языках). Грантами этого общества в разные периоды воспользовались три научных сотрудника отдела (Мальцев Г. И., Коньшин А. Е., Никитина Л. А.). В 1995 году начался многолетний проект бывшего научного сотрудника отдела Л. А. Никитиной с Европейским Институтом Библии. Это сотрудничество осуществлялось в переводе Нового завета для детей на коми-пермяцком языке, которое продолжается по сей день. В 1996 году научные сотрудники отдела Аксенова О. П. и Лобанова А. С. приняли участие в совместном российско-канадском проекте «Письменные языки России: социолингвистический проект».

Научные сотрудники Сектора являются постоянными участниками последних 4 международных конгрессов финно-угроведов, которые проводятся один раз в пять лет трех конгрессов финно-угорских историков, которые проводятся через 2-3 года. В течение прошедшего десятилетия научные сотрудники отдела участвовали в работе более 40 международных конференций и различных симпозиумов, состоявшихся в России, Финляндии, Венгрии, Эстонии. Коми-пермяцкий отдел общественных наук совместно с Филиалом УдГУ в г. Кудымкаре принимает активное участие в подготовке и проведении ежегодных, межрегиональных научно-практических конференций «высшее образование и наука КПО в социокультурном и экономическом пространстве Пермского края». По итогам этих конференций изданы сборники материалов. Все сборники материалов этих конференций представлены здесь на выставке.

Большинство сотрудников успешно закончило заочно аспирантуру и защитил кандидатские и докторские диссертации. В отделе работало 12 человек: 5 старших сотрудников из них: 2 кандидата филологических наук (А. С. Лобанова, О. П. Аксенова) и 4 кандидата исторических наук (А. Е. Коньшин, В. С. Дерябин, А. С. Савельев, Г. И. Мальцев), которые защитились за время существования отдела. С ноября 1994 года по январь 1998 год работал в КПООН в должности с.н.с. Пономарев С. И., который исследовал вопросы национально-государственного строительства в округе. В секторе истории и культуры коми-пермяцкого народа ПНЦ УрО РАН успешно трудится Мальцева Н. А., к.пед.н. в качестве с.н.с. Успешно работает с 1 февраля 2005 года. Н. А. Мальцева является автором-составителем учебной хрестоматии «Литература родной Пармы» для 5-7 классов, сборника «Сказки народов России», имеет публикации в научно-методических и научных изданиях, выпущенных в Москве, Санкт-Петербурге, Ижевске, Перми, Кудымкаре. Она – участник, постоянный член оргкомитета многих всероссийских и международных форумов.

Такова вкратце история формирования, становления и развития КПООН – сектора истории и культуры коми-пермяцкого народа ПНЦ УрО РАН, которому исполнилось 25 лет. И сегодня, выявляя и сохраняя связь времен и поколений, новым поколениям ученых есть на что и на кого оглянуться и опереться в непрерывное движение на путях научного поиска.

К началу

Федосеева-Ефимищ Н.М.

 

Вклад зарубежных финно-угороведов в исследование исторического наследия пермских финнов.

После распада СССР Украина стала родиной для многих этнических сообществ, представителей разных цивилизаций. Период перестройки вызвал всплеск национального движения и самоопределение этих народов. На этой волне представители финно-пермских народов, проживающих в Киеве, инициировали в апреле 1996 года создание Киевского общества культуры народов финно-пермской группы, которое в 2011 году было преобразовано в Союз уральских народов в Украине. Были определены цели и задачи организации – сохранение истории, традиционной культуры, языка финно-пермских народов России, которые проживают в Украине, популяризация своей деятельности. Сотрудничество с общественными организациями, государственными структурами в Украине и за рубежом. Работа с молодежью. Пропаганда гендерного равенства. На тот период, по данным переписи 1989 года в Украине, проживало представителей финно-угорских народов (за исключением венгров и эстонцев) большей частью в Центральном, Донецком регионах, в Крыму, Киеве и Киевской области: вепсов – 169; ижорцев – 9; карелов – 2276; коми – 3959; коми-пермяков – 2146; ливов – 6; манси – 37; марийцев – 7368; мокшан и эрзян (мордва) – 19332; удмуртов – 8583; финнов-суоми и финов-ингерманландцев – 1086; хантов – 91.

Сегодня деятельность организации распространена на всю территорию Украины. Представлено Общество в гг. Белой Церкви, Житомире, Кривом Роге, Николаеве, Одессе, Полтаве, Симферополе, Севастополе, Сумах, Харькове.  Общество наладило сотрудничество с организациями национальных общин и вошло в состав Совета национальных общин Украины. Первым из Посольств, с кем было налажено сотрудничество – это Посольство Финляндии в Украине, которое способствовало нашей организации в 1998 года стать членом Общества им. М.Кастрена.  Основные виды деятельности Общества – реализация проектов социальной, просветительской и правовой направленности. Организация с первых дней своего существования принимала участие в разработке и обсуждении проектов нормативных актов по вопросам государственной политики относительно национальных меньшинств в Украине и стала активно принимать участие в организации и проведении мероприятий по решению проблем жизнедеятельности национальных общин Украины.

В 1998 году Общество было одним из инициаторов Всеукраинской конференции «Социальная защита в национальных общинах», председателем Оргкомитета которой была избрана председатель Общества – Надежда Ефимищ. В период предвыборной кампании в марте 1998 года представители Общества приняли участие в заседании «круглого стола» на тему «Становление гражданского общества». В 1998 г. Н.Ефимищ пригласили на международный семинар «Равенство мужчин и женщин. Участие молодежи  в деятельности национальных меньшинств». Где был сделан ею доклад «Положение женщин в Украине» в Стокгольме, Швеция. В рамках проекта «Правозащитное образование» от Совета Европы (1999 — 2002 гг.) Н. Ефимищ была приглашена модератором рабочих групп «Предупреждение торговли женщинами» и «Предупреждение насилия по отношению к женщинам и предупреждение торговли людьми» для представителей молодежных организаций из стран Европы и бывших стран СССР в Европейский молодежный центр от Совета Европы (Будапешт). На международной конференции в мае 1999 года в Киеве «Калевала: финский вклад в европейскую духовность», организованной Обществом Украина-Финляндия и Посольством Финляндии в Украине был впервые презентован нашей организацией эпос финноволжского народа.

Для популяризации своей деятельности Общество ведет активную информационную работу в украинских СМИ и в апреле 2001 года направило делегата для участия в открытии Информационного холдинга финно-угорских народов «Комиинформ» в г. Сыктывкар (Коми Республика). Информация о деятельности Организации была показана на телеканалах: Интер, УТ-2, 5 канал, ТВ Табачук, постоянно ведутся радиопередачи о событиях в жизни финно-угорских народов в Украине и мире. Информация о жизнедеятельности организации освещается на интернет сайтах и социальных сетях. При обществе была создана общественная библиотека, насчитывающая около 200 единиц собрания книг на вепсском, коми-пермяцком, коми, русском, карельском, мокшанском, марийском, удмуртском, финском, эстонском, эрзянском и украинском языках. Первый вклад для создания библиотеки сделал посол Финляндии в Украине Марти Исоаро и член-корреспондент НАН Украины, знаменитый финно-угровед — Орест Ткаченко. С 2000 по 2005 г. Общество принимало участие в проекте «Фольклорама», проводимой Киевской городской государственной администрацией с целью популяризация деятельности национальных меньшинств в Украине.

Организация проводит информационно-консультативную работу с представителями общественных организаций в рамках Программы РФ поддержки соотечественников за рубежом. Общество входит в состав Всеукраинского координационного совета организаций российских соотечественников и Международный совет российских соотечественников, принимает участие в мероприятиях, проводимых ими. В 2001 году нашей организацией был инициирован и реализуется проект «Финно-угорский мир – миф или реальность?» в Украине, в рамках которого было проведено ряд значимых мероприятий: В мае 2002 г. организация была соорганизатором международного молодежного семинара «Создание сети молодежных организаций постсоветского пространства по работе с национальными меньшинствами» при поддержке Совета Европы в Киеве. В мае 2003 г. организация инициировала и была организатором международного семинара «Процессы глобализации и национальные меньшинства» совместно с университетом им. Т.Шевченко и Посольством Финляндии в Украине в Крыму в п. Береговое, где проживают эстонцы уже более 150 лет. В октябре 2005 г. Общество организовало международную научно-практическую конференцию «Миноритарные языки: проблемы, перспективы» при поддержке Посольства РФ в Украине в Киеве. В феврале 2005 г. к 85-летию Коми-Пермяцкого автономного округа была проведена фотовыставка  в Российском центре науки и культуры. Автор выставки — Кирилл Северцев, студент Киевского государственного университета им. Т.Шевченко, мама которого родом из Кудымкара.

В 2007 году в Киеве представители Общества приняли участие в международном Форуме «Защита прав человека в борьбе с терроризмом» при поддержке Уполномоченного по правам человека. Ефимищ Н. выступила с докладом «Причины возникновения терроризма на постсоветском пространстве». В 2007 г. Совет Общества инициировал межгосударственную программу сотрудничества между Украиной и финно-угорскими субъектами Российской Федерации. Программой предусмотрено культурное, экономическое и научное сотрудничество. В 2008 году председателя Общества Ефимищ Н. пригласили принять участие в международном симпозиуме «Украина. Лицо нации» с докладом по теме «Уровень толерантности по отношению к национальным меньшинствам в Украине» в Хельсинки, Финляндия. Представители Общества ежегодно проводят в апреле с 2006 г. День эрзянского языка (Киев, Симферополь, Славутич). С октября 2008 г. ежегодно проводится международный День финно-угорских народов совместно с венграми и эстонцами в Украине. В рамках, которого были презентованы: финно-угорские женские костюмы; национальная кухня; книги на финно-угорских языках; фотовыставка о Коми-Пермяцком округе; книга О.Ткаченко «Письма далекого друга». Финансовая поддержка была оказана Посольством Российской Федерации и Посольством Норвегии. Мероприятия проводились в Киево-Печерской лавре и Национальной парламентской библиотеке Украины.

В феврале 2008-2010 гг. проводились «Уральские посиделки» совместно с организациями соотечественников в Российском центре науки и культуры в Киеве. В рамках, которого были проведены: ярмарка изделий к 8 Марта; презентация книги Лили Мазур «Женская лирика», презентация туристических проектов «Партизанскими тропами» в Крыму, «Флора и фауна Крыма», «Походы выходного дня»; экологические проекты. В 2009 г. провели круглый стол, посвященный 120-летию со дня рождения выдающегося сына коми — социолога Питирима Сорокина» в Киеве при поддержке Института политических и этнонациональных исследований им. И.Кураса. В сентябре 2009 г. Общество было организатором международного симпозиума «Трансформация традиционной культуры в условиях глобализации» в Одессе и Одесской области при финансовой поддержке Посла Норвегии и Одесской городской областной администрации. Одной из рабочих групп была «Опыт Норвегии в энергосбережении». В декабре 2010 г. была проведена международная конференция «Культурная и историческая связь финно-угорских народов. Украина — Российская Федерация» совместно с Правительством Республики Мордовии РФ при поддержке Национального технического университета Украины «КПИ» в Киеве. В рамках конференции было проведено заседание рабочей группы «Экономическое сотрудничество» и инициировано проведение в 2011 г. Года Мордовии в Украине и приезд с экономической миссией Поволжского региона Российской Федерации в Украину.

Ежегодное проведение 9 мая — торжественное чествование участников ВОВ финно-угорской диаспоры (Киев, Симферополь, Севастополь) при поддержке Посольства Российской Федерации в Украине. В июне 2011г. участие представителей Общества в круглом столе «Роль финно-угорских народов в формировании общероссийской гражданской идентичности» в рамках Х международного этнокультурного фестиваля «Волга — река мира. Диалог культур народов Поволжья» в Республике Мордовия (Саранск – Саратов – Волгоград – Саранск). В августе 2011 г. участие Общества во всеукраинской научно-практической конференции к 20-летию независимости Украины «Мы — украинцы!» в Киеве. В октябре 2011 г. организация соорганизатор проведения круглого стола «Народ Мордовии. Его история» при поддержке Посольства Российской Федерации в Украине в Симферополе, АРК. В 2012 г. Общество соорганизатор международного проекта «Дорогами славы», приуроченного Великой Отечественной войне. Инициатор проекта с Российской стороны — Пермяцкое Землячество г. Москвы и Коми-Пермяцкий округ. Москва — Киев. В августе 2012 г. участие представителей Общества, Крымской молодежной организации «Парма», «Русской школы» в Международном детском эколого-этническом конгрессе в Салехарде Ямало-Ненецкого автономного округа.  Презентация делегацией проектов социального и просветительского характера в Салехарде, ЯНАО. В августе 2012 г. участие представителей финно-угорской диаспоры с Украины в праздновании 1000-летия единения мордовского народа с народами Российского государства в Саранске. Участие Председателя Общества в заседании Совета Ассоциации финно-угорских народов Российской Федерации с докладом «Деятельность Общества культуры народов финно-пермской группы. Этика взаимоотношений диаспор» в Саранске, Республика Мордовия. В сентябре 2012 г. участие Председателя Общества Н. Ефимищ на VI Всемирном финно-угорском конгрессе в Венгрии с докладом на секции «Этнополитика и право» в Шиофоке. Венгрия. В  декабре 2012 г. участие представителей Общества во всеукраинской конференции организаций российских соотечественников по теме «Государственная программа добровольного переселения в Российскую Федерацию» в Киеве. В 2012-2013 г. – соорганизатор проведения «Дни культуры ЯНАО в Украине». (Киев, Херсон). В мае 2013 г.  Общество было соорганизатором международной конференции «Ценность Вашего слова и имени безгранична во времени», приуроченной 160-летию со дня рождения В.Г. Короленко при поддержке Полтавского национального педагогического университета в г. Полтаве.

В Киевском обществе культуры народов финно-пермской группы со дня его создания было большинство женщин. Поэтому при Обществе  в 1997 г. был создан женский клуб “Суоми”. Цель которого, содействовать в решении вопросов социально-психологической адаптации женщин в современном обществе и внедрение принципов гендерного равенства в организациях национальных меньшинств. В первый год своего существования клуб стал членом Женского Консорциума СНГ-США в Украине, членом WFM (женщины-лидеры из национальных меньшинств) при Совете Европы. Учредителем и первым президентом клуба была Надежда Ефимищ. Члены клуба принимали активное участие в международных форумах, семинарах в Киеве, Алуште, Стокгольме, Будапеште, Страсбурге, Москве. Клуб реализовал культурологические, социальные, образовательные проекты. Представители Общества и женского клуба принимали участие в разработке Закона Украины «Предоставление равных прав женщинам и мужчинам и равных возможностей их реализации».

К сожалению, процессы глобализации и хрупкий баланс сил на постсоветском политическом пространстве несет риск ассимиляции для представителей национальных меньшинств Украины. Языковая политика, которую стремятся проводить этнические элиты и неправительственные организации в Украине не дает должных результатов. К сожалению, постоянный процесс реструктуризации Государственного Комитета по национальностям и миграции Украины не способствовал формированию кадров, имеющих опыт работы с меньшинствами на уровне мировых стандартов. В гуманитарных институтах НАН Украины отсутствуют системные исследования этнополитических процессов в Украине. Поэтому роль финно-угорской диаспоры Украины объединение исследователей в области общественных и гуманитарных наук, противодействие широкой волне фальсификации финно-угорского мира, в том числе и в академической среде.

Справка. По официальным данным переписи 2001 года в Украине (по данным нашей организации цифры не соответствуют действительности) проживало представителей финно-угорских народов, за исключением венгров и эстонцев, в Киеве: мордва — 297; карелы — 141; марийцы — 131; удмурты — 124; коми — 82; финны — 51; коми-пермяки — 30; саамы — 13; вепсы — 12;  ненцы — 12; ханты — 12; манси — 4; в Украине: мордва — 9331; карелы — 1522; марийцы — 4130; удмурты — 4712; коми — 1545; финны — 768; коми-пермяки — 1165; саамы — 136; вепсы — 281;  ненцы — 217; ханты — 100; манси — 43; ижорцы — 812; ливы — 235; селькупы — 62; нганасаны — 44.

К началу

Лобанова А. С.

О традиционной речевой культуре коми-пермяков, связанной с мифологическими персонажами (на примере употребления вокативов)*

О месте и роли мифологических персонажей в традиционной культуре коми-пермяков имеется целый ряд научных, научно-популярных и даже учебных изданий. Начиная с 19-ого века путешественники, ученые обращали внимание на важность мифологической составляющей в жизни коми-пермяков. Среди современных исследователей данной проблемы следует назвать фамилии В.В. Климова [3] Т.Г. Голевой [1], Г.Н. Чагина [5], А.В. Черных [6], Г.И. Мальцева [4]. Наше внимание привлекла традиционная речевая культура коми-пермяков, связанная с мифологическими персонажами. С какими персонажами можно вступать в так называемый речевой «контакт», а с какими – нет, что следует сказать, как следует сказать, кому можно сказать и т.д. О вербальных традициях коми-пермяков, адресованных мифологическим персонажам, отмечено в монографии Т.Г. Голевой «Мифологические персонажи в системе мировоззрения коми-пермяков» [1]. Поскольку коми-пермяки верили в силу мифологических персонажей, одновременно их боялись и пользовались их владениями или дарами, то старались задобрить их с помощью магических слов, слов-обращений, а себя защитить при помощи оградительных заговоров и заклинаний. Т. Голева отмечает: «Вербальные обращения коми-пермяков для установления контакта или его устранения являются обычно паремиями – краткими текстами, имеющими форму заговора, просьбы, договора, угрозы, укора, или представляют собой лишь вокативную формулу обращения. К вербальному коду установления связи также относятся православные молитвы, и часто молитва в понимании коми-пермяков состоит лишь из звательной формы имени и просьбы: «Господи, благослови, Христос. Господи, береги, сохрани» [1:128].

С каждым мифологическим персонажем сложилась своя речевая культура. Судя по всему, она зависит от многих факторов. С одной стороны, учитывается важность того или иного героя и территория его владений, с другой, как часто коми-пермяк имеет с ним какие-либо отношения. Так если вöрись «леший» самый могучий, самый непредсказуемый, то словарный состав, связанный с данным концептом, довольно широкий. А луншöрика «полудница» появляется на короткий промежуток времени, и традиционная культура с ее именем знает в большей степени только запреты, то словесных формул, связанных с данным существом практически нет. Поскольку «структура вербальной формулы включает вокатив, просьбу и название приносимой «жертвы» [1:128], то мы решили обратить внимание на обращения (вокативы), которые коми-пермяки адресуют различным персонажам, и попытаться выявить особенности, если таковые имеются. Судя по всему, коми-пермяки открыто обращались с различными просьбами к лешему (вöрись) и суседко. Относительно банника они такой вольности не допускали. В нашем распоряжении имеется всего одно обращение к банному чуду: «Хозяинушко, сет миянлö добро баня лонтны» (Банный хозяин, дай нам добро баню истопить), записанное в 2012 году от Щербаковой З. С. 1941 г. р., д. Мыс Косинского района. Часть полевых материалов в данной статье использована из выпускной квалификационной работы [7].

Не было зафиксировано ни одного обращения в адрес Полудницы (Луншöрика). Самые ласковые вокативы коми-пермяки адресовали к суседко. Вот какие нам удалось выявить: Суседко-батюшко, Суседушко-братанушко; Суседушко-батюшко; Суседушко-домовой, дона батюшко; Батюшко-суседко; Дедко-суседко; Дедко-летко. Приведем некоторые из них в контексте: «Суседко-батюшко, мунам  виль керкуö öтлаын миянкöт овны» («Суседко-батюшко, пойдем в новый дом вместе с нами жить»). Другой вариант озвучивали при непосредственном входе в новый дом. Прежде чем войти, открывали мешок и говорили: «Суседко-батюшко, локтiм виль керкуö овны. Öнi эта керкуыс и тэнат, и менам, öнi виль керкуын и  тэ хозяиныс, и ме» (Суседко-батюшко, пришли в новый дом жить. Теперь этот дом и твой, и мой, теперь в новом доме и ты хозяин, и я»). Записано в 2011 году от Щербаковой З. С. 1942 г. р., д. Мыс Косинского района. В первую очередь замечаем, что в довольно длинном перечне вариантов обращений нет исконных слов и выражений, они все русские как по своему происхождению, так и по своей структуре. В них присутствует, с одной стороны, в обязательном порядке уменьшительно-ласкательный суффикс, с другой стороны, проявляется семантика родства и семейных отношений (братанушко, дедко, батюшко). С суседко жить в одном доме, ему доверять жилище, благополучие – отсюда и коннотация семейных отношений. А страх перед гневом покровителя дома вынуждает использовать еще и уменьшительно-ласкательные формы. Тем не менее, отсутствие исконных вариантов, отражающих коммуникацию коми-пермяка с суседко, и использование только готовых русских форм обращения способствует появлению многих вопросов и гипотез.

Хозяин леса — Вöрись «леший». Пермяки помнят о нем, вернее, о его свойствах при многих жизненных обстоятельствах: идут ли на охоту, за грибами, ягодами, травами, заготавливают ли дрова и отправляют ли скотину на пастбище [5:167]. Из разных письменных источников, из своих полевых материалов нам удалось выявить более сорока наименований-дисфемизмов этого грозного мифического персонажа, вот некоторые из них: синкымтöм «безбровый»; кöспель (дословно кöс «сухой», пель «ухо») «сухое ухо»; сюра-пеля «рогатый-ушастый»; мöскок (дословно мöс «корова», кок «нога») «коровья нога»;  киззя-виззя (дословно кизь «пуговица», визь «полоска, черта»), Теретей Теретеевич, Виктор Викторович, Салапон Салапонович, Леонтий Леонтьевич, Митрофан Митрофанович, Вихор  Вихоревич, Еврей Евреевич, Макай, Каймай, Милёв, Гулёв, медыджытыс вöрас «самый большой в лесу», вукавöй «лукавый», неприятнöй «неприятный», кодiя «который», татшöмыс и др. И только небольшая часть этих наименований встретилась в качестве обращений: Ыджыт, Лёкубись хозяин, Вöрись, Вöрдядь, Митрофан Митрофанович. Приведем несколько примеров: «Митрофан Митрофанович, локті тэнат владеннёэзö тшакла да ягöдла. Унасö тэнчит ог кор. Локті не куш киöн, а вайи тэныт козин» («Митрофан Митрофанович, пришел в твои владения за грибами и ягодами. Многого у тебя просить не буду. Пришел не с пустыми руками, а принес тебе подарок»). Записано в 2011 году от Щербакова И. И. 1944 г. р., д. Порошево Косинского района. Не менее интересный вариант зафиксирован в с. Юксеево Кочевского района со слов охотника: «Вöрись, эн мешайт, ме мöда лыйны» («Леший, не мешай, я хочу выстрелить»). Записано в 2013 году от Утробина Л.Г. 1950 г.р. Продемонстрируем еще пример из известной повести В.Климова «Гавкалöн бедь»: «Кеймися тэныт, Лёкубись хозяин: лэдз мöссö гортö. Сы понда сетам гöснеччез. Он кö лэдз, дак норасям ылöжык» («Умоляю тебя, хозяин Лёкуба: отпусти корову домой. За это дадим тебе гостинцы. Если не отпустишь, то будем жаловаться выше») [3:84].

Далеко не все коми-пермяки осмеливались обращаться за помощью к хозяину леса.  Судя по всему, на это отваживались мужчины (см. выше), а женщины к нему не обращались или делали это реже. «Лешакöс ме некöр и некöр нем йылiсь ог кор, ог и думайт сы йылiсь, вöрас кöр пыра.  Ме сыись кыдз биись пола.  Вöлi дело: вöдитiс сiя кöркö менö. Сэксянь пондi ме ветлыны вöрас козинкöт. Пукта мыр вылас нянь торок, печеннё, пельняннез некöр ог бось, оз пö любит нiйöс, а ачым муна ягöд öктыны. Ме пыр отсöтсö кора мамöлiсь да папöлiсь: «Отсалö ягöдсö адззыны да öктыны, тыртны дозсö» Просто этадз шуа да и сё эстöн. Тырта кöр дозсö, дак шуа: «Спасибо тiянлö, мам да пап, отсалiт меным дозсö тыртны, а öнi ме гортö муна да ашын бöр локта». Вот и сё». («У Лешего я никогда и никогда ничего не прошу и не думаю о нем, когда в лес захожу. Я его как огня боюсь. Было дело: он водил меня как-то (в зн. «потерялась по его воле»). С тех пор стала я ходить в лес с подарком. Положу на пень кусочек хлеба, печенье, пельмени никогда не беру, говорят, он их не любит, а сама иду ягоды собирать. Я всегда помощь прошу у матери и  отца»). Записано в 2011 году от Щербаковой З.С. 1941 г.р., д. Мыс Косинского района.

Следующим важным мифологическим персонажем у коми-пермяков является вакуль «водяной». Рыболовы, как и охотники, как правило, очень скрытны. В их промысловой деятельности очень важно соблюдение многих запретов. Этой тематике была посвящена наша статья «Промысловая лексика в  эвфемизмах и табу-словах (на материале коми-пермяцкого языка)», опубликованная в сборнике Пермистика 12. Поскольку сбор вербального материала, отражающего промысловую лексику довольно затруднителен, приходится пользоваться либо уже зафиксированными в прошлом материалами, либо довольствоваться небольшими по объему полевыми материалами. Так, один из рыбаков д. Порошево, Косинского района признался, что знает слова, но раскрыть их не согласился. «Некинлö эг висьтав и ог висьтав, ныкöт и кула. Оз ков нийö висьтасьны, öшас сэк кыввеслöн  мывкыдыс» («Никому не говорил и не скажу, с ними и умру. Нельзя их говорить, пропадет тогда у слов сила». Записано от Щербакова И.И. 1944 г.р., д. Порошево Косинского района.

Более разговорчивый информант поведал:

«Кыдз локта берег дорö, перво здоровайтча юыскöт и хозяиныскöт, менам айö сiдз керис и меным сiдз керны тшöктiс. Пыр, кöр муна рыбачитны, босьта мыйкö сьöрам, козин кытшöмкö Ва олiсьлö, койышта козинсö (нянь частожыксö босьталi, а мукöдпырсяс и деньгаок) ваас да висьтала: «Хозяинушко, батюшко дорогой, мöда корны тэнчит отсöт, отсав меным кутны чери. Ылiсянь матöжык, берег дорö вайöт и ыджытсö, и учöтсö, быдöс кытшöм эм. Вайöт веськыта менам осьтаö, менам куöмö, а ме эта понда вайи тэныт козин.

(«Как приду к берегу, сначала поздороваюсь с рекой и хозяином реки, у меня отец так делал и мне так делать наказал. Всегда, когда иду рыбачить, то беру что-то с собой, подарок какой-то Водяному, брошу подарок (хлеб чаще брал, а иногда и денежки) в воду и скажу: «Хозяинушко, батюшко дорогой, хочу попросить твою помощь, помоги мне поймать рыбу. Издалека поближе, к берегу приведи, и больших, и маленьких, всех, какие есть. Приведи прямо в моё отверстие, в мою сеть, а я за это принес тебе подарок».)

Записано от Жижилева Е.И. 1940 г.р., д. Несоли Косинского района.

Данные полевые материалы являются единственными, в которых зафиксировано обращение к водяному, к хозяину водных просторов, хозяинушко, батюшко дорогой. Как и в случае с домовым, вокатив представляет собой русский по происхождению вариант. Итак, с семантикой «хозяин» коми-пермяками воспринимаются леший (вöрись), банник (баняись, банягöг) и водяной (вакуль). Домовой (суседко) считается хозяином дома, но таким эпитетом к нему коми-пермяки не обращаются.

Смеем предположить, что основная часть вокативов является русскими по своему происхождению потому, что всё, что связано с семантической составляющей роч «русский», в том числе и на русском языке, как на чужом языке, в коми-пермяцком этнокультурном восприятии неосознанно ассоциируется с коннотацией «чужое, не родное, не моё» (см. нашу статью «О коннотациях отдельных этнонимов, функционирующих в языке коми-пермяков. Лингвокультурологический аспект»). В этом плане неслучайно вöрись «леший» со своим свирепым, непредсказуемым характером значительно ближе к коми-пермяку, чем суседко-домовой, пришедший к нам, скорей всего, из русской традиционной культуры, хотя дух дома, конечно, был характерен для мировоззрения древнего пермяка. Таким образом, обращения, адресованные мифологическим персонажам и бытующие в традиционной культуре коми-пермяков, чаще всего бывают обращениями-прошениями, обращениями-благодарениями, обращениями-угрозами, обращениями-приветствиями, а также обращениями-договорами и даже обращениями-укорами. Речевая культура коми-пермяков, связанная с мифологическими персонажами, многогранна и представляет колоссальный научный интерес. Её необходимо изучать, поскольку традиционная культура сегодня подвергается  различного рода деформациям и изменениям.

Литература:

1. Голева Т. Г. Мифологические персонажи в системе мировоззрения коми-пермяков / Т. Г. Голева. – СПб., 2011. – 267 с.

2. Климов В. В. Гавкалöн бедь / Климов В. В. // Коми-пермяцкöй литература 8 класс понда. – Кудымкар, 1997. – С. 199 — 209.

3. Климов В. В. Куда же вы уходите? Коми-пермяцкие сказки, песни, частушки, детский фольклор, заговоры…на коми-пермяцком языке / В. В. Климов. – Кудымкар, 1991. – 288 с.

4. Мальцев Г. И. Коми-пермяцкие духи // Коми-пермяки и финно-угорский мир. – Кудымкар, 1995. – С. 305 — 307.

5. Чагин Г. Н. Обычаи и обряды коми-пермяков как выражение этнического самосознания // Коми-пермяки и финно-угорский мир: материалы Межрегиональной научно-практической конференции. – Кудымкар, 2005. – с. 165 — 170

6. Черных А. В. Народы Пермского края. Культура и этнография / А. В. Черных. – Пермь, 2007. – 295 с.

7. Щербакова Н.Н. (2012). Мифологические персонажи в мировоззрении коми-пермяков: этнолингвистический аспект. —  выпускная квалификационная работа / Научный руководитель Лобанова А.С

*Работа выполнена в рамках гранта «Религиозно-мифологические верования коми-пермяков» № 13-11-59001-а(р)

 

К началу

 

Ельцова Е.Н.

Мифологемы в интертекстуальном поле перевода (на материале русско-удмуртских соотнесений)

Мифологические категории каждого языка сформировались на том историческом этапе развития народа, когда отсутствовало научное сознание. На этом этапе реальные знания о мире, объяснения окружающего мира компенсировались доступными наивными представлениями. Не разработанность абстрактных понятий в сознании человека приводила  к персонифицированию сил природы, выражая универсальное через реальное. Тем самым, неразвитость абстрактного мышления компенсировалась мышлением образно-чувственным, а логический анализ заменялся метафорическим отождествлением непонятных природных феноменов с конкретными образами реально существующих или вымышленных существ. При этом персонификация природных феноменов, лежащих в основе мифологии, осуществлялась каждым этносом в самобытных формах и выражала тем самым творческие потенции этноса. В силу этого мифические категории представляют результат деятельности логико-понятийного компонента этнического языкового (обыденного) сознания [4 :271]. Мифологические категории составляют неотъемлемую часть когнитивной базы любого народа и, соответственно, являются полноправными составляющими языковой картины мира. В переводном процессе зона мифических категорий принадлежит практически в полном объеме к безэквивалентной или частично эквивалентной лексике, так как в персонификации природных явлений, прецендентных фольклорных и литературных образов выражается самобытность творческих возможностей каждого этноса. Переводчик, передавая средствами родного языка, «чуждые» собственным национальным архетипам мифологические сюжеты, образы исходного текста и культуры бессознательно «искажает» их, что приводит к смене ассоциативного плана. Исходя из данной позиции, рассмотрим  в данной статье смысловые особенности репрезентаций мифологических категорий (Ангел, Дух, Рай, Ад) на основе соотнесения  русских классических произведений А. Пушкина, М. Лермонтова с переводами на удмуртский язык в интерпретации признанных поэтов: Г. Сабитова, А. Лужанина, М. Петрова и др.

Ангелы (евр. Малах, греч. ангелос) представлены в библейских текстах как «служебные духи» единого бога, вестники бога. Они не материальны,  обладают «духовным телом» и не связаны с тяжестью тела человека или животного. Однако они не совершенны по сравнению с Богом, в силу этого  могут отпасть [1:19-20; 5:76]. В собственно удмуртском религиозно-мифологическом пантеоне ангел как божественный посланник не представлен. В результате последующего религиозного синкретизма ангелом-хранителем выступает Кылчин, являющийся изначально творцом земли и растительности. Ср. примеры из «Бахчисарайского фонтана»: «Спорхнувший с неба сын эдема, / Казалось, ангел почивал» (А.Пушкин)  – «Вылысь инмысь татчы лобем / Кылчин кöлэ кадь кожалод» (Г.Сабитова: С небес сюда прилетевший Кылчин кажется спит). Вместе с тем в некоторых удмуртских переложениях лексема ангел получает индивидуально-авторское толкование. Так, в приведенном ниже примере ангел переведен на удмуртский язык как «инмысь лул» (небесная душа). Ср.: «В то утро был небесный свод, / Так чист, что ангела полет / Прилежный взор следить бы мог» (А.Пушкин) —  «Со ӵук инбам  вал сокем дун, / Умой быгатысал адӟыны / Инмысь луллэсь лобамзэ» (А.Лужанин: Это утреннее небо было на столько чистым, Хорошо смог бы увидеть небесной души полет). Лексическая замена «ангел»«инмысь лул» (небесная душа) привела к трансформации народно-христианского образа и несоответствию, противоречию с собственным  национально-религиозно-мифологическим представлением о душе. В удмуртском тексте представлен не ангел, вестник Бога, а небесная душа (букв. — душа с небес). Небо в представлении удмуртов является местом обитания Инмара, верховного божества. С другой стороны, лул является душой живого человека и может покидать тело человека. Тем самым, в тексте перевода создан образ души живого человека, покинувшей тело и в силу этого небесной, божественной. Сочетание «инмысь лул» (душа с небес) не употребляется в удмуртской речи, и является индивидуально-авторским переложением лексемы «ангел».

Близкой к мифологеме ангел выступает  лексема дух. В эпоху зарождения христианства понятие души и духа дифференцировалось. Помимо представлений о духе как дыхании и некоей единой надындивидуальной субстанции внутри конкретного человека, выделяется и собственно религиозно-мифологическое представление духа. Так, в Библии выделяется несколько значений понятий духа: 1) дыхание, дух жизни от Бога; 2) бессмертный дух человека, понимаемый как внутренняя глубина существа, в которую проникает душа. Благодаря духу человек в состоянии объять невидимое и вечное (Бог, вечная жизнь и т.д.); 3) дух – духовное существо, отделенное от души и тела. В данном последнем значении мифологема дух близка к значению мифологемы ангел.  При этом духи-ангелы дифференцируются, например, добрые и злые ангелы; дух божий – Дух Зла. Дух в первых двух значениях соотносится с удмуртской лексемой «луб» (душа живого человека), которая представляет собой некую идеальную (нечувственную) субстанцию жизни, а так же дыхание. В текстах Евангелий и Псалтырей на удмуртском языке сочетание «Святой дух» переносится без каких-либо изменений, полностью заимствуется. Зачастую данные невидимые и неосязаемые существа вербализуются в удмуртском варианте лексемой «вужер» (тень, привидение). Ср.: «Как дух, она проходит мимо» (А.Пушкин) — «Вöзтиз ортчиз, вужер сямен» (Г.Сабитов: Прошла мимо, словно привидение). Передача лексемы «дух» словом «лул» противоречит не только национальному представлению удмуртов о душе [3], но и не соответствует дистрибуции и словоупотреблению в удмуртском языке. Ср.: «И мне, лишь сумрак настает, / Незримый дух ее поет» (М.Лермонтов) — «Ӝыт пал ӝоӝмыт гинэ луэ / Адӟонтэм лул кырӟа сое» (А.Лужанин: Под вечер, как только наступает сумрак, Невидимая душа поет ее). Лул (душа) как чистая субстанция дифференцирована от сердца как локализации чувственной сферы внутреннего мира человека, не  персонифицирована, отсюда сочетание «адӟонтэм лул кырӟа» (невидимая душа поет) не соответствует наивной картине мира и противоречит нормам удмуртской дистрибуции. Если в русском узусе адекватно употребимы выражения душа/сердце поет, то удмурт может сказать только «сюлэм кырӟа» /сердце поет/. Таким образом, переводчик, буквально передав оригинальную строку, не учел специфики расхождений значений лексем «дух», «лул» и дистрибуцию последней, что привело к асимметрии мифологических категорий. Подобная несоответствие представлено и в следующем примере. Ср.: «Туда вели ступени скал; / Но лишь злой дух по ним шагал, / Когда, низверженный  с небес,       В подземной пропасти исчез…» (М.Лермонтов) – «Отчы изо падӟа ваське, / Соос вылтӥ куке лэзькем / Инмысь лек лул гинэ аслаз / Музьем пыдсы усëн дыръяз». (А.Лужанин: Туда каменная лестница спускается, По ним когда-то спустилась злая душа, под землю низвергаясь). «Злой дух» в библейском словаре определяется как дух противоположный духу божьему, проявляющий свою силу над душой и телом человека. В приведенном тексте М.Лермонтов аллегорично выражает духа отрицания – дьявола, низверженного с небес. Христианское представление о злом – святом духе исходит из дуализма добра и зла, Бога и Дьявола. В удмуртском варианте буквальный перевод «лек лул» /букв. — злая душа/ снимает данный библейский мотив, с другой стороны, противоречит удмуртскому представлению о нечистой силе. Средоточием темных, злых и разрушительных сил являются Луд, Керемет, Шайтан – по существу разные названия одного и того же злого божества. При этом Керемет (Шайтан) в удмуртской мифологии трактуется как брат Инмара, и лишь после ссоры они становятся антиподами (Ср. библейские сюжеты о низвержении дьявола с небес). Собственно злые духи зачастую ассоциируются у удмуртов с различными болезнями: (Кыж – нечто грязное, нечистоплотное; Кыль – злой дух; Дэй – дух, насылающий грыжу и т.д.) [2; 6:233]. Они являются мифологическими существами, персонифицированным образом непонятных и страшных для человека сил природы, болезней. Христианский дуализм добра и зла, божественного и нечистой силы, рая и ада восходит к языческому противопоставлению верха и низа, небесного и земного, божественного и царства мертвых (ср. представление о мировом древе, где нижний, подземный мир олицетворяет мир мертвых, средний – человеческий, окультуренный, верхний — божественный). В удмуртском религиозно-мифологическом мировоззрении присутствует четкая дифференциация загробного мира («сопал дунне» — тот мир) и мира живых («та дунне» – этот мир). Как в славянском, так и в удмуртском фольклорном представлении небо ассоциируется с небесными, праведными и божественными силами, а подземный мир, болота, овраги и ямы – силами нечистыми и темными. Соответственно, христианское представление о рае и аде не противоречило языческим воззрениям. Лексемы «рай», «ад» вошли в удмуртский язык с христианизацией. В избранных нами контекстах выделяются следующие фоновые семантические доли:

Ад и рай представлены как противоположные ипостаси: ад устрашающ для человека, рай прельщает. Ср.: «Не страшился б муки ада,  / Раем не был бы прельщен». (М.Лермонтов)   — «Ад шуон кышкыт öй луысал, / Чик öй жутсал рай шуон». (А.Багай: Так называемый ад был бы не страшен, Совсем бы не поднял настроение так называемый рай). В приведенном фрагменте помимо выделенных фоновых семантических долей репрезентируется основная и внутренняя доминанта христианского представления об аде («муки ада») в рамках русской картины мира, что снято в удмуртском тексте. В Новом завете ад определяется как «мука вечная», «тьма внешняя» (по церковно-славянски «тьма кромешная») [5]. В представлении русских рай локализован на небесах, за облаками, в святом краю, где находит приют безгрешный дух. В удмуртских текстах рай расположен на чистых небесах, где покоится душа. Ср.: «Но что мне в том? – пускай в раю, / В святом, заоблачном краю / Мой дух найдет себе приют…»  (М.Лермонтов)        — «Нош мар мыным? – бен мед райын, / Пилем серысь чылкыт инмын, / Инты шедьтоз мынам лулы». (А.Лужанин: Но что мне? – да пусть в раю, За тучами в чистом небе, Место найдет моя душа). В представлении двух рассматриваемых лингвокультур рай  связан с вечностью, с вечной жизнью, в отличие от ада, который  представлен как мука вечной смерти. Ср.: «Увы! – за несколько минут / Между крутых и темных скал, / Где я в ребячестве играл,  / Я б рай и вечность променял» (М.Лермонтов) — «Нош мон — меӵ гурезьëс куспын, / Кытын келяй пинал дырме, / Ог минутъëс понна гинэ / Сëтсал раез но даурез». (А.Лужанин: А я –среди крутых гор, где провел детское время, лишь за несколько минут отдал бы рай и вечность). Рай как лоно мира на небесах противопоставлен пустыне мира. В удмуртском тексте «этот» мир (мир живых) противопоставлен «тому» миру (со дунне) — мир мертвых, миру тишины. На наш взгляд, в данном случае выражается не христианское, а языческое представление. Ср.: «Что делать ей в пустыне мира?  / Уж ей пора, Марию ждут. / И в небеса, на лоно мира, / Родной улыбкою зовут». (А.Пушкин) – «Ма карыны та дуннеын? / Я, дыр вуиз, сое вите / Со дуннее, чалмытлыке, Либыт серекъяса, öте». (М.Петорв: Что делать ей в этом мире? Время пришло, ее ждут На том свете, в тишине, Спокойно смеясь, зовут).

Мифологические категории в рамках художественного текста генерируют архетипические смыслы и эксплицируют присущие лишь своей картине мира представления, ассоциации. Приведенные в статье соответствия / несоответствия фоновых семантических долей рассмотренных лексем в русском и удмуртском текстах репрезентируют наивно-бытовое и христианское представление русскими мифологических категорий,  синтез языческого и христианского в представлении удмуртов. В мировоззрении удмуртов доминирует языческое, природное верование, основанное на обожествлении различных сил природы, что так же повлияло на формирование языковой картины мира.

Литература:

1. Библейский энциклопедический словарь: Пер. со швед. / Сост. Э.Нюстрем. Под ред. И.С.Свенсона. Торонто: Библейская лига, 1979.  517 с.

2. Владыкин В.Е. Религиозно-мифологическая картина мира удмуртов (Опыт реконструкции традиционного мировоззрения дореволюционного удмуртского общества). Ижевск, 1990. 450 с.

3. Ельцова Е.Н. Понятие «Душа» и «Сердце» в концептосфере русского и удмуртского видения мира (на материале поэзии) // Пермистика XIV: Диалекты и история пермских языков во взаимодействии с другими языками. Междунар. симпозиум 18-19 мая 2012 г. Кудымкар: Сб. науч. статей. — Кудымкар, 2012. — С. 228-231.

4. Корнилов О.А. Языковые картины мира как производные национальных менталитетов. М.: M. MAAL, 1999. 341 с.

5. Мифы народов мира (энциклопедия): В 2 т. / Глав. ред. С.А.Токарев. Т.1. М.: Советская энциклопедия, 1987. 671 с.;  Т. 2. М.: Советская энциклопедия, 1988. 719 с.

6. Удмурты: историко-этнографические очерки / Науч. Ред. В.В. Пименов. Ижевск: УИИЯЛ УрОРАН, 1993. 392 с.

К началу


 

Чумаков С.И.

 

От  Оки до Юкона

Речь пойдет о финском слове joki — в значении река. Насколько проникло это слово, как в русский, так и в другие языки? Скорее очень глубоко. По мнению М. Фасмера, название Ока родственно готское аха «река», др.-в.-нем. аhа, ср.-в.-нем. аhе «вода, река», нов.-в.-н. Аа — название реки в Вестфалии, Швейцарии; лат. aqua «вода» [1]. Фасмер ставит под сомнение балтийское происхождение гидронима — связь с лит. akas «полынья», латыш. аkа «колодец». Совершенно невероятным он считает финское или марийское происхождение гидронима (от фин. joki «река» или мар. aka «старшая сестра») [1] — эти ранние попытки объяснения сейчас отвергаются [2]. Однако ср. эрз. Йока — Ока. О. Н. Трубачёв полагает, что гидроним всё же скорее балтийского происхождения, поскольку это лучше объясняет форму Ока́ [1]. Данное предположение подтверждается тем, что балты (голядь) в своё время (до славян) жили по верхнему и среднему течению реки. Существуют и другие версии. В настоящее время получила распространение гипотеза В. Н. Топорова о происхождении названия Ока из балтийских языков. Она основывается на сопоставлении Ока с рядом литовских названий озёр и латышских микрогидронимов, образованных из лит. akis, латыш. acis — «1) незамерзающее место в реке, озере, болоте; 2) прорубь; 3) небольшое открытое пространство воды в зарастающем озере или болоте; 4) бьющий из глубины ключ; 5) глаз». Несколько тысячелетий назад, когда возникло название реки, могло существовать и значение, непосредственно относящееся к этой крупной многоводной реке [2]. Всё перечисленное это не выдумка автора, а взято из википедии (статья Ока). Однако, следует добавить: «Нужно отбросить популярную этимологию из фин. joki «река» (Ключевский), что дало бы скорее Юг» [1].

Здесь, я бы с Фасмером не согласился, тем более, что сам же Фасмер упоминает об озере Oкa в Татрах, и стоит сравнить это название с венгерским Aka из славянского око. А что касается рек Юг, Ик, Яик (Урал) здесь вряд ли у лингвистов возникают сомнения. Я бы поддержал еще и этимологию Буга в этом ключе. В каком виде это слово вошло в русский язык? Скорее всего, в значении око (глаз). Вопрос, что первично, остаётся открытым. Особое мнение возникает по поводу этимологии реки Охта (по-фински, «медвежья»), но как слова многозначны, так и гидронимы тоже могут быть многозначны. Тем более часто спор о балтийских, славянских, тюркских или немецких корнях беспредметен, скорее это общий древний субстрат, который фиксируется сейчас в такой форме. Взять хотя бы башкирское название Белой — Агидель (по-тюркски буквально «белая река»). Да, в тюркских языках ак (аг)  — «белый», но что могло заставить появиться этому слову у тюрок? Воинственные венгры? А может еще древнее — саки (так персы называли скифов). В летописях упоминается об осаде Киева белыми уграми (скорее всего речь о венграх), хотя белыми, за цвет волос можно называть скорее северных финнов. Вот и получается сложный кроссворд. Более сложная этимология древнего названия великой реки Аму-Дарьи. В древности она называлась Окс (к тому же географически недалека от Яика/Урала), арабы её называли Джейхун (интересно сравнение с библейским упоминанием райской реки Гихон, сравнивать или нет с Юкон, дело вкуса). По видимому, от Окс произошёл этноним огузы, которые двинулись завоёвывать ближний восток и Византию. Ещё сложнее интерпретировать этимологию Охотского моря. Большинство считают, что название произошло от местного Оката, в значении «река», поэтому оставим пока этот спор решать более авторитетным лингвистам.

А теперь обратимся к реке Юкон. Возможен ли здесь всё тот же финский корень? Слово «Юкон» на языке племени гуичин (Gwich’in) означает «Большая река». Кто эти индейцы? По данным википедии: кучи́ны (кутчин, тукуд, самоназвание Gwich’in, гвичин — «люди земли»; устар. лушё, фр. loucheux — «косоглазые») — атабаскский народ на северо-востоке Аляски (США) и северо-западе Канады. Численность около 9 тыс.чел. (оценка cоциального и культурного института гвичин). Около 900 человек ещё говорят на гвичинском языке атабаскской семьи. Если брать более крупную семью, то это атаба́ски (атапаски), группа коренных народов Америки. Населяют западные районы США и Канады. Общая численность 465 тыс. чел., из них 420 тыс. живет в США (на 2000 г.). Самоназвание дене. Дене́ — буквально значит «человек», «люди» (стоит сравнить, что коми, тоже этимологизируют как «люди»). В прошлом у атабасков существовал обряд воздушного погребения, такой же как у некоторых финно-угорских народов, некоторых народов Кавказа. В 1980 году С. А. Старостин выделил си́но-кавка́зские языки (де́не-кавказские) — гипотетическую макросемью (однако первые исследования в этом направлении провёл ещё А. Тромбетти в начале ХХ в.). Под этим названием объединяются несколько языковых семей и изолированных языков Евразии и Северной Америки, в частности баскский и дене-енисейский языки. Важным аргументом в пользу гипотезы Старостина является, то, что ещё в 1947 году советский лингвист кавказовед Н. Ф. Яковлев установил, что чукотский язык имеет много общего с кавказскими (черкесскими) и индейскими (кечуа) языками[3,4]. В 1968 году советский лингвист, этнограф, доктор филологических наук, профессор, исследователь языков коренных народов Сибири А. П. Дульзон указывал на сходство кетского языка с языками индейцев Америки, а также с баскским, бурушаски и с кавказскими (черкесскими) языками[3][5]. Но самое интересно, что в эту группу входит эякский язык (эяк; устар. угаленцский; Eyak) — вымерший язык племени эяков. Возможно ли что финское слово joki дал название целому племени? Для этого можно сравнить другое имя финского племени — венгры, в древнерусском языке — угры. Если отбросить суффикс р, скорее из тюрских, где ар — признак множественного числа, то получается, что это название они получили по их прародине — реке Яик. В этом же ряду стоит и этноним югра и гидроним Юкагирка. К языкам атабасков относят и язык тлинкитов, индейцев с которыми воевали русские за остров Ситку. Самоназвание — тлингит, возможны варианты: лингит, клинкит, означает «человек, люди» (в старых русских источниках они фигурируют под следующими названиями: ко́лоши, ко́люжи, ка́лоши, ка́люжи, ко́люши, почему неизвестно). Выделим кит (кет, гит, гет) и сравним с сибирским племенем ке́ты (самоназвание кето, кет — «человек», мн. ч. денг — «люди», «народ»; ранее применялись этнонимы остяки, енисейские остяки, енисейцы). Кетский язык тоже входит в группу, выделенную Старостиным. Но возьмём тюркский народ — якуты (среди местного населения распространено произношение якуты́, самоназвание якут. саха́; якут. сахалар). Опять, скорее всего, звучит финский корень. А если сравнить якутское саха с персидским названием скифов — саки, для которых исторической родиной было божественное озеро Иссык-куль, которое я условно называю «озером языка», а также Чуйская долина или Семиречье, то можно пойти и дальше.

Разберем русское слово река. По Фасмеру происходит от праслав. формы *rěka, от которой в числе прочего произошли:, родств. др.-русск., ст.-слав. река (греч. ποταμός, κρημνός); укр. ріка, болг. река, сербохорв. риjека, мн. риjеке, словен. rẹ́ka, чешск. řeka, словацк. rieka, польск. rzeka, в.-луж., н.-луж. rěka, полабск. rė́ka. Родственно рой, ри́нуть(ся), ре́ять. Далее родственно др.-инд. ráуаs м. «течение, ток», rī́уаtē «двигается, начинает течь», rītís ж. «ток, бег», rētas «течение», rīnas «текущий», галльск. Rēnos «Рейн», ср.-ирл. rían «река, дорога», лат. rīvus м. «ручей, канава», др.-ирл. riathor «torrens», алб.-гег. ritë «влажный, мокрый», др.-англ. ríđ м., ж. «ручей, река», англ. диал. rithe, ср.-нж.-нем. rîn «ток воды»[1]. На этом Фасмер останавливается и не делает следующий шаг, который делают многие филологи, которые занимаются топонимикой, в частности, имя уральской реки Чусовая, разделяют на четыре корня чу-су-ва-я, которые в разных языках имеет одно и тоже значение «река, вода». Чу — историческая река получила название из тюркских языков, су по-татарски «вода», ва общий корень в индоевропейских языках в значении «вода», сложнее с последним корнем. Сопоставить с ним можно уральские реки с непонятной этимологией Ай (татарское «луна») и Уй.

Сделаем шаг, который не сделал Фасмер. Допустим ранее существовало слово из двух корней испанского rio (в древности Волга у Птолемея значится как Ра, правда у Ра главной артерией была Кама) и финского joki, вполне логична дальнейшая фонетическая трансформация в русское слово река. Рассмотрим другое слово — Волга. У античных авторов первых веков н. э. (Клавдий Птолемей и Аммиан Марцеллин) Волга называлась Ра, лат. Rha (ср. мокш. и эрз. Рав — оба названия иранского происхождения). В Средние века известна под названием Итиль (ср. современные названия тат. Идел, каз. Еділ, чуваш. Атал, калм. Иҗл). Современное марийское Юл происходит от тат. юл «путь», так как река в средние века была важным путём, или от тат. елга «река, ручей». Русское название Волга (ст.-слав. Вльга) произошло от праславянского *Vьlga, ср. во́лглый — волога — влага. За славянскую версию происхождения названия говорит наличие рек Влга в Чехии и Вильга (польск.) в Польше[7].

Но я предлагаю другую версию, происхождения названия Волга. Маловероятно появление гидронима Волга от влага, скорее всего наоборот, слово влага произошло от слова Волга. Для этого рассмотрим паранимический ряд из таких русских рек, как Волга, Волхов, Вологда. Функционально все они связаны с волоками, которые в свою очередь связаны с профессией волочить гружёные ладьи. Очень важно правильно разделить эти слова, в предположении, что они, по крайней мере, двухкоренные. Если Волга произошло от вол-ока, то получается воловья река, если волк-ока, то река волков, что очень естественно. Поскольку тотем волк имел на территории России очень широкое распространение (в немецком языке слово фольк  — «народ»). Достаточно обратить внимание на башкорт — «волчеголовые» (гургасары, упоминаемые ещё в Авесте). Спорной, но заслуживающей внимания, может быть версия об этнонимах болгары, булгары и поляки (сравните русское имя Святополк) как происшедших от тотема — волк. А возможно, что Волхов — это река волхвов? Точных ответов на эти вопросы пока нет, но думаю, скоро появятся. Ещё одна реконструкция: слово Ладога, предполагают, произошло от речки Алада-йоки (по-фински нижняя река), а может быть опять видят не то значение, а просто река, где строили ладьи, эти «броненосцы» Олега Вещего, по крайней мере более значимо для древних.

Теперь о народности коми. Есть разные версии, некоторые связывают с гидронимом Кама, но что здесь первично? Есть толкование коми в значении «люди». Сразу возникает вопрос случайно или нет фонетическое созвучие с латинским homo в значении «человек»? Как тут не вспомнить, что почти все финские народы (меря, мурома, мари, да и удмурты) связаны с этим значением от иранского мортьё — «человек, муж», в русском языке «смертный». Но есть опять же морская подоплека, связанная с русским словом море. В заключение, главное, можно ли считать финское joki, основой водных терминов многих языков? Киргизский корень — чу — «река», тюркское су — «вода», немецкое See — «озеро, море», но самое удивительное, что в китайских языках, хай, кай  — «море», а хэ — «река». И название Финляндии – Суоми «земля суо», т.е. земля финнов.

Литература

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 1-4. -СПб.: Терра — Азбука, 1996.

Поспелов Е. М. Географические названия Московской области: Топонимический словарь. — М.: АСТ, 2008. — С. 402. — 600 с. — 3000 экз. — ISBN 978-5-17-042560-0

Г. Ю. Ситнянский. О происхождении древнего киргизского погребального обряда

Яковлев Н. Ф. Древние связи языков Кавказа, Азии и Америки // Труды Ин-та этнографии. 1947. Т. 2. С. 196—204

Дульзон А. П. Кетский язык. Томск, 1968. С. 579—580, 585—586.

Цит. по: Пелих Г. И. Происхождение селькупов. Томск, 1972. С. 189—190.

Иванов В. Ф. Топонимический словарь Селигерского края. — 2003.

К началу

 


 

Агу Виссель

 

О перспективе малых естественных сетей в контексте мировой глобальной сети.

1. Введение. За последние 40 лет в человеческом мире развивалась новая технология коммуникации — определяющей реальностью в практике и миропонимания стал интернет. Этим обусловлен пересмотр почти всех отраслей человеческой деятельности согласно сете-коммуникационной логики. Настоящим текстом предлагаем сфокусировать наш новый тонус в понимание сете-коммуникационных процессов на более традиционные, даже древние практики коммуникации, в которых мы с новым опытом по сете-коммуникации можем заметить такие интересные вещи, которых ранее за тысячелетия истории не сумели заметить. Предлагаем ниже на основе сете-коммуникационной логики свое понимание o перспективах лицо-в-лицо сетей, появление которых можем наблюдать и сегодня в деревенских общинах и у народов без государств (этнокультурах). Глубокий специалист по сетевому обществу Мануел Кастельс: “Наши общества все больше структурируются вокруг биполярной оппозиции между Сетью и «Я»…. мы должны поместить процесс революционных технологических изменений в социальный контекст, в котором он происходит и которым формируется; и мы должны помнить, что поиск идентичности в формировании новой истории оказывает столь же могучее влияние, как техноэкономические изменения» [1]. Если мы сумеем войти в адекватный диалог с духом времени и освоим мудрость малых локальных сетей, то может удастся избегать участи социо-свалок во многих общинах.

2. Коммуникационная лицо-в-лицо сеть в традиционных общинах. В коммуникации древних общин присутствовала благодаря максимальной широте каналов не привычная нам чуткость и чувство ситуации, подобного мифического выявления ясности из неопределенности признают сегодня исследователи творчества и исследователи мозга. Так нам не следует относиться высокомерно к устной речи. Владимир Воловик пишет: «..сообщество более или менее опытных людей. И этот фон коллективности, вместе с экстатическими практиками слияния, играл важную роль в накоплении личного опыта через эмпатию. В каком-то смысле каждому был доступен опыт каждого, и этот опыт осваивался так же легко, как дети сегодня осваивают родной язык.» [2] Эстонский семиотик Валдур Микита: «Роль языка был в древние времена иное: языком держалось прежде всего равновесие между человеком и миром. Язык был орудием магического мышления.   …Магического чутье в языке люди сохранили по средством очень разных языковых практик. Одним из самых древних способов было говорение с деревьями и камнями на таком языке, которые те понимали. с деревьями надо говорить языком деревьев и камнями языком камней» [3] При этом действовала мудрость опыта, copy/paste или чтение нотации веса не имели.

Рисунок 1. Лицо-в-лицо коммуникационная сеть в древней общине — экологическая, слабо рефлексивная, каналы связи максимально широкие.

К накоплению мудрости опыта и выяснения нужных навыков и речеоборотов способствовала цикличность природы и также цикл жизни человека. Все циклически в свое время рождалось и свое время умер. Повторение мать учения. То что не повторялось в природе и в ритуальных обрядах — забывалось. Если слова умершего старика не повторялись, то забывались постепенно или инспирировали рождение сказки, во многом иного содержания. Смерть чистит традиционную культуру от нерегулярных, ненужных сюжетов. Так исчезнут потерявшие силу боги, и исчезнет старая потухшая ненависть.

3. Письмо,  иерархическая коммуникационная структура. Микита: «Люди восприняли, что происходит очень странное — свои мысли можно видеть. Еще больше, можно созерцать даже чужие мысли, и мысли можно унести от человека, отделить от человека подобно ногти или волосы, сохранить и после его смерти. Бессмертную составляющую человека можно из него выманить при помощи магических знаков.» Необходим акт писаря. Писарь совершает копирование живой экологической мысли в бессмертный мир написанной мысли. Там может мысль лежать или применяться сколько угодно долго, копироваться другими писарями целиком или частично, проделать собственные приключения. Первые письмена носили в себе многослойную магию, и письменные системы были объемными. Шумерская письменная система возросла очень быстро до 2000 знаков. Особенность Европы — здесь выработалась система письма, основанная на записывания звуков речи. В таком письме только около 30 знаков, возможна массовая грамотность. Грамотность станет массовой в деревне – мудрость опыта вытесняется мудростью знаний. Знания стали проектным образом внедрить и в областях, по натуре требующих мудрость опыта. В итоге стали всеобщим явления отчуждения, в главным образом в области близкодействия человека.

Рисунок  2.  Коммуникационная система во века письменности.  Развивается разделения труда, иерархия власти, стандарты в языке, универсальные модели в мышлении.

4. Возможность лицо-в-лицо сети как острова мудрости опыта. Люди, образующие активную сердцевину общины, имеют хороший тонус жизнепрактики в лицо-в-лицо близкодействии, образует таким образом открытую сеть, подобно синергетическому организму. Все люди в этой сети имеют навыки рефлексивно  понимать суть ситуации и развития в коллективе, понимают каждого участвующего, а  также качество и фазы развития всех доступных обзору коммуникаций. Существует конечно разделение людей по позициям, в соответствии со способностями и возможностями каждого. Такие навыки приобретаются как правило опытом, от инструкций пользы мало. Для такой совместной работы главной предпосылкой является развитие трех навыков как главных – способностей: самоопределение, рефлексия, понимание групповой динамики (Рисунок 3).

5. Три этапа развития структур коммуникации. Про переструктуризацию С1-С2 пишет Воловик: «Если сопоставить сроки и характер школьной, военной и крестьянской реформ в Европе в XVII–XVIII вв., то становится понятно, что школьная реформа вырывала крестьянских детей из их образа жизни, разрушая его воспроизводство, потом крестьянскую молодежь забривали в солдаты, а значит она отрывалась от земли и пополняла ряды люмпенов. Это способствовало разрушению старого образа жиз­ни и переходу к новым, интенсивным формам сельского хозяйства и промышленности… и т.д.»

Рисунок 3.  Малая лицо-в-лицо открытая рефлексируемая сеть на основе мудрости опыта в открытой глобальной сети.

Переструктуризацию С2-С3 проходим сейчас мы со своими современниками.

Рисунок 4.  Продолжительность  С1 составляет  ~1млн. лет, С2 начался в культуре Шумера и Египта ~6 тыс. лет назад.  У северных народов начался С2 100-200 лет назад.  С3 стал завоевать мир 20-40 лет назад.

Это крупнейшее изменение организации в истории человечества, третий по счету, начиная с Адама. Если мы сможем реагировать настоящим процессам адекватно,  достигаем много интересного, в т.ч. в деревенских и этнических общинах. Если продолжим привычными пониманиями, то… проживем тоже – каждый до своей смерти.

6. Ломать не строить. Гистерезис. Воскрешение структуры требует определенно больше усилий, чем ее ликвидация в прошлом. Переструктуризацию можно направить в обратную сторону, но пути туда и обратно (или линия фазового превращения) не совпадают. Возвращение в первоначальный режим не происходит по прежним условиям и не по той же фазовой траектории, чем первоначально, надо применить более интенсивную активность возвращающего знака. Для восстановления прежнего желаемого в деревне (или этническом сообществе), не достаточно применять магию того уровня которую описывают в своих текстах этнографы и фольклористы. Они описывают путь отступления села перед городом, отступления магии живой речи перед магией письма. С нами могут спорить, что старое и примитивное всегда отступает перед новым. Такой спорщик думает, что магия живой речи примитивнее письма, устный язык исчезнет перед победоносным письмом. Напомним в ответ пример от других древних практик с магической окраской. Вспомним практики йога, цигун и разные близкие энергетические практики, которые процветают рядом с медициной 20 века. Методы цигун применяют для лечения рака, для обезболивания и т.д. [4] Задачу о более высокой магии намечаем  в следующих установках: (i) Современная малая лицо-в-лицо сеть коммуникации должна быть рефлексируемая. У древних такого не было. (ii) Каждый конкретный человек в общине поднять выше всяких умных знании, моделей или ценностей. У древних такого не было, люди рождались и умирали как все природа кругом. (iii) За нашим близким горизонтом глобальный мир, его можно во многом понять. У древних такого не было.

7. Три форсайтные шаги на путь возвращения малых сетей.  Первый, самый сложный (и достаточный) — генерация сети первичных лицо-в-лицо локальных очагов синергетического саморазвития, способных адекватно установиться и развить свою магию согласно сегодняшнего контекста. Эта мудрость опыта. Затравкой для такого развития может служить опыт организации синергетических рабочих групп методом мыслетолок в Эстонии начиная с середины 1980-х [5] и другие близкие опыты на базисе методологии Московской школы. Второй – понять, чем может нам помочь и чем может запутать интернет. Третий – не помешает читать, что пишут про возможности реализации первого шага  мудрецы в школах знаний.

Это статья выходит в свет благодаря Владиславу Редюхину, Петру Королеву и Константину Гаврилову, которые активировали мысль в большой сети весной 2013. А также Валдо Руттасу, который интригует мысль на открытость уже более 30 лет.

 

Литература:

1. Кастельс М. Информационная эпоха. М.: ГУ ВШЭ, 2000.

2. Владимир Воловик . Бубен шамана: разоблачение педагогики

3. Valdur Mikita. Metsik lingvistika. 2008

4. Kenneth Sancier Ph. D. Anti-Aging Benefits of Qigong

5. talgujad.forum.co.ee

К началу


 

Аристова С.М.

 

Белкомур: интерес к инвестициям будет закономерным

Масштабный проект, связывающий Архангельск, Сыктывкар, Кудымкар и Пермь, был задуман в 1996 году. В Финляндии в 1990-е годы его называли Архангельским коридором. Но первое упоминание о планах строительства железнодорожной магистрали, соединяющей промышленные районы Урала с Белым морем, относится к 1912 году. «Политик, который построит эту магистраль, обессмертит себя» — сказал как-то о Белкомуре советник РАН академик М.П.Рощевский. Белкомур общей протяженностью 1155 км. cостоит из двух участков, северного и южного. Северный, соединяющий Архангельск и Сыктывкар, проходит по территории Архангельской области и Республики Коми; южный, соединяющий Сыктывкар и Пермь, проходит по территории Республики Коми и Пермского края. Первоначально он планировался  через Кудымкар, административный центр Коми-Пермяцкого автономного округа. После объединения Пермской области и КПАО  проект южного участка  магистрали коснулся лишь пограничного с республикой Коми Гайнского района и далее, через Соликамск, на Пермь.

Прежде, чем перейти к правовым аспектам, призванным обеспечить основу успешной реализации проекта, хотелось бы обратить внимание на то, что для воплощения проекта Белкомур в реальность, также требуется привлечь инвестиции в размере 176 млрд. рублей. Причем согласно финансовой модели, разработанной ОАО Межрегиональная компания «Белкомур», объем необходимой поддержки со стороны государства оценивается в 30 процентов от сметной стоимости, а 70 процентов предполагает государственно-частное партнерство (ГЧП). По южному участку направления Сыктывкар- Гайны – Соликамск – Пермь уже разработана проектно-сметная документация на стадии обоснования инвестиций и в 2008 году получено положительное заключение экспертиз [1]. В 2010 году в Сыктывкаре Глава Республики Коми В.М.Гайзер принял нас с главой Коми-Пермяцкого округа – министром Пермского края И.Я.Быкаризом; на встрече обсуждались социально-экономические  и культурные темы. Одним из ключевых вопросов, обсуждаемых на этой встрече, был вопрос о реализации проекта Белкомур.

Три года спустя уже новый губернатор Пермского края В.Ф.Басаргин и глава Республики Коми В.М.Гайзер подписали Соглашение о сотрудничестве. Ст. 4 Соглашения прямо гласит, что «стороны обязуются осуществлять взаимовыгодное сотрудничество и оказывать содействие на согласованных условиях в области разработок, финансирования и реализации проекта межрегиональной комплексной программы промышленного и инфраструктурного развития Республики Коми, Пермского края и Архангельской области (проект «Белкомур»)». Проект Белкомур включен в Транспортную стратегию Российской Федерации до 2030 года и Стратегию развития железнодорожного транспорта Российской Федерации до 2030 года, а также в Стратегию развития Северо-Западного федерального округа. В 2010-2011 гг., учитывая проводимую оптимизацию бюджетных расходов Инвестфонда Российской Федерации, Правительством Республики Коми, совместно с Архангельской областью и Пермским краем, подготовлена и предложена новая концепция реализации проекта на принципах государственно-частного партнерства (ГЧП) с привлечением средств частных инвесторов, в том числе иностранного капитала. Принимая во внимание перспективы, которые открывает Белкомур для скандинавских компаний, а также Китая и Японии, их интерес к инвестированию будет закономерен.

Встреча Главы Республики Коми с глвой Коми-Пермяцкого округа – Министром Пермского края. Слева направо: В.М.Гайзер, И.Я.Быкариз, С.М.Аристова.  Фото: Пресс-служба Главы Республики Коми Дата публикации 26.02.2013. (Из личного архива С.М.Аристовой)

Отвечает ли российское законодательство об инвестиционной деятельности требованиям международных стандартов в части создания благоприятных условий и механизмов защиты инвестиций? Ведь инвестор – это самое пугливое существо на свете!  Речь идет о создании особого инвестиционного климата, который бы содержал комплекс условий, вплоть до этических [2].

Наиболее эффективным разрешением инвестиционных споров считается их разрешение в рамках Международного центра по урегулированию инвестиционных споров, созданного в рамках Вашингтонской конвенции 1965 года. Российская Федерация не является участником Конвенции. Также значительную роль среди международных механизмов защиты иностранных инвестиций принадлежит Договору к Энергетической хартии, подписанному в Лиссабоне в 1994 году и вступившему в силу в 1998 году.

Подписание Соглашения о сотрудничестве Фото: Пресс-служба Главы Республики Коми Дата публикации 26.02.2013. Адрес страницы в интернете: http://www.rg.ru/2013/02/26/reg-pfo/perm-komi.html

Российская Федерация не ратифицировала Договор и применяет его на временной основе, что не позволяет установить прямой арбитраж при возникновении споров. Еще один действующий механизм защиты инвестиций – Экономический суд СНГ, который разрешает экономические споры, возникающие при исполнении экономических обязательств, предусмотренных Актами Содружества.  Примером является Соглашение о сотрудничестве в области инвестиционной деятельности от 24.12.1993 г., участниками которого являются государства СНГ. К сожалению, Россия вышла из состава участников Соглашения и не присоединилась к Конвенции о защите прав инвесторов от 28.03.1997 г. [3] Факт нератификации Российской Федерацией международных стандартов безусловно порождает риски для инвестиционной деятельности, хотя нормы Федерального закона «Об иностранных инвестициях в Российской Федерации» №160-ФЗ от 09.07.1999 г. стремятся их минимизировать.  Кроме того необходимо отметить, что в субъектах Российской Федерации складывается своя практика, основанная на существующих международных и национальных стандартах. Регионы самостоятельно формируют  законодательную базу в поддержку  ГЧП. Наиболее успешен опыт Санкт-Петербурга. Еще в 2006 году был принят Закон  «Об участии Санкт-Петербурга в государственно-частных партнерствах» №627-100 от 25.12.2006 г.  Нам интересен этот опыт, в первую очередь, в связи с тем, что основная область применения ГЧП в мире – строительство транспортных магистралей. К настоящему времени подобные законы приняты в 69 субъектах Российской Федерации. Помимо региональных актов сферу ГЧП регламентируют Федеральный закон РФ от 21.07.2005 г. №115-ФЗ «О концессионных соглашениях», Федеральный закон РФ от 22.07.2005 г. №116-ФЗ «Об особых экономических зонах в Российской Федерации».

Из семи типов ГЧП [4] в Российском законодательстве регламентированы лишь три: (1) BOT (build, operate, transfer / построй, управляй, передай) – концессионный механизм: строительство, право пользования (без права собственности) в течение срока соглашения и передача государству;  (2) BTO (build, transfer, operate) – объект передается государству сразу же после строительства. Частный партнер обслуживает объект в течение срока действия соглашения, а публичный возмещает  затраты регулярными платежами (контракт жизненного цикла); (3) BOO (build, own, operate / построй, владей, управляй) – право собственности на время действия контракта принадлежит частному партнеру, по истечении срока соглашения объект остается в собственности частного партнера. С целью совершенствования законодательной базы на федеральном уровне в Государственную Думу РФ внесен законопроект «Об основах государственно-частного партнерства в Российской Федерации».

Для трезвой оценки инвестиционного климата необходимо обратить внимание на рейтинг регионов Российской Федерации, опубликованный журналом «Государственно-частное партнерство в России» № 1, февраль 2013 г. Так называемый «ГЧП-Старт» характеризует готовность субъектов Российской Федерации к строительству объектов публичной инфраструктуры  с привлечением частных инвесторов на принципах ГЧП. Что мы видим? Каковы инвестиционная готовность трех субъектов Российской Федерации – участников Проекта Белкомур? Республика Коми на 29 месте (4,5), Пермский край на 56 месте (2,4), Архангельская область на 64 месте (1,3). Лидер рейтинга – Санкт-Петербург (7,8). В скобках указан рейтинговый показатель. Таким образом, для успешной реализации проекта Белкомур субъектам-участникам требуется учесть разные стартовые возможности регионов-участников и, вместе с тем, сформировать консолидированную позицию по созданию законодательной базы для инвестиций в строительство железнодорожной магистрали.

Литература

1. О проекте «Белкомур». — Адрес страницы в интернете: http://www.belkomur.com/belkomur/2.php

2. Aristova Svetlana M., 1997 Transforming politics through ethics, In: Futures Bulletin, April 1997, World Futures Studies Federation, pp.16-17

3. Международно-правовые механизмы защиты иностранных инвестиций на региональном уровне (в рамках СНГ): Доклад Председателя Экономического Суда СНГ Каменковой Л.Э. на ХI Международном юридическом форуме (г. Севастополь, 2012). – Дата публикации 3 октября 2012 г., Адрес страницы в интернете: http://sudsng.org/press/economic-news/1475.html

4. Дерябина М.А. Теоретические и практические проблемы государственно-частного партнерства. Дата публикации 4 июля 2011 года. Адрес страницы в интернете http://www.gosbook.ru/node/27464

К началу


 

Рычков В.В.

 

Коми-Пермяцкий национальный ансамбль песни и пляски: страницы истории (1939-1959 гг.)

Образование Коми-Пермяцкого национального округа в феврале 1925 года послужило импульсом для ускоренного социально-экономического и национально-культурного развития территории. Это подтверждают исследования, посвящённые начальному периоду национально-государственного строительства в округе. Вместе с тем, изучая архивные источники, необходимо отметить, что некоторые направления культурного строительства в округе того периода изучены весьма слабо. К примеру, «белым пятном» остаётся история профессионального коллектива коми-пермяцкого национального ансамбля песни и пляски. Материалы архивного фонда позволяют полностью восполнить эту нишу. Решение о создании ансамбля принимали органы власти Пермской области (она выделилась из состава Свердловской области в 1938 году) и Коми-Пермяцкого национального округа. Президиум Коми-Пермяцкого окружного исполнительного комитета 3 ноября 1939 года Постановлением №2831 «Об организации Коми-Пермяцкого ансамбля песни и пляски» создаёт правовые и организационные основы для его открытия. Учитывая, что приказом директора Пермской филармонии от 25 октября 1939 года №165 был сформирован начальный состав ансамбля, Президиум окрисполкома обязывает всех руководителей «беспрепятственно освободить с работы лиц, принятых в ансамбль», председателю горсовета предписывает «обеспечить жилой площадью исполнителей ансамбля…, а также подготовить не менее 5 комнат (квартир) для руководящего состава ансамбля», а председателям райисполкомов и сельсоветов предлагает «оказывать в подборе людей и работе ансамбля всемерное содействие и помощь». При этом первому руководителю Щербининой предлагалось дальнейшее доукомплектование ансамбля проводить тщательно, подбирая лучшие таланты коми-пермяцкого народа [1]. Организационно-правовые вопросы деятельности вновь созданного учреждения были закреплены в Уставе. В соответствии со статьёй 1 «Коми-Пермяцкий национальный ансамбль песни и пляски состоит в ведении областного отдела по делам искусств, действует в качестве самостоятельного юридического лица на началах хозяйственного расчёта…». [2]. Вновь образованный творческий коллектив был размещён на базе Коми-Пермяцкого драматического театра. Численный состав за время существования ансамбля был разным. Так в военном 1945 году в штате состояло 20 человек, из них 15 женщин и 5 мужчин. Четыре артиста не достигли возраста 17 лет. (Л.46) В штатном расписании на 1952 год значится уже 32 человека, в том числе художественно-музыкальный персонал – 23 человека: солисты-вокалисты – 2, артисты хора – 13, танцевальная группа – 6 и баянисты – 2 человека. В дальнейшем количественный состав ансамбля существенных изменений не претерпел. В 1956-1957 годах в ансамбле значится 30 человек, из них 26 человек – в творческом составе. Сохранились данные по стажу работы в этот период: до одного года – 10 человек, до трёх лет – 6 человек, свыше 5 лет – 10 человек. По национальности в составе творческого коллектива было 20 русских и 6 коми-пермяков, по партийной принадлежности – 7 членов ВЛКСМ и 1 член КПСС. Среди участников ансамбля не было специалистов со специальным музыкальным образованием, лишь 3 человека имели среднее образование, остальные имели образование 7-8 классов [3].

С момента образования руководителям потребовалось много сил и времени потратить на работу с коллективом. Катастрофически не хватало кадров. В отчетах за первые годы его существования отмечено, что отсутствие постановщика голоса и балетмейстера отражается на качестве выпускаемых концертов. Хормейстер Бурдина А.Н. …является пианистом, композитором и педагогом по музграмоте. Так, даже в 1944 году параллельно с творческим процессом по подготовке концертных программ в целях повышения квалификации артистов проводилась учебная работа по музыкальной грамоте, пластике, технике речи. За 2,5 месяца проведено 60 учебных часов при 100% посещаемости. В марте 1944 года коллектив ездил в Молотов, в творческую командировку… Удалось просмотреть ряд оперных и балетных спектаклей Ленинградского оперного театра имени Кирова и музкомедии, прослушать ряд лекций. Большим отрадным моментом в работе ансамбля был приезд балерины Петровой из Ленинградского театра оперы и балета имени Кирова… Её месячная работа сдвинула с мёртвой точки всю работу по массовым танцам и пляскам [4]. Коллектив трудился с высоким напряжением сил. Например, в том же 1944 году было выпущено 7 новых концертов: два специальных концерта с национальной программой, два тематических концерта, по одному концерту русской народной песни и пляски, украинской песни и пляски и детский концерт. Кроме того, совместно с городским театром была подготовлена пьеса «В степях Украины». Удивительным в деятельности коллектива было то, что на протяжении творческой деятельности в репертуар включались классические произведения. Так, в 1945 году артисты работали над концертом, посвященным русскому композитору П.И.Чайковскому, вели подготовку двух картин «Евгения Онегина».

В 1948 году выпущено 5 новых программ. И в этот год в репертуаре концерты с национальной программой, монтаж «Дружба народов СССР», концерты, посвященные советским композиторам и композиторам русской классики. При этом ансамблю катастрофически не хватало музыкального материала. Уже за 1949 год в отчётах отмечено «Программа … строится буквально из случайного материала, вынуждены соблюдать только то, чтобы произведение было идеологически выверенным и музыкально интересным… Программы детской нет из-за отсутствия музыкальной литературы. Вынуждены из программ для взрослых делать выборку для детского зрителя… Нет постановщика танцев… Форма исполнения почти статична… Иногда выбранные и приготовленные произведения в эксплуатацию не выпускаются по причине музыкального сопровождения баяниста…, который в силу отсутствия специального музыкального образования (самоучка) и плохого зрения (альбинос) не справлялся с сопровождением, как, например, «Свадьба-фантазия» Даргомыжского, ария «Снегурочки» «С подружками по ягоды ходить» Римского-Корсакова, ария Мельника из оперы «Русалка» Даргомыжского» Но у него имеются и удачи… Он справился прилично с аккомпанементом «Клевета» Россини, «Попутная» Глинки [5]. И через десять лет после образования ансамбль продолжал арендовать помещения у драматического театра, где он находился только в период подготовки новой программы. Всё остальное время находился на выездах и гастролях. Своей рабочей комнаты ансамбль не имел за весь период своего существования. «Бывает, когда помещение театра полностью занято мероприятиями…, для ансамбля остаётся угол в фойе с температурой 6-8 градусов тепла зимой. При таких условиях ансамбль вынужден пользоваться услугами «доброй тёти» – хормейстера З.Е.Буйских, которая ютит у себя в квартире в 11 квадратных метров весь ансамбль, проводит занятия у себя на дому, где лежит парализованная мать, терпя всевозможные жалобы от окружающих её людей по квартире… По той же причине нет и негде ставить станок для тренажа танцевальной группе, вынуждены заниматься около стульев и скамеек в фойе театра» [6]. На протяжении многих лет помимо творческой работы над репертуаром артисты слушали еженедельные политинформации по газетным материалам, для них был организован ежемесячный политический кружок. «Для повышения политического уровня в сезон 1949-1950 гг. организован кружок по изучению краткого курса Истрии ВКП(б), которым охвачен весь творческий состав. Руководит кружком член ВКП(б) Власова, проведено 8 занятий. Закончено изучение трёх глав и автобиографии В.И.Ленина и И.В.Сталина…. Качество занятий, конспекты, готовность к занятиям контролирует директор ансамбля тов. Баяндина» Кроме политзанятий практикуются лекции и доклады для коллектива с приглашением докладчиков и лекторов. Таких докладов и лекций в 1949 году было 13. Для молодёжи, живущей в начале ХХ1 века, покажутся удивительными темы лекций: «35 лет без Ленина, под водительством Сталина по Ленинскому пути», «70 лет со дня рождения Великого Сталина», «Учение товарища Сталина о языкознании», «Моральный облик советского актёра» [7] Руководители коллектива заботились об идейности актёров, их моральном облике, вместе с тем им не удавалось обеспечить их бытовое обустройство. В строчках отчёта за 1949 год зафиксировано: «Хормейстер и педагог по вокалу Буйских с семьёй в 4 человека проживает на кухне одной из коммунальных квартир. Солист и постановщик танцев Петряев с семьёй в 5 человек проживает в частной квартире в 5 кв. м., художественный руководитель ансамбля Борисенко с семьёй в 5 человек второй месяц живёт в гостинице» Из отчёта за 1952 год: «Из 18 человек имеют жильё 5 человек… Три человека: баянист Чечулин, актрисы Гурина У.Я., Сучкова А.С. ведут кочующий образ жизни, сегодня – в театре, завтра – у своих друзей».

За все годы существования ансамбль отличала активная концертная деятельность. В военном 1943 году ансамблем дан 151 концерт, из них 124 – на выезде обслужено 34,9 тысяч зрителей и получено 199,6 тысяч рублей от продажи билетов. В 1949 году показано 60 концертов для детей, …дано 112 концертов , обслужено около 10 000 человек в районах Молотовской области (Ныроб, Чердынь, Барда, Куеда, Оханск, Б.-Уса, Суксун, Орда, П.-Сергинск, Черновское, Чернушка… в области нет ни одного района, где бы он не работал.) За 1956 год было дано 237 концертов, обслужено 40 тысяч зрителей. 135 концертов дано в сельской местности и 42 на лесопредприятиях. В 1957 году с 15 ноября по 29 декабря состоялась поездка в Кизеловский бассейн, за это время было дан 51 концерт, обслужено 11,3 тысячи человек, кассовый сбор составил 62 тысячи рублей. Хорошие отзывы о выступлениях получены в Гремячинске, Березниках, Лысьве. Ансамбль испытывал постоянные проблемы с транспортом. Например, в сезоне 1956-1957 годов имелась автомашина ГАЗ-51, вместимостью не более 20 человек, тогда как творческий коллектив насчитывал около 30 человек, при этом не хватало места для багажа. Машина не была оборудована должным образом, в зимнее время на ней ездить было совсем невозможно. В один из сезонов сорвано 20 выездов. Бывали случаи, когда коллектив был вынужден ходить пешком 20-30 километров, чтобы не сорвать концерт. Помимо концертной деятельности артисты проводили воспитательную работу с населением, проводили читку газет, беседы, выпускали боевые листки. Набрав творческий опыт, они оказывали методическую помощь самодеятельным хорам учительского института. окружного дома учителя, детским садам и школам. Коллектив ансамбля считал себя участником строительства коммунистического общества, приносил большую пользу по культурному обслуживанию трудящихся, как в округе, так и за его пределами. Он гастролировал в Кемеровской, Свердловской, Челябинской, Кировской областях и Алтайском крае. Несмотря на активную выездную работу, ансамбль не всегда справлялся с доведённым планом показа концертов, а также финансовым планом. Много раз в отчётах за разные годы повторяется, что план по зрителю не выполняется из-за маломощности сельских клубов, вмещающих 50-100 человек. Вопросам организации зрителя уделялось немало внимания. Кроме рекламы, объявлений по радио, практиковалось распространение билетов самими артистами непосредственно на предприятиях, учреждениях и колхозах. Однако и при этом нужные результаты не были достигнуты, запланированный сбор с концертов не обеспечивался. За всё время существования профессионального ансамбля его сопровождала высокая текучесть кадров, как среди руководства, так и среди актёрского состава. Иные годы сменялось до 30% творческого состава. Знакомство с сохранившимися личными делами участников ансамбля показывает их широкую географию представительства. На последнем этапе его существования в нём работали выходцы из Перми, Пермской, Свердловской, Саратовской областей, Татарии, Удмуртии. В составе ансамбля в разное время работали такие известные земляки как писатель Анатолий Баяндин, композитор Александр Клещин, балетмейстер Аркадий Лобанов. Высокая текучесть сказывалась на качестве концертов, рабочей дисциплине внутри коллектива. Эти проблемы нашли отражение в отчётах, сохранившихся в архиве: «Многие товарищи не умеют вести себя на сцене, не было организованности и твёрдой дисциплины в исполнении программы… песню и танец недостаточно передать словами и движением, нужно бодрое настроение, на сцене нужно жить.»… «В период гастролей имелись случаи нарушения дисциплины, как то пьянки, отказы от работы, опоздания на занятия без уважительной причины, пререкания с руководящими работниками» [8]. Несмотря на имеющиеся проблемы, коллектив продолжал работать. Он поддерживался и органами власти. Так на заседании исполкома Коми-Пермяцкого окружного совета депутатов трудящихся 11 июля 1959 года рассматриваются мероприятия по дальнейшему развитию литературы и искусства в округе. В их числе предполагалось провести конкурс среди талантливой молодежи самодеятельных коллективов округа и таким образом качественно укрепить творческий состав ансамбля. Ансамбль должен был иметь в репертуаре не менее 50% коми-пермяцких номеров и русских народных песен Прикамья, включить номера, исполняемые на национальных инструментах. Его руководителям предписывалось организовать учёбу и повышение квалификации исполнительского состава. Казалось бы, ансамбль должен иметь будущее. Однако уже 14 августа 1959 принято решение облисполкома за №382 о ликвидации Коми-Пермяцкого национального ансамбля песни и танца. На его основе Распоряжениями окрисполкома №104 от 18 августа 1959 года и 4 сентября 1959 года имущество ансамбля: транспорт, музыкальные инструменты, постановочный и малоценный материал передавались драмтеатру, музыкальной школе, горотделу культуры, её часть передана студентам Ленинградского института театра, музыки и кино [9].

Первый профессиональный ансамбль просуществовал без 3 месяцев 20 лет. Он был создан в предвоенный период, поддерживал боевой дух народа в годы войны, пропагандировал коми-пермяцкое искусство в округе и за его пределами после войны. Каковы истинные причины его ликвидации в 1959 году – ответ на этот вопрос нужно искать в архивах г.Перми. Несмотря ни на что, его существование стало заметным явлением в культуре коми-пермяцкого народа. В ансамбле прошли творческое становление люди, в последствии внёсшие весомый вклад в развитие культуры народа, а через десятилетия заложившие основу нового профессионального ансамбля «Шондiбан».

 

Источники:

1. КПОГА, Ф.20, Оп.1, Д.353, Л.219

2. КПОГА, Ф.107, Оп.1, Д.1

3. КПОГА Ф.107, Оп.1. Ф.15, Л.6

4. КПОГА, Ф.107, Оп.1, Д.2, Л.4

5. КПОГА, Ф.107, Оп.1, Д.5, ЛЛ. 32,39

6. КПОГА, Ф.107, Оп. 1, Д.6, Л.35

7. КПОГА, Ф.107, Оп.1, Д.5, Л.43

8. КПОГА,Ф.107, Оп.1, Д.15, ЛЛ.2,18

9. КПОГА, Ф.20, Оп.1, Д696, ЛЛ.172,189

К началу


 

Юрков И.А.

К вопросу о существовании бронзолитейного дела у финно-угорских народов в эпоху средневековья (по материалам Рождественского городища, раскопки 2008-2011 гг.)*

 

Каждому этапу развития общества соответствует определённая организация производства, его состав, структура, уровень специализации. Поэтому решение вопросов, связанных с экономическим развитием общества, во многом зависит от уровня исследованности его производств, среди которых одно из важнейших мест занимало бронзолитейное дело. Средневековое бронзолитейное производство Пермского Предуралья не раз привлекало к себе внимание (В.А. Оборин, А.М. Белавин, Н.Б. Крыласова и др.). Сегодня в распоряжении археологов находится обширный пласт археологических находок, свидетельствующий о наличии бронзолитейного производства на рассматриваемой территории. Однако детального описания технологии литья бронзы, а также анализа инвентаря – не существует.

Наиболее полную картину исследователю позволяют составить археологические находки крупных археологических памятников. Не составляет исключение и такой крупный памятник как Рождественский археологический комплекс. Рождественское городище является центральным звеном Рождественского археологического комплекса расположенного в Карагайском районе Пермского края на левом берегу р. Обвы, правого притока р. Камы. История Рождественского археологического комплекса уникальна. Ранние сведения о памятнике относятся еще ко второй половине XVII в. Одним из первых подробных описаний памятника стал отчет капитана Н.П. Рычкова, совершившего в 1770 г. путешествие по ряду местностей России, в том числе и по Пермской провинции. С XIX в. начинается история изучения памятника и формируется коллекция вещественных материалов комплекса. В этот период среди тех, кто занимался сбором сведений и материалов о памятнике можно отметить И. Любимова, В.А. и Ф.А. Волеговых, А.Е. и Ф.А. Теплоуховых и Н.Н. Новокрещенных. Дальнейшие исследования комплекса продолжились лишь с середины XX века. В 1981 г. предприняты первые масштабные раскопки Рождественского городища КАЭ ПГУ под руководством Ю.А. Полякова. В 1985, 1990-1993 гг. раскопки городища продолжены КАЭЭ ПГПУ под руководством А.М. Белавина, а в 1997, 2008-2012 гг. – под руководством Н.Б. Крыласовой. Площадь территории Рождественского городища составляет более 36 тыс. м2. На сегодняшний день общая вскрытая площадь памятника достигла 3153 м2 (на 2011 г.). В 2008-2011 гг. на Рождественском городище было вскрыто 703 м2.

Целью данного исследования является анализ инструментария бронзолитейного производства Рождественского городища по материалам раскопок 2008-2011 гг.[4-7]. Всего в коллекции Рождественского городища за 2008-2011 полевой сезон представлено 107 фрагментов, свидетельствующих о наличии бронзолитейного производства. Причем полные формы представлены лишь 5 экземплярами, среди которых льячки (3 экз.) и литейные формы (2 экз.), а также частичные реконструкции тиглей (22 экз.). Стоит отметить, что в основном мы имеем дело с фрагментарным материалом, что в свою очередь затрудняет процесс исследования. Основными инструментами бронзолитейщика эпохи средневековья Пермского Предуралья являются тигли, льячки и литейные формы. В качестве метода для описания инструментария бронзолитейного производства использовался преимущественно визуальный анализ. На сегодняшний день единой общепринятой классификации инструментария бронзолитейного производства Пермского Предуралья не существует. Отдельные попытки создания классификации представлены в диссертации П.М. Орехова, но ученым исследуются материалы, которые происходят с территории Прикамья, включающей бассейны рек Камы и Вятки с многочисленными притоками [8]. Данные территориальные рамки включают в себя памятники Удмуртской и Кировской областей, северные районы Татарии, Башкирии. Однако памятники Пермского края представлены незначительно.

В данном случае можно использовать классификацию, предложенную   Н.Б. Крыласовой [1:259] для описания рождественских материалов.

Группа I Тигли. Основную массу материалов составляют фрагменты тиглей. Тигель – это сосуд для расплавки и варки цветного металла. Данная группа представлена 94 фрагментами (87,8% от общей массы фрагментов инструментария). Среди них частичной реконструкции формы подлежат 22 экз. (20,5% от общего числа данной группы). Тип 1 – подцилиндрические с округлым дном (18 экз. – 19,1% от общей массы фрагментов тиглей) (Рис 1 / 1-5). Подобны тигли были характерны для бронзолитейного инструментария Волжской Болгарии. Также как отмечает Н.Б. Крыласова, данный тип тиглей объемом меньше 10 куб. см. известны в Новгороде, Пскове и других древнерусских городах в слоях XII – XIII вв. [1:261]. Тип 2 – чашевидные (4 экз. – 4,3% от общей массы фрагментов тиглей) (Рис 1 / 7). Диаметр тиглей составляет около 6 см и толщина стенок порядка 0,6-1 см. Аналогичные тигли-плошки были встречены на городище Шудьякар [1:261]. Как считает Ю.Л. Щапова, тигли-плошки с чашевидной формой могли использоваться в стеклоделии для плавления небольших порций стеклянной посуды [10:79].

Группа II Льячки. Льячки — это орудие для перелива металлической массы из тиглей в литейные формы, представляющий собой ложковидную емкость с массивной втулкой для захвата клещами или соединения рукоятью. Все встречаемые на памятниках Пермского Предуралья льячки относятся к открытому типу. Ранние льячки были округлыми или овально-вытянутыми в плане, со сливом. Позднее получили распространение подтрапециевидные льячки, которые в основном встречаются в крупных ремесленных центрах на городищах. Судя по отсутствию аналогий на других территориях, такая форма льячек характерна исключительно для местного бронзолитейного производства [6:64]. Всего коллекция насчитывает 9 экз. (8,5% от числа инструментария).

Рис. 1 Керамические и каменные изделия, прорисовка

Подгруппа 1 – глиняные. Всего в этой подгруппе представлено 7 экз. (77,8% от числа фрагментов данной группы). В составе теста отмечается наличие мелко толченной раковины. Примеси раковины служили для уменьшения отрицательного влияния усадки глины [3:80-81]. Помимо этого, как отощитель, дробленая раковина придавала сосуду дополнительную огнестойкость. Тип 1 — овальные в плане (6 экз. – 66,7% от общего числа фрагментов льячек) (Рис 1 / 8). Дно ложечки таких льячек имеет округлые очертания, высота составляет порядка 2,1-2,3 см. Длина втулки порядка 1,8-2 см. Подобный тип льячек был наиболее массовым в Древней Руси. Тип 2 — подтрапециевидные в плане (1 экз. – 11,1%) (Рис 1 / 9). Такая форма как отмечалось выше не имела широкого распространения. Подгруппа 2 – каменные. Данная подгруппа представлена 2 экз. (22,2% от числа фрагментов данной группы) подовальной формы. Предположительно использовались мягкие породы камня. Два экземпляра (22,2% от числа льячек) сохранились фрагментарно. Исходя из этого, их можно определить в особый тип 3, при этом фрагментарная сохранность которых не позволяет достоверно отнести к тому или иному типу плавильных сосудов. Как отмечает Н.Б. Крыласова, интерес представляет и то, что в Волжской Булгарии ложки-льячки встречаются очень редко [1:262].

Группа 3 – Литейные формы. Литейная форма – орудие труда, с помощью которого металлическая масса приобретала образ заданной вещи. Известно, что в средние века изготовление изделий при помощи литейных форм было одним из основных способов. Материалом для изготовления литейных форм служила глина. Всего на Рождественском городище за 2008-2011 гг. было найдено 4 глиняных литейных формы, 2 из которых представлены фрагментарно. Тип 1 — составные формы, состоящие из двух створок (Рис 1 / 11). Для того чтобы обеспечить неподвижность этих створок использовались специальные свинцовые штифты, которые вставлялись в подготовленные по углам створок отверстия. Стоит отметить преимущество данного типа литейной формы, так как при ее использовании удавалось получить более качественный продукт литья. Всего встречено 3 экземпляра (75%). Формы были предназначены для отливки бусины, в центре которой предполагалось сквозное отверстие. Данные формы сохранились целиком, однако сквозные отверстия для соединения створок отсутствуют. Техника литья в глиняные формы была наиболее распространена в IX-XI вв. [1:263]. Тип 2 — формы-изложницы (1 экз. – 25%) (Рис 1 / 6). Такие формы использовались для отливки слитков из цветных металлов. Формы-изложницы не являются редкостью для Пермского Предуралья. Подобные формы встречены на Анюшкарском, Саламатовском, Кудымкарском городищах и др. археологических памятниках [3,9].

Анализ инструментария бронзолитейного дела Рождественского городища показал, что по археологическим находкам 2008-2011 гг. можно говорить о преемственности результатов предыдущих исследований. Представленный инструментарий памятника еще раз подтверждает мысль о широком распространении данного типа производства у финно-угорского населения в эпоху средневековья.

Литература

1. Белавин А.М., Крыласова Н.Б. Древняя Афкула: археологический комплекс у с. Рождественск: Монография / Перм. гос. пед. ун-т. – Пермь, 2008. – 603 с.

2. Белавин А.М., Крыласова Н.Б. Цветная металлургия // Материальная культура средневекового Предуралья. Часть 2. С. 57-69.

3. Бобринский А.А. Гончарство Восточной Европы. Источники и методы изучения. — М.: 1978. — 272 с.

4. Крыласова Н.Б. Отчет о раскопках Рождественского городища в Карагайском районе Пермского края в 2008 году. — Пермь, 2009.

5. Крыласова Н.Б. Отчет о раскопках Рождественского городища в Карагайском районе Пермского края в 2009 году. — Пермь, 2010.

6. Крыласова Н.Б. Отчет о раскопках Рождественского городища в Карагайском районе Пермского края в 2010 году. — Пермь, 2010.

7. Крыласова Н.Б. Отчет о раскопках Рождественского городища в Карагайском районе Пермского края в 2011 году. — Пермь, 2012.

8. Орехов П.М. Бронзолитейное производство Прикамья в постананьинский период. Дисс. … канд. ист. наук. Ижевск, 2006. — 206 с.

9. Средневековые памятники верховьев Камы / Р. Д. Голдина, В. А. Кананин. – Свердловск: Изд-во Урал. ун-та, 1989. — 215 с.

10. Щапова Ю.Л. Очерки истории древнего стеклоделия. — М., 1983.

* Материал подготовлен при поддержке проекта 045-М Программы стратегического развития ПГГПУ