Архив Октябрь, 2014

В пятницу, 24 октября президент России Владимир Путин выступил на заседании международного дискуссионного клуба «Валдай» в Сочи. Полное видео выступления Владимира Путина на Валдае смотрите ниже. Прямая онлайн видео трансляция.

http://youtu.be/aGtYEwm-22Q

Реклама

Дни родственных народов в Тарстуском университете, 16 октября 2014 г.

MariUver

Шӹжӓрвлӓ16 октября в актовом зале Тартуского университета прошел концерт Дней родственных народов. Большая часть коллективов была из финно-угорских регионов России.

Собравшихся поприветствовали председатель Совета Программы родственных народов Эстонии Тыну Сейленталь и директор НКО «Учреждение Фенно-Угриа» Кади Раудалайнен.

View original post ещё 175 слов


1) В 2009 году было закончено полное «прочтение» (секвенирование) генома представителя русского этноса. То есть определена последовательность всех шести миллиардов нуклеотидов в геноме русского человека. Все генетическое хозяйство его теперь — как на ладони. Секвенированию подвергся геном русского мужчины. Расшифровка русского генома выполнена на базе Национального исследовательского центра «Курчатовский институт», по инициативе члена-корреспондента РАН, директора НИЦ «Курчатовский институт» Михаила Ковальчука. Национальный исследовательский центр «Курчатовский институт» имеет признанный научный статус в мире.
«Мы не обнаружили в геноме русских заметных татарских привнесений, что опровергает теории о разрушительном влиянии монгольского ига, — подчеркивает руководитель геномного направления в НИЦ „Курчатовский институт“, академик Константин Скрябин. — Сибиряки генетически идентичны староверам, у них один русский геном. Отличий между геномами русских и украинцев нет никаких — один геном. С поляками у нас отличия мизерные». (Секвентирование (прочтение по буквам генетического кода) митохондриальной ДНК и ДНК Y-хромосомы человека — самый передовой методами ДНК-анализа на сегодняшний день..
Митохондриальная ДНК передается по женской линии из поколения в поколение практически неизменной с тех времен, когда «прародительница человечества Ева» слезла с дерева в Восточной Африке. А Y-хромосома имеется только у мужчин и поэтому тоже практически без изменений передается мужскому потомству, тогда как все остальные хромосомы при передаче от отца и матери их детям тасуются природой, как колода карт перед раздачей. Таким образом, в отличие от косвенных признаков (внешний вид, пропорции тела), секвенирование митохондриальной ДНК и ДНК Y-хромосомы бесспорно и прямо свидетельствуют о степени родства людей.)
2) Выдающийся антрополог, исследователь биологической природы человека, А.П. Богданов в конце XIX века писал: «Мы сплошь и рядом употребляем выражения: это чисто русская красота, это вылитый русак, типично русское лицо. Можно убедиться, что не нечто фантастическое, а реальное лежит в этом общем выражении русская физиономия. В каждом из нас, в сфере нашего „бессознательного“ существует довольно определенное понятие о русском типе» (А.П. Богданов «Антропологическая физиогномика». М., 1878).
Современный антрополог В. Дерябин с помощью новейшего метода математического многомерного анализа смешанных признаков приходит к тому же заключению: «Первый и наиболее важный вывод заключается в констатации значительного единства русских на всей территории России и невозможности выделить даже соответствующие региональные типы, четко ограниченные друг от друга» («Вопросы антропологии». Вып. 88, 1995). В чем же выражается это русское антропологическое единство, единство наследственных генетических признаков, выраженных в облике человека, в строении его тела?
Вывод ученых-антропологов:«Русские по своему расовому составу – типичные европеоиды, по большинству антропологических признаков занимающие центральное положение среди народов Европы и отличающиеся несколько более светлой пигментацией глаз и волос. Следует также признать значительное единство расового типа Русских во всей европейской России». «Русский – европеец, но европеец со свойственными только ему физическими признаками. Эти признаки и составляют то, что мы называем – типичный русак».
Антропологи всерьез поскребли русского, и — никакого татарина, то есть монголоида, в русских нет. Одним из типичных признаков монголоида является эпикантус – монгольская складка у внутреннего угла глаза. У типичных монголоидов эта складка встречается в 95 процентах, при исследовании восьми с половиной тысяч русских такая складка обнаружена лишь у 12 человек, причем в зачаточной форме.
Еще пример. Русские имеют в буквальном смысле особую кровь – преобладание 1-й и 2-й групп, что засвидетельствовано многолетней практикой станций переливания крови. У евреев же, например, преобладающая группа крови – 4-я, чаще встречается отрицательный резус-фактор. При биохимических исследованиях крови оказалось, что русским, как и всем европейским народам, свойственен особый ген РН-с, у монголоидов этот ген практически отсутствует (О.В. Борисова «Полиморфизм эритроцитарной кислой фосфатазы в различных группах населения Советского Союза». «Вопросы антропологии». Вып. 53, 1976).
Получается, как русского ни скреби, все равно ни татарина, никого другого в нем не сыщешь. Это подтверждает и энциклопедия «Народы России», в главе «Расовый состав населения России» отмечается: «Представители европеоидной расы составляют более 90 процентов населения страны и еще около 9 процентов приходится на представителей форм, смешанных между европеоидами и монголоидами. Число чистых монголоидов не превышает 1 млн человек». («Народы России». М., 1994).
Несложно подсчитать, что если русских в России 84 процента, то все они – исключительно народ европеоидного типа. Народы Сибири, Поволжья, Кавказа, Урала представляют смесь европеоидной и монгольской рас. Это прекрасно выразил антрополог А.П. Богданов в XIX веке, изучая народы России, он писал, опровергая из своего далёкого-далёка сегодняшний миф о том, что русские вливали в свой народ чужую кровь в эпохи нашествий и колонизаций:«Может быть, русские и женились на туземках и делались оседлыми, но большинство первобытных русских по всей Руси и Сибири было не таково. Это был народ торговый, промышленный, заботившийся устроить себя по своему, сообразно созданному себе собственному идеалу благополучия. А этот идеал у русского человека вовсе не таков, чтобы легко скрутить свою жизнь с какой-либо „поганью“, как и теперь еще сплошь и рядом честит русский человек иноверца. Он будет с ним вести дела, будет с ним ласков и дружелюбен, войдет с ним в приязнь во всем, кроме того, чтобы породниться, чтобы ввести в свою семью инородческий элемент. На это простые русские люди и теперь еще крепки, и когда дело коснется до семьи, до укоренения своего дома, тут у него является своего рода аристократизм. Часто поселяне различных племен живут по соседству, но браки между ними редки».
На протяжении тысячелетий русский физический тип оставался устойчив и неизменен, и никогда не являлся помесью разных племен, населявших временами нашу землю. Миф развеян, мы должны понять, что зов крови – не пустой звук, что наше национальное представление о русском типе – реальность русской породы. Мы должны научиться видеть эту породу, любоваться ею, ценить ее в своих ближних и дальних русских сородичах. И тогда, возможно, возродится наше русское обращение к совершенно чужим, но своим для нас людям – отец, мать, братишка, сестренка, сынок и дочка. Ведь мы на самом деле все от единого корня, от одного рода – рода русского.
3)Антропологи сумели выявить облик типичного русского человека. Для этого им пришлось перевести в единый масштаб все фотографии из фототеки Музея антропологии с изображениями анфас и в профиль типичных представителей населения русских областей страны и, совмещая их по зрачкам глаз, наложить друг на друга. Конечные фотопортреты получились, естественно, размытыми, но давали представление об облике эталонных русских людей. Это и было первое по-настоящему сенсационное открытие. Ведь аналогичные попытки французских ученых привели к результату, который им пришлось утаить от граждан своей страны: после тысяч совмещений с полученных фотографий эталонных Жака и Марианны смотрели серые безликие овалы лиц. Такая картина даже у самых далеких от антропологии французов могла вызвать ненужный вопрос: а есть ли вообще французская нация?
«Областные» фотороботы русских людей были опубликованы в широкой печати в 2002 году, до этого публиковались малыми тиражами только в научных изданиях для специалистов. К сожалению, в основном черно-белые старые архивные фото лиц русских людей не позволяют передать рост, телосложение, цвет кожи, волос и глаз русского человека. Однако антропологи создали и словесный портрет русских мужчины и женщины. Это среднего телосложения и среднего роста светлые шатены со светлыми глазами — серыми или голубыми. Кстати, в ходе исследований также был получен и словесный портрет типичного украинца. Отличается эталонный украинец от русского только цветом кожи, волос и глаз — он смуглый брюнет с правильными чертами лица и карими глазами. Курносый нос оказался абсолютно не характерен для восточного славянина (встречается только у 7% Русских и украинцев), более типичен этот признак для немцев (25%).

на фото: поляк, русский , украинец
4) В 2000 году «Российский фонд фундаментальных исследований» выделил примерно полмиллиона рублей из госбюджетных средств на исследование генофонда русского народа. Получившие грант РФФИ ученые из лаборатории популяционной генетики человека Медико-генетического центра Российской академии медицинских наук впервые в отечественной истории смогли на три года полностью сосредоточиться на изучении генофонда русского народа. Они дополнили свои молекулярно-генетические исследования анализом частотного распределения русских фамилий в стране. Такой метод был очень дешевым, но его информативность превзошла все ожидания: сравнение географии фамилий с географией генетических ДНК-маркеров показало практически полное их совпадение.
Руководитель проекта доктор наук Елена Балановская, пояснила — главным было не то, что фамилия Смирнов оказалась более распространенной среди Русских людей, чем Иванов, а то, что впервые был составлен полный список истинно русских фамилий по регионам страны. Сначала были составлены списки по пяти условным регионам — Северному, Центральному, Центрально-Западному, Центрально-Восточному и Южному. В сумме по всем регионам набралось около 15 тыс. Русских фамилий, большинство из которых встречались только в одном из регионов и отсутствовали в других. При наложении региональных списков друг на друга ученые выделили всего 257 так называемых «общерусских фамилий». Интересно, что на заключительном этапе исследования они решили добавить в список Южного региона фамилии жителей Краснодарского края, ожидая, что преобладание украинских фамилий потомков запорожских казаков, выселенных сюда Екатериной II, ощутимо сократит общерусский список. Но это дополнительное ограничение сократило список общерусских фамилий всего на 7 единиц — до 250. Из чего вытекал вывод, что Кубань населена русскими людьми. Впрочем, косвенные методы изучения генетики русского народа (по фамилиям и дерматоглифике) были лишь вспомогательными для первого в России исследования генофонда титульной национальности. Его главные молекулярно-генетические результаты доступны в монографии «Русский генофонд» (Изд. «Луч»). К сожалению, часть исследования из-за недостатка государственного финансирования ученым пришлось выполнять совместно с зарубежными коллегами, которые на многие результаты наложили мораторий до выхода совместных публикаций в научной прессе. Описать эти данные словами ничто нам не мешает. Так, по Y-хромосоме генетическое расстояние между русскими и финнами составляет всего 30 условных единиц. А генетическое расстояние между русским человеком и так называемыми финноугорскими народностями (марийцами, вепсами и пр.), проживающими на территории РФ, и вовсе равно всего лишь 2-3 единицам,что характеризуется как генетическая индентичность. Результаты анализа митохондриальной ДНК, показывают, что русские от татар находятся на том же генетическом расстоянии как с финнами — те же незначительные 30 условных единиц.
Ну что ж, результаты работы ученых теперь нам дают более полную картину какие народы являются нам родными братьями буквально — по крови. И конкретно отвечают на извечный русский вопрос — а кто же такие мы, русские? Исследования продолжаются и с каждым днем мы будем узнавать все больше о русских, о наших братьях — народах России и ближнего зарубежья. И даже о далеких братьях, разбросанных по всему миру, но по прежнему несущих в себе ДНК русских.
source http://vanda-rakitska.livejournal.com/58204.html
Ключевые слова: история человечества, родовое я, телесная разумность
Опубликовано 06.10.2014 в 13:05

БУДУЩЕЕ
Завтрашний день забытых племён
Этнофутуризм в России.
#Народы России, #Традиция
Автор: Берана Пустельга | Фото: Картины этнофутуриста Павла Микушева | 2014-10-14 13:01:05

Мода на историческую реконструкцию и возрождение древних религий уже давно шагает по миру, но в России, как всегда, образуются свои уникальные формы любых идей и находятся свои причины их продвижения. Изначально терминологически этнофутуризм, зародившийся, как утверждает большинство исследователей, в 1980-ых у финно-угорских народов, воспринимался лишь как арт-течение. Идея была в том, что сохранение идентичности народа возможно только на основе самобытной культуры. Однако, на волне культуры нью-эйджа он вырос в целое движение, причём, выглядит оно так безумно, будто бы всё современное искусство было с него безжалостно скопировано.

Природные хипстеры развитого капитализма

Те, кто ещё застал времена докризисного Советского Союза, помнят, как тогда возникла мода принадлежности к малому этносу, чаще всего финно-угорскому – это и были первые последователи этнофутуризма. Был русский мейнстрим и были этакие этнические хипстеры – вепсы, коряки, тувинцы и прочие. Чтобы быть особенными, таким людям не нужно было прикладывать никаких усилий. Они не попадали между молотом и наковальней русско-немецкого конфликта, получали собственные площадки для демонстрации своих культур в общеобразовательных целях и вызывали спокойный интерес. Грянувший распад СССР надолго смешал карты, во главу угла встал вопрос простого выживания и благосостояния регионов. А на сегодняшний день ситуация и вовсе приняла нелепый расклад: мелкие города ещё советской постройки, агонизирующие предприятия, инфраструктуры сомнительного качества – лицо нашей глубинки. То есть, коренные народности застряли в прошлом, и интереса к ним тоже уже нет, а есть предвзятый взгляд как на чужих.

Этнофутуризм vs традиционализм vs фольклоризм
Представим себе трёх людей, абсолютно одинаково одетых в народные костюмы, знающих массу народных песен, обычаев, освоивших приличное количество научной литературы по теме своего этноса. Как их идеи могут быть диаметрально противоположными? Очень просто. Первый из них – традиционалист. И он такой потому, что всё старое это хорошо, а всё новое это бездуховно и суетно. Второй – фольклорист. Он такой, потому что этнолог по образованию и считает, что прошлое забывать нельзя, оно познавательно и полезно современному человеку, народное творчество может быть весьма занимательным досугом. Третий – этнофутурист. Он такой, потому что будущее его региона, а точнее его народа, зависит от того, насколько ярко и радикально он преподаст свою местную культуру. Причём, в этом будущем его народность не потеряет своих оригинальных черт и будет популярной, экзотичной и узнаваемой. Он двигает всё это и в массы, и в тренд.

Субъективные представления сильно тормозят попытки сохранить идентичность локальных культур. Наше военное прошлое до сих пор блокирует развитие расологии, большинство считает её какой-то лженаукой Третьего Рейха, хотя, если отбросить побочные идеи, она не менее безобидна, чем, скажем, океанология и палеонтология. У отдельных представителей наиболее ярких ветвей угро-финского движения, периодически, проскакивают идеи о том, что русские то ли всё отняли у эрзи, мокши и присных, то ли с роду никакой своей культуры не имели. Возможно, такие заявления на фоне укоренившегося в титульной нации нашей страны этнического радикализма можно и простить.

Откат системы
Беспристрастный научный взгляд относит все наши представления об отсталом и прогрессивном, деградации и развитии к области субъективного мышления. Как бы человек ни стремился к совершенству технологий, полезности хлеба и красочности зрелищ, простые, удобные формы имеют тенденцию возвращаться. Самый глобальный «откат системы», который мы уже не замечаем, это переход от монархии к демократии. Что уж говорить о популярности наивного искусства и минимализма. Уже не рисунок средневекового мальчика Онфима на бересте, но и не картины в полной мере, а внимание захватывает безотказно.

Приставка «-нео» считается чуть ли не ругательной (неоязычество, неомерянство), хотя, в процессе истории всегда возникали и будут возникать моменты возвращения к тем или иным вещам, но на другом временном отрезке, диктующем новые условия существования. Как правило, пост-культура становится надгробным камнем любого подобного начинания, но этнофутуризм стремится сбежать из порочного круга, не внося изменений в суть обрядов, песен, костюмов и сказок, не адаптируя их смысл на современный лад. Оказывается, держаться на плаву таким способом можно ещё очень долго, поскольку запрет на изменения не касается формы подачи. Именно поэтому существует не так много людей, способных до конца досмотреть художественные фильмы об угро-финнах («Овсянки», «Небесные жёны луговых мари»). По крайней мере, культурный шок обеспечен всем смельчакам, которые сейчас поставят их на загрузку. Есть ещё риск ничего не понять, но это уже менее страшно.

Контркультура или тренд?
Естественно считать этнофутуризм контркультурой в эпоху глобализации. Но парадокс состоит в том, что без СМИ он потеряет весь свой запал, ведь это не просто внутреннее явление, эффект должен быть оказан на тех, кто находится именно вне данного этноса и как можно ближе к мировым рупорам. Не будь Интернета, где можно не только увидеть странных людей, пытающихся донести какие-то малопонятные идеи, а ещё и спокойно прочитать, что к чему, вникнуть в тему любым удобным способом, этнофутуристы казались бы очередными сектантами и на них махнули бы рукой.

Критика движения основана, преимущественно, на претензиях к происхождению его членов, ведь перепись населения выдаёт ничтожно малый процент людей, которые не называют себя русскими в России. Откуда тогда столько «мерян»? И вообще, остался ли хоть один настоящий мерянин, или почил полвека назад где-нибудь в Костроме? Этнофутуризм не придаёт большого значения замеру чужих черепов, предпочитая принимать в свои круги любого, кто способен толкнуть в завтрашний день хорошо забытую сказку или яркий древний образ.
Неизвестный большему количеству жителей нашей планеты народ – прекрасный инструмент привлечения внимания, ведь современный человек стремится знать всё. Точнее, не всё подряд, а что-нибудь особенное, чем интересно блеснуть перед достойной публикой. Кроме того, можно в разговоре употреблять ходовые фразы о безжалостной машине глобализма, маленьком гордом племени, которое кажется диким и отсталым только из-за «всех этих ваших навязанных комплексов», ибо всё естественное и природное правильно. По этой причине русский, украинский или белорусский этнофутуризмы обречены умереть в утробе. Однако, это не значит, что наши традиции не имеют права на завтрашний день. Скажем, год назад совершенно неожиданно в США выпустили ткани с узорами русских тканей XIX-го века, набойка при помощи штампов и «манер» стала популярным в мире хобби, а ведь в нашем искусстве и ремёслах ещё очень много самобытного.

Сложно прогнозировать, что ожидает этнофутуризм. То ли он станет красивой лебединой песней над курганами малых народностей, то ли примет нужный размах, сделав периферию нашей страны самобытным туристическим раем, и продвинет новые полезные общественные идеи, но, по крайней мере, он точно оставит после себя массу доступных источников информации о прошлом самых мирных уголков нашей страны. Были у нас настоящие индейцы в своё время, но Аляску уже не вернуть. Зато, есть свои, прогрессивные, модные и открытые к диалогу.

source:http://cyrillitsa.ru/foresight/18520-zavtrashnijj-den-zabytykh-plemjon.html

Бибихин

Posted: 2014/10/20 in Uncategorized

18.12.2005 г.
МЫ СЛЫШИМ СЛОВО НАСКОЛЬКО СПОСОБНЫ ОТВЕЧАТЬ ЕМУ…
kifa_038_01_01
Нарастающую глухоту последних лет, в которой тонули голоса даже более знаменитых современников, Владимир Вениаминович Бибихин (19 августа 1938 — 12 декабря 2004) прорежал тем, что умел принадлежать к вещам безусловно другого порядка. Представляемый широкой публике как переводчик и лишь во вторую очередь как «публицист и философ», Бибихин был прежде всего философом в европейском смысле этого слова, не имеющим ничего общего с публицистикой. Древние и новые языки были тем, что делало его своим на Западе. Живший трудно, как это умеют делать только у нас, и имевший облик подвижника, Бибихин выступая выглядел так, как будто знал секрет западного благополучия, умного устройства жизни. В наших просторах он демонстрировал то, что там составляет не предмет специальных усилий политтехнологов, а такой же факт, каким является факт существования государства — способность свободной мысли самой по себе образовывать социальную действительность. Он познакомил нас, с одной стороны, с продолжателями мысли Хайдеггера и его учениками Франсуа Федье, Франсуа Везеном и Жаном Бофре(1) , а с другой, заново открыл нам неожиданного в этом ряду Огюста Конта(2) — французов, чья культура через римлян сохранила греческий навык общего дела, философии, связанной с политикой и оттого дельной и практичной ровно настолько, насколько делом человека становятся лишь те вещи, в которых он участвует мыслью и словом.
Для Бибихина всякий социальный и государственный институт был оправдан добросовестностью работающих в нем людей. Для него было характерно отношение к институту как к дому, где в своем дворе он самолично и как-то не оставляя себе права этого не делать каждый день собирал и выбрасывал мусор и, приходя к себе на работу в старый дом на Волхонке, в котором помещается Институт философии РАН, смотрел за обеспечением противопожарной безопасности.
Бибихин сотрудничал в Московском университете четырнадцать лет, с 1989 по 2003, десять из которых прослужил ему безвозмездно, ради любимого дела. Он пришел на новую кафедру истории и теории мировой культуры по приглашению Вячеслава Всеволодовича Иванова как филолог, с профессионально близкой к себе еще с молодости темой «внутренней формы слова», как ее видели В. Гумбольдт, А. Потебня, П.Флоренский и Г. Шпет(3). Тема продолжала его кандидатскую диссертацию «Семантические потенции языкового знака» (1977) и постепенно выводила на проблему онтологического статуса значения слова, обсуждавшуюся двумя главными философами 20 века — Хайдеггером и Людвигом Витгенштейном. Витгенштейн и Хайдеггер составляли постоянный фон его мысли и сопровождали ее до конца. Уже первые два лекционных курса 1990-92 гг., «Ранний Хайдеггер» и второй, по книге Василия Розанова «О понимании» с параллельным чтением Парменида и Владимира Соловьева, принесли Бибихину славу далеко за пределами университета (4). Его приходили слушать самые разные люди.
Лекции Бибихина были явлением неизмеримо более широким, чем можно сказать в самой общей характеристике, потому что в них по-другому начинало смотреться всё. По свидетельству современников, таким незабываемым праздником были публичные чтения Иоганна Готлиба Фихте, в которых он закрепил первые успехи молодой немецкой философии, восставшей от «догматического сна». Взгляд, посвежевший от сна, получал новые перспективы, захватывающее чувство новизны передавалось слушателям. Что бы ни было предметом Бибихина — вид из окна на Ленинские горы или представитель власти, большой философ или церковное устройство, религиозный мыслитель или знаток космоса — всё расширялось у него до человека как он есть, то есть каким видит его Бог и делает природа. Сферой родового понятия, разрушавшего противоположность между ведущим и ведомыми, автором и читателями, человеком и миром, сидящий напротив захватывался раньше, чем успевал это осознать. Просторность такого понятия быстро сделалась для него необходимой, как воздух.
Философский факультет ошеломляла неожиданность и непривычность его сопоставлений. В них находили общий язык самые непримиримые противники, бессильно разведенные учебниками по разным углам. Переводчик по образованию, знающий цену публичному, выпущенному на волю слову, Бибихин умел с самого начала перевести внимание с полемического запала оппонентов на неопровержимую очевидность самого предмета спора. Он терял кажущуюся зависимость от точки зрения говорящего. Острота столкновения начинала служить общему делу мысли, концептуальные различия отходили в разряд секретов философского мастерства, а не само собой разумеющихся констатаций из истории философии. В его рассуждении всегда просвечивала главная составляющая нашей науки: единственным собственным предметом мысли является свобода, или сама мысль — то Парменидово единое, на которое нацеливается каждый философ и которое в его споре с другим никогда не будет сведено к какой бы то ни было одной «точке зрения», сохранив спасительную цельность одного. Бибихин любил вспоминать самые известные и острые историко-философские возражения — например Гегеля Канту в первом томе «Науки логики» «о «понятии» ста талеров», то есть о том, что философское понятие — мысль, которая определяет всё, — не может зависеть от определенности денежной суммы; или Сенеки Аристотелю в Письме 65 к Луцилию о том, что вещь природы, или опять-таки целого, необходимо видеть минуя сетку категорий в виде четырех причин; или Витгенштейна Хайдеггеру в разговоре с Морицом Шликом по поводу оборота «…всё сущее — и кроме того ничто», его удивление, неужели же в мире есть что-нибудь, могущее составить собой безусловно всё, если перечисление всех вещей заведомо невозможно. Нервная озабоченность, кто же тут прав, разряжалась цитатой в духе Венечки-ерофеевской «Ленинианы»: «Когда два идеалиста спорят — выигрывает материализм!», и этого было достаточно, чтобы исчерпать вопрос.
Мысль Бибихина не создавала себе препятствий в виде предпочтений того или иного имени, той или иной школы. Исходной для него была свободная данность вещи, открытой для разборов и различений. И если школу, в которой была выработана эта открытость, назвать все же следует, то это была, пожалуй, общая, вобравшая в себя языкознание 19-начала 20 вв. и феноменологию установка, согласно которой единственной опорой мысли является язык. Мысль любой глубины встречается со словом, находит в нем отклик. Но таков весь человек: думая, что он имеет дело с вещью, он всегда имеет дело со знаком — тем, что «подразумевается» и для чего единственным, в буквальном смысле, определением, то есть схватывающим жестом понимания, будет слово, имя. Бибихин выразит это так: «…само указывание окна на око [по А. Потебне, слово показывает свою внутреннюю форму, как ‘око’ в ‘окне’ — Д.Л.] и есть существо слова… Слово служит для отвода глаз от себя к вещам. Там, куда мы смотрим по указке слова, слова уже нет… Здесь обозначается другой, трудный подход к языку, не хоженый современной лингвистикой. На том пути мы должны будем сначала спросить, что такое с-казывание, указывание. В каком свете оно возможно, откуда происходит свет. Откуда берется то, что придает смысл указыванию, без чего указывание не имело бы смысла: выбор направления…»(5) Поведение слова намекает, среди прочего, и на то, что такое свобода; она ближайшим к нам образом действует в том числе и в определениях, в которых вещи показывают нам свое лицо во сне и наяву и через которые слово загадочным способом дает состояться нашей мысли и намерению. Бибихин учил нас не требовать от мысли большей определенности, чем та, что заранее предусмотрена ее грамматической формой. Этот подход он распространял на философские тексты, цитируя их чаще на языке оригинала и затем в своем, прозрачно поданном переводе. Обычные семинарские «пересказы мысли философа» оставались за гранью допустимого. Перевод (толкование) должны были передать мысль как цепкость схватывания; широта словесных значений — ее безграничность; завершенность словесной формы — точность попадания в предмет. Действовало правило: «Надо всегда продолжать мысль» — от толкования, считал Бибихин, мысли будет только лучше, подразумевая, конечно, не вольную трактовку прочитанного, а наоборот требование дать мысли возможность развернуться в слове. Неточности и ошибки исправлялись сразу; листая свои старые записи (курс «Собственность», 1993), нахожу исправление в переводе фразы из «Философии права» Гегеля: «Idealismus… die Dinge nicht, wie sie sind, fur an und fur sich halt.» В советском издании 1990 года (М.: Мысль, с. 104) предлагается такой: «Свободная воля есть… идеализм, не рассматривающий вещи такими, каковы они в себе и для себя…» Перевод неверен, говорит Бибихин. Гегелевский идеализм, в отличие от кантовского, наоборот, только то и делает, что «рассматривает» вещи «в себе». У Гегеля сказано, дословно: «Идеализм не держит (не считает) вещи как они есть за такие, которые в своем и для себя.» Вещи, как они есть, т.е. как они даны в восприятии, говорит он, еще не в себе. Фраза, конечно, нелегка для прочтения. Гегель не редактирует себя. Но это не значит, замечает Бибихин, что переводчик имеет право отредактировать его так, чтобы он стал соответствовать расхожему представлению о нем.
Сказанное задевало своей бесспорностью, но легко от этого становилось почему-то не всем. Слушатель, осененный открытием, что большинство наших советских переводов философских текстов, и прежде всего Гегеля, не имеет ни малейшего отношения к философской мысли, впадал в тоску от масштаба неразобранных завалов. Привычка перестроечной поры получать новое в готовом виде рождала ощущение, что студента оставляют с пустыми руками. Возвращение к привычному взгляду на себя приносило неожиданные результаты: в ком-то обнаруживалась мучительная немота, в ком-то оживала нервная агрессивность. Эмоции и оценки начинали действовать раньше, чем благодарность за труд. Мы слышим слово, насколько способны отвечать ему, говорил Бибихин, но неумение ответить ожесточало и закрывало слух. Скажем прямо: факультет, едва справлявшийся с переменами, принесенными перестроечной порой, не был готов услышать Бибихина. Но, к счастью для себя и к чести Московского университета, он не мог с ним и расстаться. В 1993 году Бибихин ушел с кафедры ИТМК, добровольно взяв на себя обязанность продолжать вести занятия с небольшой группой слушателей.
Школу философии Бибихин проходил у А.Ф. Лосева (6) , в противоположной себе стихии. Каким был Лосев? «Велик ли его набор идей? есть ли он вообще? Есть инструмент, который высекает искры, встречаясь с чем бы то ни было. Какие искры это будут, ему может быть даже неважно. Нет системы. Есть какой-то внутренний кремень» (7) Лосев знал греческую философию как самого себя, и другому сообщалась проблескивающая в нем чистая суть философии, понимаемая греками как равная миру мысль. Они знали, что она бывает и другой, густо-водной, как всеохватный первобытный океан Фалеса или «медуза Розанов» (8) , один из любимых авторов Бибихина, очень напоминавший своим подходом его самого. Мысль Лосева, по ощущению людей, выросших в советское время, была оправдана уже просто тем, что жила. Но могла ли она быть другой в стране, ставшей системой застывшей мысли? Конечно, чтобы оставаться самой собой, ей нужно было любой ценой не становиться системой, содержанием, тюрьмой из различных форм несвободы, начиная с обязательной критики идеализма и заканчивая новыми, светскими формами церковной идеологии. Но в Бибихине этого не было настолько органично, что оказалось естественным и как бы даже само собой разумеющимся, что в 60-е годы его одного из первых здесь затронут новые течения структурализма, а потом и постструктурализма, плывущего на Делезовой волне-«складке», которая без ненужных глубинных сопоставлений делает близкими самые далекие друг от друга вещи.
Если Лосев, воспитанный в традициях имяславия, работал исключительно с текстами античной и христианской классики, то Бибихин любил переводческую работу как таковую и переводил всех (9). Судя по подаренным мне на память старым, еще 70-х годов, под грифом «Для служебного пользования» номерным ИНИОНовским сборникам, поначалу это был тяжкий труд робкого и скованного новичка. Но гениальный переводчик — contradictio in adjecto; идеал Бибихина дети из двуязычных семей не переводят в строгом смысле слова, а, как элементарная частица, сразу оказываются в нужной ситуации, незаметно созданной языком. Для успеха переводчика нужна не столько одаренность, сколько желание чуть ли не из разряда дурных привычек. Несколько раз оно срабатывало в Владимире Вениаминовиче на моих глазах почти рефлексивно: какая-нибудь надпись на майке вроде «Take it easy, but take it!» мгновенно шла в ход, превращаясь в философский призыв: «Отнеситесь к этому легкомысленно, но все же как-нибудь отнеситесь!». Эта одержимость, как он сам объяснял, шла от характера, «от угодливости» и природного практицизма.
В своем движении к оригиналу он не столько «переводил», сколько старался перенять сказанное в нем, его внутреннее ядро, подобно автору, стремясь выявить вещи как мы их переживаем, а не как мы о них говорим. Выражающий бытийные смыслы, философский запас русского языка оставался для него пока еще делом будущего, но задача — «громадная задача философского обживания русского языка» (10) — была обозначена уже в ранних переводах. Обживаться в языке значило искать подходящие варианты, непрестанно обновлять найденные и всегда оставлять запасные (см. его комментарии к переводам Хайдеггера). На этом неизведанном поле его переводческая свобода не знала границ, как, например, тогда, когда он вместе с Жаком Деррида слышал и вызывающе переводил, вернее раскрывал в хайдеггеровской ‘Dichtung’ (‘поэзия’) родственную ей ‘Дикцию’ (11) (содержащую в себе произнесение, выговор, совершаемое речью выведение подразумеваемого в словесно-осмысленное, которое выражает, по Хайдеггеру, суть языка; здесь же вспоминалось древнее представление, что поэт пишет как бы под диктовку, едва успевая записывать то, что ему открывается), в данном случае поработав больше, чем автор французского текста, оставлявший слово без перевода. Другой пример — хорошо известное «присутствие» (Dasein) — определение человеческого бытия у Хайдеггера и Божественного у Гегеля (Gottes Dasein), также не всегда переводимое в других языках. Иногда Бибихин приглашал нас пойти за словом туда, где переводчика, казалось бы, и не ждали. Продолжая интенции английского перевода первого предложения «Логико-философского трактата» Витгенштейна, в оригинале звучащего как «Die Welt ist alles, was der Fall ist» («Мир есть все то, что имеет место»), Бибихин ставил немецкое Fall в один ряд с английским case и, далее, с родственным латинским casus, от cadere ‘падать’, ‘выпадать’ (как при игре в кости). Дело было не в простом переборе значений. В переводе Бибихина напоминала о себе не только история слова, но и история догадки, от Гераклита до Нильса Бора и Гейзенберга, о Божественной игре в мир, о которой наверняка догадывался и Витгенштейн, когда начинал свой трактат с фразы: «Мир существует как попало». Три афоризма Бибихина, как памятник недосягаемому уровню переводческих представлений, до сих пор висят у меня на видном месте: 1) «Мыслитель себя не редактирует», 2) «Надо всегда продолжать мысль» и «утешительный» 3) «Читатель обязан поработать.»
Наше присутствие определяется языком. Но кто (или что) определяется словом Я? Замечательный русист Вардан Айрапетян, друг и многолетний редактор Бибихина, автор Толкования на «Анекдот про десятых людей» (12) (про тех, кто, взявшись подсчитать других, себя не посчитали), подметил, что всякий Я знает себя в конечном счете единственным, каждый сам себе другой, и вовсе не тогда когда сам себе враг, а именно поскольку остается себе другом. О разнообразном и неотступном вторжении другого в нашу мысль и речь дает о себе знать для Айрапетяна первичная прадревняя неписанная вселенская религия, которую по-своему развертывают учрежденные церкви. Но не есть ли уже наш язык такое вторжение, спрашивал у Айрапетяна Бибихин.
«Кажется, что он просто дал обет никогда не произнести … применяемого слова. Еще не отыскано самое приблизительное определение для его мысли. Что это: русская феноменология? Сам он в разговорах порой давал понять, что относит свои занятия к богословию: но к богословию в том смысле, в каком об этом говорят, рассуждая о Хайдеггере. К богословию в античном смысле, к богословию Начала, о котором еще ничего не решено. К нынешнему моменту мы совсем не готовы обсуждать это» (13), — писала о Бибихине Ольга Александровна Седакова. Но если попробовать развить интенции Бибихина начиная с курсов «Лес» и «Правда», то нужно будет вспомнить его мысль о том, что русская феноменология родилась из зрительных установок Льва Толстого, которые постепенно и последовательно вели его к одной цели — «проявлению в себе Бога». Феноменологический морализм Толстого, русская теология смерти Бога требовала от человека, чтобы он заступал на Его место, радикально меняя привычки своего восприятия и высвобождая в своем уме место для эйдетической полноты вещей. Про такое зрение говорят, что им в своих романах глядит на мир Лев Толстой. В многолетней профессиональной привычке Бибихина смотреть пристальней, чем другие, рано обнаружилось близкое родство к этой школе изменения зрения. В ее русле, собственно говоря, развивалась вся писательская работа Бибихина, нацеленная на то, чтобы ничего не упустить из опыта смотрящего и в этом приближенная к жизни так, как к ней почти никто из русских философов не приближался.
Устремляясь «к самим вещам», Толстой особенно ценил свежесть восприятия, даваемую каждым новым днем, к началу которого нужно успевать поэтому как можно раньше. Чаще бывало наоборот: «Встал я поздно с тем неприятным чувством при пробуждении, которое всегда действует на меня: я дурно сделал, проспал. Я, когда просыпаюсь, испытываю то что трусливая собака перед хозяином, когда виновата. Потом подумал я о том, как свежи моральные силы человека при пробуждении, и почему вот не могу я удержать их всегда в таком положении. Всегда буду говорить, что сознание есть величайшее моральное зло, которое только может постигнуть человека» (14). Под «сознанием» здесь подразумевается не только «тяжесть содеянного», из-за которой слабеют моральные силы человека. Сознание есть то, что направляет его внимание на вещи и овеществляет для него в том числе и его состояния, переводя «хорошо» и «плохо» в категории морального выбора. Но заключенная в человеке нравственность уже успела подействовать в нем раньше сознания; моральные силы пробудили в нем реакцию прежде, чем он проснулся для осознанного выбора между добром и злом. Мир с самого начала дан человеку в форме добра и зла. Бибихин читал дневники Толстого и через них предлагал читать его художественные и публицистические сочинения в свете зафиксированного в них первого слоя этой данности, то есть самых непосредственных откликов, включая настроение, то есть абсолютно непредсказуемое и неподконтрольное человеку событие мира, с которого только и может для него начаться этическое, религиозное и мистическое.
В своей исконной интуиции Бибихин, как обычно, не боялся ставить рядом с Толстым философов, лично ему противоположных. Как моралист, Толстой апеллирует к разумности человека, понимая под ней, впрочем, непрерывно совершающуюся в нас феноменологию, работу восприятия, по своей безусловной обязательности далеко перевешивающую умение оперировать готовыми идеями. Любое предписывающие, не важно, философское или теологическое, определение человека для Толстого не имело смысла. Въевшаяся в плоть людей девятнадцатого века, эта абстракция должна была постоянно разрушаться под взглядом, который вырабатывал он в своем дневнике. Выведенное из поля зрения и участия человека выведено и из поля религии. На бездонном основании солипсизма сютаевского Всё в тобе он строил свою религию. Но о необходимости и непрерывности такой же феноменологии, включенной в традиционную дефиницию человека ‘sapiens’, напоминает в своих лекциях по философии религии и Гегель, строго-понятийный философ, который безо всякого бунта против традиции спокойно констатирует, возвращая человека к его родовому понятию, что «лишь мыслящее может обладать религией». В том же ряду Бибихин называл русского гегельянца Василия Розанова в захватившем его понимании, «не имеющем отношения ни к людям, ни к жизни их» (15), о котором, другими словами, говорил в своем споре с Кантом «о ста талерах» Гегель.
Мысль, каменная задумчивость, религиозная собранность это способы, каким открывает Себя человеку Бог. Ставка этих трех мыслителей была очень велика. С Богом граничит у них мысль-свобода, родовое, семейное розановское свое. Но Бибихин знал, что уже только для того чтобы решиться признать это, нужно усилие, практическое, сродни религиозному. «Религия, конечно, знает о неприступности божества. Она, однако, вступает в общение с ним путями, открытыми ей. Жрец в древнем Риме назывался понтифексом, «строителем мостов». Так продолжает именоваться и верховный первосвященник Римско-католической церкви. Высшее в религии остается недостижимым. Христос не мог родиться — и родился; не мог воскреснуть — и воскрес. Такое рождение и такое Воскресение — не из вещей, которые мы поймем, постаравшись. Но через бездну проводит чудо» (16). Одним из таких чудес является, по Толстому, переменчивость нашего взгляда и непредвиденность Откровения.
Любимыми словами Бибихина были захваченность и открытость. Он не боялся хаоса в себе. Глубоко церковный человек, он не боялся бесов из «глубин сознания» и не прятался от мира за культурными формами прошлого. Совсем не отрешенный, а наоборот открытый к первому встречному на грани полной беззащитности перед ним, он жил в глубоком доверии к мысли, зная, что она — всегда соберет и вывезет. Дисциплина входила в его существо с естественностью церковного поста, напоминающего человеку о природно необходимом ему количестве еды. Полагаясь на природу, он не старался выгадать себе место в ее хаосе, а был готов скорей провалиться в него, находя в нем тайный замысел Бога, который, по Платону, управляет всем (17) и отсвечивает в вещах, в каше в голове, сновидениях, стихах, детском лепете. У него осталась большая семья, о которой он при жизни неустанно хлопотал, для которой разводил хозяйство, чинил машину, строил дачу, убирался во дворе, держа все на себе так, как на человеке все и держится, когда он есть.
Дарья ЛУНГИНА
Фото с сайта http://www.persona-magazine.ru/52/4.jpg
——————————
1 См. в переводе и с послесловием В.В. Бибихина: Франсуа Везен. Философия французская и философия немецкая. Франсуа Федье. Воображаемое. Власть. М.: УРСС, 2002; М. Хайдеггер. Семинар в Ле Торе // Вопросы философии 1993 № 10.
2 См., напр.: В. Бибихин. Церковь и власть // Точки 2004 № 3-4.
3 Отрывок см. в: Новое литературное обозрение 1996 № 14. См. также: В.В. Бибихин. Язык философии. М.: Прогресс, 1993.
4 Между 1989 и 2003 гг. Бибихин подготовил и прочитал более пятнадцати различных курсов. Среди них: «Узнай себя» (1989-90; см.: В.В. Бибихин. Узнай себя. СПб.: Наука, 1998), «Чтение философии» (1991-92; отрывок в: Другое начало. СПб.: Наука, 2003), «Лейбниц. Всеобщая наука» (1992-93), «Новое русское слово (О.А. Седакова, С.С. Аверинцев)» (1992); «Мир» (1989, 1993; см.: В.В. Бибихин. Мир. Томск: Водолей, 1995), «Лицо Средневековья» (1992-93), «Ренессанс» (1992-93; см.: В.В. Бибихин. Новый Ренессанс. М.: МАИК «Наука», «Прогресс-традиция», 1998, премия «Малый Буккер» за 1999), «Собственность» (1993; отрывок в: В.В. Бибихин. Свобода собственности // Путь 1995 № 7; Другое начало…), «Энергия» (1994), «Витгенштейн» (1994-95, 2002-03; см.: В.В. Бибихин. Витгенштейн: смена аспекта. М.: ИФТИ св. Фомы, 2005), «Пора (время-бытие)» (1995-96; отрывок в: Точки 2002 № 3-4), «Начала христианства» (1997-98), «Лес» (1998-99; итог обоих курсов в: Историко-философский ежегодник’99. М.: Наука, 2001; см. также: Ё: Сборник статей. М.: Российский институт культурологии, 2002), «Правда» (1998-2000; см. отрывок в: Историко-философский ежегодник’99), «Дневники Толстого» (2000-01), «Философия права» (2001-02; отрывок в: Точки 2004 № 3-4; Другое начало…). Последним, заявленным на осень 2003 года, должен был стать курс «Хайдеггер».
5 В. Бибихин. В поисках сути слова. Внутренняя форма у А. А. Потебни // Новое литературное обозрение 1996 № 14, с. 23. Сокращенный вариант в: В.В. Бибихин. Слово и событие. М.: УРСС, 2001.
6 «В 1970 году, не сумев работать ни в Главлите, куда меня распределили после института, ни в МИМО, ни в издательстве «Мысль», я до 17.7.1972 года, когда был принят в сектор информации Института философии АН СССР, имел основным местом работы тихий кабинет Лосева.» (Там же, с. 11).
7 Там же, с. 19.
8 Известное определение о. Павла Флоренского, в разговоре с Лосевым.
9 Полный перечень переведенного им занял бы несколько страниц. Из книг укажем, кроме вышеупомянутой книги Ф. Федье, Ф. Везена, переводы с французского: Ж. Деррида. Позиции (Киев: Д.Л., 1996); с немецкого: М. Хайдеггер. Время и бытие (М.: Республика, 1993); М. Хайдеггер. Бытие и время (М.: Ad marginem, 1997); с немецкого и английского: Х. Арендт. Vita activa, или О деятельной жизни (СПб.: Алетейя, 2000); с древнегреческого: Григорий Палама. Триады в защиту священнобезмолвствующих (М.: Канон, 1995); Святой Дионисий Ареопагит. О таинственном богословии (Историко-философский ежегодник’90. М.: Наука, 1991); с латинского — большинство трактатов Николая Кузанского, вошедших в «Сочинения в 2 тт..» (М.: Мысль, 1977); с итальянского: Ф. Петрарка. Письма (Спб.: Наука, 2004). Укажем также переводы с испанского: Ф. Гарсия Лорка. Колыбельные песни (Избранные произведения в двух томах, т. 1. М.: Художественная литература, 1976), Х. Ортега-и-Гассет. Тема нашего времени (Самосознание европейской культуры XX века. М.: изд-во политической литературы, 1991). Назовем также, для полноты представления, перевод работы лауреата Нобелевской премии В. Гейзенберга «Часть и целое» (В. Гейзенберг. Физика и философия. Часть и целое. М.: Наука, 1989).
10 Дело Хайдеггера // М. Хайдеггер. Время и бытие…, с. 14.
11 См.: Ж. Деррида. Позиции…, с. 22.
12 См.: В. Айрапетян. Толкуя слово. М.: Языки славянской культуры, 2001, сс. 35-68. См. также: Вардан Айрапетян. Герменевтические подступы к русскому слову // Слово и событие…
13 О. Седакова. На очной ставке с собой и миром // Русский журнал 18.12.2004.
14 Лев Толстой, Дневник, запись 4 июля 1851. Здесь и далее — ссылки на курс «Дневники Толстого».
15 В. Розанов. О понимании. М.: Танаис, 1996, с. 639. «Когда я понимаю, я не имею отношения ни к людям, ни к жизни их; я стою перед одною моею природою и перед Творцом моим, и моя воля лежит в воле Его. В это время Его одного знаю и Ему одному повинуюсь; и все, что становится между мною и между Творцом моим, восстает против меня и против Творца моего.»
16 В.В. Бибихин. Философия и религия // Вопросы философии 1992 № 7, с. 38.
17 Законы IV 709b.
КИФА № 12(38) декабрь 2005

Author: Mark Pharoah | Mind.Phronesis@Live.Com | September 5th, 2014
infographic hierarchical construct theory
Mind Phronesis – The Hierarchical Construct Theory HCT

Super High definition 7Mb version of HCT infographic
“Why does consciousness exist” is an infographic of The Hierarchical Construct Theory of consciousness (HCT). It details 4 categories, each with its uniquely specific and characteristic representational, Intentional, and informational features (see below). A complexity cycle illustrates that evolution of form takes place within each category. Ultimately, increasing complexity leads coincidentally to an emergent transition; a transition that defines the subsequent category in the hierarchical sequence. This emergent transition is transcendental, meaning, that it leads to unique representational, Intentional, and informational characteristics and features. Thus with each transcendent emergence, one has a new hierarchical level of representation, Intentionality, and informed construct forms. Whilst the hierarchical layers relate to and are reliant on the stability of the hierarchy, the dynamic processes operate on different levels of interactivity.

What follows is a brief expose of how HCT relates to the philosophy of Intentionality and representation (specifically in regard the contributions of John Searle, Daniel Dennett, and Michael Tye) and information (with regard to the Jackson’s Mary Knowledge Argument). Alternatively, read the detailed 10k word exposition of HCT, ‘On the Emergence and Evolution of Consciousness‘

HCT’s take on Intentionality and Representation

In philosophy, the term ‘Intentionality’ is typically used in regard the feature of human mentality to be about, to represent, or to stand for things, and is often directed at mental states such as believing, desiring, experiencing, feeling, hoping, intending, knowing, perceiving, and remembering.

John Searle’s view (‘Intentionality‘, 1983), is that there is a nonreductive “Network” of Intentional mental states that are reliant on a nonrepresentational and nonintentional “Background” of skills, assumptions, presuppositions, practices, and habits (see my illustration below). Translating this terminology into the HCT model (see infographic above) one can say that the “Network” are features pertaining to the #4 construct and the “Background” might be construed as features pertaining to constructs #1, #2, and #3. Searle’s idea of Intentionality is that it is constituted by the #4 construct of human conceptual facilities and that it cannot be reduced to more primitive features of nature.
Searle intentionality Network Background illustration

Notably, despite his formal nonreductive stance and rigid interpretation of representation, Searle does appear to make a significant concession in a footnote on p. 141 of his book,

“I am discussing human Intentional states such as perception, beliefs, desires, and intentions. Perhaps there might be more biologically primitive Intentional states which do not require a Network, or perhaps not even a Background.” (‘Intentionality’, 1983)

In terms of HCT, these two sentences are the most significant in Searle’s book in its admission of vulnerability to a hierarchical theory. Some form of hierarchy is suggested by many writers. In comparing his stance with Searle, Michael Tye (1995 – Ten problems of Consciousness) states explicitly (p. 131) that he breaks away from the philosophically orthodox position on Intentionality and representation. In his view, the features of constructs #2, #3 and #4 from Hierarchical Construct Theory are representational (labelled in my illustration of his so called “PANIC” theory below as 1, 2, and 3 – sorry for the confusion), however, his thesis does not tye them together in a unified theory in the way HCT does and it does not extend outside mentality further to account for the representational nature of HCT’s #1 forms. (For further analysis, see my critique of Michael Tye’s, representational theory of the phenomenal mind)

Michael Tye — PANIC Representational Theory of Mind
The PANIC Theory
Dennett reacts against the view that humans are privileged in having mentality with special characteristics and features, which cannot be either explained, replicated artificially, or extrapolated to less sophisticated organisms or non-mental processes. Consequently, he advocates that Intentionality is, to all intents and purposes, an illusion – merely by degree – of complex function. From this position, an artefact that responds to the environment such as a thermostat (responding to temperature) differs from the brain exclusively in virtue of its limited degree of representational complexity.
Intentionality Intensity Gradient
However, Dennett’s stance on Intentionality fails to identify distinction in the constitution of complex constructs (c.f. my analysis of Dennett’s stance on Intentionality). With Dennett’s stance, one arrives at the position of believing that only functional complexity is relevant in the creation of characteristics that might assume the features of Intentionality. I argue that complexity or processing sophistication in itself, does not provide the necessary explanatory details, although I would concede that complex function can potentially mimic the features of intrinsic Intentionality, representation, and information.

Despite their polar opposition, Searle and Dennett agree about the following: some kind of process, some kind of neural mechanism instituted by the brain, creates the phenomenon of consciousness (Searle: “On my view mental phenomena are biologically based: they are both caused by the operations of the brain and realized in the structure of the brain. Intentionality p.ix) What HCT explains is that it is not just cognitive mechanism that is responsible for consciousness (the clue is in the fact that cognitive mechanism is itself dependent on neurone function which is an evolved biochemical mechanism). Rather, consciousness exists because of the evolution of several transcendent layers of hierarchically related complexities working in tandem, namely, interacting matter, innately acquired qualitatively relevant physiologies, realtime cognitive assimilation, evaluation, and prioritisation capabilities, and complex principles of association that generate the first person phenomenally rich, moving landscape of experience that us humans interpret as our conscious identity.

The impact of HCT on the The knowledge argument

Frank Jackson’s argument against physicalism (1986, ‘What Mary didn’t know‘) has the same issue as Searle’s stance on Intentionality but does so in relation to the notion of ‘Knowledge’. Jackson’s approach is indicative of the view that physicalism is encapsulated by only the #4 construct features of conceptualised interpretation.

Jackson knowledge argument illustration

The Mary Argument goes as follows. Mary is a neurophysiologist who has been deprived of seeing colour her entire life. However, she has learned all possible facts that can be learnt about physics, chemistry, neurophysiology and the physics of colour, colour vision, the brain and how it works with regard to colour etc. In spite of this exhaustive and complete ‘knowledge’ of physical facts, she does not know all there is to know, for when she is taken from her drab colourless existence into the real world, she ‘experiences’ colour for the first time and in doing so learns something new about colour: she learns what it is like to experience the phenomenal character of colours. Jackson infers that this additional experiential quality is non-physical information and thereby concludes that not all information is physical. Accordingly, physicalism is false.

All the knowledge that Mary acquired in her drab world by reading books and studying is conceptually represented knowledge about physical reality: all languages, including mathematics, use symbolised conceptual representation to confer conceptual interpretations about physical reality. In Jackson’s words; Mary “knows all physical facts” (p. 291) [italics added].

Jackson does not consider the possibility that there are other types of informed construct, or one might say, he does not recognise that there are other classes or categories of knowledge that are not conceptual in the way they are constructed. (see section below on Rovelli and his relational quantum mechanics) These other classes, in not being conceptual, cannot be analysed, expressed, or explored directly through concepts; they are ineffable (c.f. Carruthers, 2000 – ‘Phenomenal Consciousness‘). Languages, which are the vehicle for the expression of conceptual constructs, can only draw descriptive analogies to convey equivalent interpretations about phenomenal consciousness. Conceptualising is impotent at relating directly to these other types of informational construction because concepts do not invoke phenomenally realised experiential understanding: there is a transcendent gulf between one form of knowledge-type construct and the next in virtue of the different dynamic mechanisms that give rise to them. In essence, Jackson’s error is in assuming that knowledge is only a feature of the category #4 mental conceptual process.

HCT explains exactingly, that there are different types of knowledge whose constructs are informed in virtue of their particular and specific dynamic relation to environmental interaction. For example, the capacity to experience colour, as a qualitative phenomenon, is derived from a knowledge that is in part physiological in construction. Biochemical physiologies are environmentally informed because they are responsive to environmental pressures having been acquired over generations due to their survival relevancy: colours and their object profiles have realtime qualitative and survival relevancy. Thus, such biochemical complexities are representational of the qualitative relevancy of environment and in being so are informed about qualitative aspects of environmental conditions. Importantly, in relation to the knowledge argument, innate biochemical biomechanical knowledge is transcendentally removed from the kind of cognitive mechanisms that facilitate realtime assimilative and evaluative processes, and conceptual thought.

When one understands the hierarchy of constructs – why they evolve and emerge – one comes to realise how phenomenal experience is physical and can be explained by physical principles and yet cannot itself be invoked by conceptual interpretations of reality and expressed directly with physical facts (facts being, conceptual representations of physical relations). Physicalism is not shown as false. Rather, conceptual knowledge can be recognised as just one type of representation – an interpretative translation if you will – of interactive reality with which humans make sense (conceptual sense) of the world. Other formats of representation possess alternative types of informational constructs, or alternatively, different types of knowledge that make a different kind of sense (qualitatively relevant sense) of the world.

Information, Rovelli’s RQM and its impact on Philosophy

As I argue consistently in various articles on this website, for anything to be responsive to its environmental conditions is for it to have some mode of relating to its environment. In this way, there must be some aspect to its dynamic construction that can be deemed representational and there must be some aspect to its dynamic construction that is informed by virtue of its differing responses to alternative environmental conditions. Consequently, HCT is consistent with the relational quantum mechanics interpretation proposed by Carlo Rovelli (1996 – “relational quantum mechanics”) – see also Mauro Dorato (Rovelli’s relational quantum mechanics, monism and quantum becoming). Bas van Fraassen (2010 – Rovelli’s World) writes the following:

“Rovelli takes it that any system can in principle have information about any other, due to a previous interaction, for he equates the having of information in its physical sense with a correlation that has been effected by such an interaction:” p.4
“Rovelli describes not the world, but the general form of information that one system can have about another – namely as the assignment of states relative to a given system on the basis of information available to that system:

there is no implication of possible specific information about what there is which is independent of any point of view, but there can be knowledge of the form that any such information, relative to a particular vantage point, must take.
So we have here a transcendental point of view. Rovelli offers us this knowledge of the general form, the conditions of possibility. We must take very seriously the fact that as he sees it, quantum mechanics is not a theory about physical states, but about (‘about’?) information. The principles he sees at the basis of quantum mechanics are principles constraining the general form that such information can take, not to be assimilated to classical evolution-of-physical-state laws.” p.9 – Bas van Fraassen (2010)

A brief appraisal of HCT

i) Consider atomic elements/compounds, replicating organisms, animal consciousness, and human awareness, each as examples of distinctive types of construct.
ii) A construct can be defined as a coherent whole that is conditionally constituted by non-aggregate parts that are continually interacting dynamically.
iii) A construct is identified as a coherent whole merely by virtue of its temporal stability.
iv) Constructs that are not stable within any given environment tend to dissipate, whilst those that are stable tend to predominate.
v) Thus, constructs that are stable tend toward temporal longevity necessarily proliferating at the expense of those that do not.
vi) Consequently, one might say that “Mother Nature” is, by default, in the business of the proliferation of coherent constructs through the maintenance and enhancement of temporal stabilities (c.f. Jerry Fodor – Against Darwinism).
vii) Indeed, for whatever reason, Newton’s Laws of Motion are fundamentally concerned with this characterisation of stability acquisition and maintenance: all colliding bodies negotiate a compromise toward a stable equilibrium state. (However, it is a vexing question as to how bodies ‘know’ how to negotiate equitably, for example, in regard their relative masses)
viii) Environmental interaction tends to lead to variety of construct forms due to the reconstitution of stability following the destabilising effects of interaction.

A. I argue, that the Intentionality of all types of constructs, can be broken down to the seeking toward the maintenance of dynamic stability – which, for an aware human, amounts to maintaining stable dynamic conceptual interpretations regarding the phenomenon of qualitative conscious experience; for a conscious animal, amounts to maintaining stable realtime assimilative, evaluative, and prioritising understandings with regard the qualitative relevancy of experience; whilst for a replicating organism, amounts to maintaining stable and therefore qualitatively relevant physiological adaptations.
B. I also argue that the various types of construct are all hierarchically related, in so far as their structural forms evolve in complexity, and that this evolution of complexity of form, ultimately leads to the transcendent emergence of the subsequent hierarchical construct-type.
C. In some respects, one might say that Hierarchical Construct Theory (HCT) reductively explains emergence. HCT achieves this by showing how each type of construct, firstly, obeys Newtonian principles, and secondly, relates hierarchically.
D. Finally, HCT explains that any given structure pertaining to any particular construct type, is informed about its environment and that this informedness constitutes a distinctive type of representation about its environment. HCT explains why causal mechanics create the particular types of complexities that realise particular types of features and characteristics in the natural order of things i.e., in the nature order of physical interaction. HCT reductively explains the physics of evolution and of the transcendent emergence of novel kinds of constructs in a way that closely correlates with our understanding of evolution. Through the extrapolation of the hierarchical model, phenomenal consciousness is explained, although I am willing to accept David Chalmers proposal that there may be more to reality than the four fundamental forces of nature and that there is no reason to concluded from HCT that a fundamental psychophysical entity did not come into existence with, one might suggest, early hominids 13.7 billion years following the Big Bang. After all, it is worth noting that according to HCT extrapolations, a transcendent construct, #5, is yet to emerge from human consciousness.
E. Finally, there is one more point worth emphasising. An advocate of HCT may or may not be a dualist. HCT does not address this issue at all for it leaves a certain puzzle entirely untouched. This puzzle I express with the following:

The first time you looked at yourself in a mirror was a unique event in the 13.7 billion year history and the 100 trillion year future of the universe. It was unique, not in so far as it was some individual looking at themselves in a manner that can be characterised by the phrase, the ‘first-person perspective’. Rather, it was definitively and personally “you” – “You” had never done it before. How is it possible to provide a physicalist explanation of such a profound and uniquely individual self-identity-event?

Зачем жил ГП
Сергейцев Т. (Латвия)

I
Перед современным человеком стоит вопрос — относится ли он серьезно хоть к чему-нибудь. Или — говоря иначе — выражает ли его жизнь что-то, есть ли у нее содержание. Человек вызван и призван. Но знает ли он об этом? И если да, знает ли, к чему призван?
Этот вопрос при кажущемся тождестве с вопросом о смысле жизни не имеет с последним ничего общего. Что, в принципе, ясно уже из самого различения смысла и содержания — но дело тут не только в понятиях, не только в логике. Смысл жизни якобы ищется самим человеком. Якобы он сам должен наделить жизнь — и не вообще, а только свою, собственную, этим самым смыслом. Но принадлежит ли жизнь человеку?
Даже весь человеческий род — лишь элемент жизни. Если уж наделять смыслом, то именно жизнь, жизнь в целом, всю жизнь, а не «мою». Но жизнь разумна —доказательством тому, как минимум, человек. Но тогда, может быть, наделение жизни смыслом — дело самой жизни, а не мое? Тупик тут очевиден.
За то, что мы в нем находимся, надо сказать спасибо многим, в том числе Канту. Гуманизмом (либерализмом) подняты были на щит тезисы о том, что человек не может быть средством, что он должен быть целью, а также о том, что «нравственный закон» находится «внутри нас». Почему «внутри»? Потому что «снаружи» государство и власть — а с ними лучше не сталкиваться? И где это — «внутри»? В теле? В мозгу? Что значит, что человек становится целью? Как минимум — то, что он становится предметом новой, «гуманитарной» власти, о которой много писал Фуко, но немцам и до него все было ясно.
Ведь человек как цель чего-то иного — предмет для преобразования. А возможно ли оно? Ведь если нет — то цель такого «преобразования» в действительности цель самого жестокого насилия, которого не знал Древний Рим. Это хорошо выразил Антуан Арто. Институты этого насилия сегодня — не только всевозможная «психология», но вообще весь корпус социально-гуманитарных, «антропных» техник. Человек же, являющийся целью для самого себя, всего лишь эгоист, потребитель и мерзавец, воспетый Айн Рэнд, пусть даже и гениальный. Но ему тоже придется сдохнуть, несмотря на стволовые клетки, расшифровку генома и прочее. Впрочем, этот самодостаточный индивид смерти как раз и не признает — через идею неограниченного технического продления конкретно своей «жизни». Жизнь ли это?
Отказ человеку в праве быть средством лишает его судьбы. Ведь судьба снимает противопоставление цели и средства. Предназначение, призвание, т.е. судьба — она и то, и другое. Нет судьбы — нет человека. И не только — нет тогда и богов.
Человек есть знак. Его жизнь — слово. Его назначение — обозначать, выражать нечто. И тогда есть то, к чему он относится серьезно.

II
Георгий Петрович Щедровицкий (23.02.1929 — 03.02.1994) — ученик и последователь А. Зиновьева, первого русского пост-марксиста, сам русский пост-марксист, философ, создатель течения в русской философской и научной мысли, известного как «системо-мыследеятельностная методология», претендующего на то, чтобы сменить эти самые философию и науку. Известен в кругах дискуссии как ГП. Это его имя как живого. Так будем его называть и мы.
ГП считал, что он должен выразить проблему современности. Под современностью мы понимаем Новое Время, время науки, время декартовского субъекта, проникшего к сегодняшнему дню далеко за пределы философских башен из слоновой кости и лабораторий, во все области общественной и частной жизни, во все страны планеты. К этому субъекту мы еще вернемся. То, что Шпенглер называл «закатом (Европы)», а сейчас политкорректно именуется «кризисом», во что вовлечен практически каждый индивид (человек) — либо отдающийся этому «кризису» со всей страстью саморазрушения, либо пытающийся противостоять ему — ГП назвал «проблемой». Т.е. ситуацией, не имеющей решения — в отличие от «задачи». Его постулат состоял в том, что именно эта ситуация является основанием для мышления. Человек обязан мыслить именно потому, что решения нет. И мыслить должен каждый.
При этом ГП не уставал иронично повторять слова Ульдалля о том, что мышление встречается так же редко, как и танцы лошадей, ему так же сложно научить и научиться, и нужно оно людям приблизительно в той же степени. Помимо бытового или социального контекста эта его присказка указывала на существенное обстоятельство нашей современной европейской ситуации. Мы во всем полагаемся на науку. Энтузиазм, с которым Зиновьев и ГП приступили к своей судьбе, был первоначально вызван сугубо научным интересом: речь шла о том, чтобы создать науку о мышлении. Для Зиновьева эта установка осталась в рамках традиции — этой наукой для него осталась логика, а позже — социология. ГП же оказался в рефлексии — установка на науку о мышлении при последовательном осуществлении привела его на первом этапе к пункту «необходимости» — мышлению о науке. На это ушли годы. Здесь не место систематически излагать полученные выводы, но главный вывод ГП не уставал повторять до конца жизни — наука не мыслит. К этому же выводу — пусть и другим путем — пришел Хайдеггер, произносивший его как крамолу. ГП начал, таким образом, как еретик научной веры.
Воспользуемся анализом Хайдеггера, чтобы обозначить ситуацию. Основной постулат науки (Нового Времени и всей его идеологии) утвержден Декартом. Он заключается в метафизическом полагании субъекта. Существует только субъект, все остальное — как данные ему предметы. Объективное — только способ существования предметного (предметов), отсчитываемый от субъекта. Субъект существует благодаря очевидности самого себя себе. Ему нет нужды себя полагать, а значит — и усомневать. Субъект усомневает все помимо себя. Субстанцией своего существования как самоочевидности субъекта является когитация, мышление. Мышление, таким образом, предметом стать не может. Мышление вообще — «в» субъекте. Субъект занял в метафизике место Бога, которое не могли занять никакие метафизические построения греков. Так свершилась Революция — и социальная в том числе. Человек теперь должен стать субъектом. Или просто объявить себя им. ГП часто повторял, что человек существовал в средние века, но в Новое Время был разрушен. Это не значит, что быть человеком невозможно. Но придется постараться… Не каждый становится человеком.

III

ГП не уставал повторять тезис Маркса из «Тезисов о Фейербахе» о том, что философы лишь объясняли мир, дело же заключается в том, чтобы изменить его. Он применял его к себе. Что это было для ГП? Ясно, что не социальная революция — она в СССР зашла дальше, чем где-либо. Думаю, тут важен «мир» как мыслительная, философская категория. Наука — т.е. субъект — никакого «мира» не имеет: мир для нее попросту не существует. Все предметы — это не части целого, из них ничего нельзя сложить, кроме «картины мира» — ничего существующего самого по себе. Предметы все связаны с субъектом и только через него. Восстановить мир, его существование — значит преодолеть науку, значит преодолеть метафизику субъекта.
Жизнь ГП стала утверждением новой метафизики. Тут нет ничего специального — это обязательное требование для того, кто взялся за подобное дело. Метафизика, ее рождение и развитие должны стать содержанием жизни, делом. Иначе никакой метафизики не получится.
Маркс обозначил «негативную» метафизическую область, созданную субъектом науки. Это труд. Область расходования жизненных сил человека, лишающая человека его сущности, а точнее — заранее ее лишенная. Метафизика труда как негативная метафизика — вклад Маркса в проблематизацию Нового Времени. То обстоятельство, что конкретный анализ Маркса проходил через экономическое, т.е. через промышленную революцию, через социальные эффекты науки, ставшей техникой (реализованной наукой), часто заслоняет суть его метафизической критики. Это следствие и того, что Маркс не создал новой метафизики, лишь намекал на нее в слове «деятельность». Поэтому ответ Маркса о решении «кризиса» — утопический, т.е. несуществующий. Раз человек объявил себя «Богом», но удалось социально приблизиться к этому статусу только немногим, то нужно, чтобы это смогли сделать все.
Утопия коммунизма — всего лишь экстраполированная в область равенства реальность капитализма. Просто плоды науки должны достаться всем. Как следствие опосредованного характера критики Марксом европейской метафизики социологическая специфика организованного наукой (техникой) социума у Маркса оказалась размыта общей социологией власти — которая была до, во время и будет и после господства науки. Маркс посчитал, что украденная у пролетариев сущность человека оказалась у буржуа. Но дело-то в том, что она также украдена и у последних, как и у первых — субъектом Декарта.
Невозможно вернуть человеку его сущность, не произведя деконструкцию и демонтаж субъекта, опираясь на новую метафизику. Если человеку вернется его сущность — то труд исчезнет. А что появится? Во что будет вовлечен человек? ГП считал, что это деятельность. Именно метафизику деятельности как пост-научную (и пост-марксистскую соответственно) создавал ГП.

IV

Человек не сам по себе. Не субъект. Хотя за собственную, «внутреннюю» историю Нового Времени субъективации было подвергнуто все, что возможно: социум — с появлением «класса», государство — с появлением «нации», индивид — с появлением целого букета «статусов» совершенно нечеловеческого свойства (ЛГБТ, люди, подключенные к машинам, потребители, зоо-гибриды, а в обозримом будущем — черт знает что еще). Все эти реализованные субъекты претендуют на человека. И возможно, кое-что худшее еще впереди.
Ветхий завет утверждает, что человек был сотворен (путем эволюции?) и направлен в мир (путем первородного греха?); а также — что он может и должен вернуться. Это пространство метафизического закрыто для субъекта его собственной самоочевидностью. Но проблематизация субъекта возможна уже начиная с того, что человек все-таки — в мире. Таков его текущий статус. Существование человека вне мира — не сфера философии (о науке и речи нет, хотя именно для нее — он вне мира по определению), а сфера веры и теологии — насколько последняя вообще возможна. Но вот вспомнить о мире (а заодно — о своем назначении в нем) человек и может, и должен с помощью возрождения философии. Правда, эта философия должна быть в состоянии произвести декомпозицию и демонтаж науки, не просто отвергнуть, а преодолеть последнюю, «включить в себя», объяснить и заново применить. Примерно так, как эйнштейновские принципы относительности включают в себя галилеевские.
Деконструкция и демонтаж науки — практически программа проблематизации субъекта. Сделать это может только принципиально новая философия. ГП назвал ее методологией.

V
Формула методологии была, в конечном счете, выведена ГП как мышление о мышлении о мире. В науке мышление отождествляется с методом и как таковое некритично.
Критикуется лишь предметное знание. Это вовсе не значит, что в науке правят факты. ГП очень часто цитировал Галилея — если факты противоречат моим теориям, то тем хуже для фактов. В 60-е годы прошлого века «методологи науки» — Имре Лакатос, Томас Кун, Карл Поппер — уже показали, соответственно, что за каждым доказательством следует опровержение, что любая научная теория имеет ядро веры — парадигму, что научно только опровергаемое утверждение, а оно всегда будет рано или поздно опровергнуто. Итак, наука не имеет дела с истиной — и отношения к ней. Это, собственно, значит, что наука не мыслит. Она лишь строит предметные знания. Субъект знает свой предмет.
Наука — это произвол метода. Упаковав метафизику в субъект, наука освободилась от нее и сделала метод своим основным полем. Но наука не ограничивает метод, метод — свобода субъекта. Важны лишь результаты, появление предмета. Методологию ГП строит как дисциплину (ума, жизни), подвергающую метод критике, сомнению, проблематизации и специальной работе с ним, сохраняющую значение метода и в рамках результата. Для этого метод рассматривается как форма мышления, а само мышление — как тонкое (в смысле материи) знаковое воспроизводство деятельности, как имитация деятельности, как ее воспроизводство. В конечном счете, мышление как судьба человека, как то, во что он осознанно вовлечен, конструируется в виде системы основных интеллектуальных функций — понимания, рефлексии, мысли-коммуникации, мысле-действования и чистого мышления в операциях со знаками. ГП потребовал поставить целью новой философии — методологии мышления — синтез знаний. Это требование есть требование восстановления онтологии как рабочей метафизики, как мира, которому дан человек. Знания, привязанные к предметам, т.е. связанные через субъект, для синтеза непригодны. Отсюда требование распредмечивания, выхода за пределы сущего (вещей, предметов) к существованию, бытию. Это требование выдвинул и Хайдеггер. Методология должна сменить тип знаний на деятельностный.
Наука (субъект) знает лишь предметы. Мира для нее (него) нет. Но жизнь человека, его экзистенция (специфическое, человеческое существование) невозможна вне мира и без него. Поэтому наука (субъект) вынуждены выдумывать суррогат мира, его «картину», без самого мира в наличии, в действительности. Это и есть идеология — то, против чего ополчается Поппер, но без чего наука (и субъект) не могли бы защитить своего доминирующего социального положения, своей узурпированной власти.
Наука родилась в лоне веры. Чтобы занять место Бога, надобно для начала вообще знать, что Бог существует. При всех гениальных догадках греков этого иудейского, а позже — и мусульманского, арабского — знания у них не было. Как не было и христианского знания о воле Бога пойти человеку навстречу, говорить с ним и открываться ему. Поэтому науки у греков не было. Но наука покинула свое лоно, как, впрочем, и оно отвергло ее — благодаря усилиям идеологов с обеих сторон. Идеология доминирующего положения науки в социуме, захвата ею власти известна как Просвещение. За изгнание науки из пространства веры ответственна католическая идеология, средство утверждения христианской веры как власти. В то время как наука имеет в пространстве веры собственную функцию — истребление суеверий. Именно так ее позиционирует православие. Простой отказ от науки не имеет смысла. Наука, субъективность — одна из возможностей уподобления образу божьему. Но нужно разобраться в том, чего наука (техника, субъект) не может (не могут) в принципе, причем, как любил говорить Маркс, в сугубо посюстороннем смысле. На эту работу ГП потратил свою жизнь.

VI
Социально ГП не был диссидентом, это значило бы для него осознанно деградировать, идти вспять историческому процессу. Культурно ГП был против системы. Он повторял, что не может быть единомыслия — только едино-немыслие. Он считал, что система нуждается в развитии и без такового не выживет. История показала, что он был прав.
ГП был могильщиком научной идеологии (не науки), утопических построений коммунизма, но не был репрессирован коммунистической церковью, был лишь отлучен от нее и лишен «сана» (членства в КПСС). Что закономерно — там разобрались, к чему он клонит. Но он никогда не стал бы свергать власть и разрушать государство или саму коммунистическую церковь. Это — варварство и вандализм. Поэтому ему дали работать — самому по себе, вне кафедры и университета, с теми, кто захочет заниматься методологией на тех же условиях, что и он. ГП — как и Хайдеггер — осознавал, что его программа в культурной части требует периода 300-500 лет, но для ГП это совсем не большой и совсем не подавляющий срок. Vita brevis, ars longa. Наверное, чтобы преодолеть Просвещение, нужно время, сопоставимое с его утверждением. На этот счет у ГП был принцип, достойный самых впечатляющих церковных образцов: заняв позицию, двигайся сколько сможешь. Тем самым ты, возможно, утвердишь свою противоположность, которая окажется истиной. Это единственный путь для человека.
ГП делал доклады, длящиеся десять-двадцать часов. У него могла пойти носом кровь. Но он не останавливался — просто подставлял стакан, который постепенно наполнялся до краев (об этом рассказывал мне П. Щедровицкий как о моменте, который его травмировал как сына). ГП же говорил, что такие усилия трудны только в первые два-три года. А остальные пятьдесят лет — привыкаешь.
Но у ГП была и социальная программа. Труд, согласно ей, действительно необходимо заменить деятельностью. Он создал в общих чертах и даже значимых деталях проект такой замены и способы его реализации — схемы и принципы деятельности, в том числе организационно-управленческой и педагогической. В реализации этого проекта ГП видел будущее государственного капитализма СССР. Он любил говорить — ну эксплуатируйте уже нас наконец-то! Дайте нам реализовать наше главное право — работать! Социальная (проектная) программа ГП больше известна как «организационно-деятельностные игры». Она стартовала в 1979 году с весьма замечательной с точки зрения сегодняшнего «рынка» темы («Разработка ассортимента товаров народного потребления для Уральского региона»), коснулась практически всей тематики экономики, образования и науки в прикладных приложениях, фактически предсказала Чернобыль и угасла вместе с распадом СССР. Осенью 1993 года, после расстрела парламента, стало окончательно ясно, что не только государство уменьшилось, но и окончательно нами отвергнут всякий мыслительный, немецкий путь развития, всякая культурная и цивилизационная претензия, что будет выкорчевана всякая школа мысли вообще, что нас накрыла волна самой примитивной идеологии деградации, изготовленной в США, что месть Нового Света Старому целиком достанется нам. К концу зимы 1994-го ГП не стало. Есть два страха смерти. Первый — перед посмертием, т.е. собственно страх божий. Второй — перед непродолжением, неисполненностью, несостоятельностью жизни. О первом — в отношении ГП — судить не нам. Что же до второго — если жизнь ГП и не исполнилась, то ее неисполненность совпала с неисполненностью нашей истории. Но это значит, что у нас есть шанс на продолжение. ГП же историей жил, ему это удалось.
Вообще, чтобы понять ГП, нужно помнить о немецких культурных корнях нашей научной и философской (а также государственно-правовой) мысли. ГП и Зиновьев подхватили нашу русскую немецкую (именно так!) традицию, воспользовавшись «приоткрытой дверью» марксизма, вернув ему действительный статус философского движения — вместо чисто религиозного почитания в рамках светской веры. И сделали они это, двинувшись дальше, за пределы Маркса, что стремились сделать многие европейские философы XIX и XX века, но удалось это немногим, таким как Ницше и Хайдеггер. Но очень многие люди, вовлеченные в методологическое движение, в этом совсем не разобрались, примкнули к движению в поисках либо интеллектуального развлечения, либо индивидуальной выгоды, т.е. на сугубо неолиберальных, как теперь легко сказать, основаниях. Люди, которых ГП скорее всего мог бы назвать своими последними учениками, не приняли его наследия, не переняли школы. Они не повторили дело, начатое Зиновьевым, ГП, Мамардашвили и Грушиным. Коллективная мыследеятельность не стала делом «наследников», их жизнью. Их тоже было четверо — С. Попов, С. Наумов, Ю. Громыко и П. Щедровицкий. ГП сформулировал им свое философско-методологическое «завещание» осенью 1986 года, на организационно-деятельностной игре в Красноярске. «Перестройка» шла полным ходом, и, возможно, ГП уже было ясно, что он не успеет за бешеными темпами разрушения государства со своей социальной программой, предполагавшей существование страны в периоде хотя бы еще двадцати-тридцати лет (похож этим на Столыпина). Речь в «завещании» шла о создании прикладных методологических служб, главным условием которого, рамкой было восстановление и реконструкция «большой» истории и своего места в ней. Ключом к этому был принцип, введенный ГП в самом начале его пути — всегда реконструировать «малую» историю — историю своего мышления. У бенефициаров этого его траста, «наследников», дело ограничилось несколькими дискуссиями. Возникла, в частности, тема «жизнедеятельности». С. Наумов, увлекшись своими экстрасенсорными способностями и экспериментами с животными, вскоре эмигрировал в Индию, где впоследствии и умер (хотя, как теперь представляется, тему жизнедеятельности логичнее было бы раскрывать через анализ экономики и хозяйства). Ю. Громыко занялся получением ученой степени и ушел параллельно в православную идеологию (есть и такая). Дуэт-тандем С. Попова (он был ведущим в тандеме) и П. Щедровицкого продержался до 1989-го, породив ряд интересных и сегодня прикладных эпизодов, после чего распался — по инициативе С. Попова. Но уже в 1986–1989 годах в совместных работах С. Попова и П. Щедровицкого была нерефлексивно заимствована либеральная идеология, не имеющая ничего общего с линией развития немецкой школы, заданной ГП. После разрыва 1989 года С. Попов и П. Щедровицкий взяли курс на использование методологического движения для создания своих малых частных предприятий. Любопытным элементом их дизайна стало, в конечном счете, требование личной преданности сотрудников и немыслимость какого-либо партнерства. Впоследствии Ю. Громыко верно подметил, что методологи проиграли перестройку экономистам.

VII
ГП учредил мыслительный способ и образ жизни. Но он не требовал ему следовать и не изъяснял его как таковой. Этим он был бесконечно далек от желания создать фактическую религиозную организацию. Участники организованной им дискуссии — Московского методологического кружка — следовали за ним по собственному выбору. Уставая — уходили. Но позже некоторые пожелали и учить. Вот тут уже речь пошла о личной преданности, разделении «мы и весь остальной мир», а также о том, что с учителем нужно существенно делиться доходами. Что, по А. Дворкину, есть признаки тоталитарной секты. Все это не имеет к ГП никакого отношения. ГП принципиально не обсуждал свой этос. Он вообще запрещал обсуждать тематику этики и нравственности, справедливо полагая, что ее рефлексивное забалтывание в современном мире есть обоснование безнравственности, неэтичности и аморальности. Он требовал осуществлять свою установку, под которой подразумевал установку на мышление. Не имеющий метафизики, не стремящийся к ней — не может быть и нравственным, не может быть человеком. А ведь именно метафизика проблематизирована Новым Временем. Самыми страшными ругательствами для ГП были — «натурализм» и его «высшая» форма — «психологизм», придание своим (и чужим) эмоциям и желаниям статуса существования без идеализации и проблематизации. ГП считал, что человек и может, и должен сам определить, к чему он относится серьезнее, чем к своей жизни. Он называл это самоопределением. Это и есть способ жизни в условиях проблемы и проблематизации. Так он и прошел свою жизнь. Этому можно было учиться — как тому, чему мы можем научиться только у другого человека. В конечном счете заразительны не знания, не понятия, а порыв и пафос. Мы не слышали голоса Маркса, этого язвительного еврея, протащившего в немецкую мысль английскую идейную контрабанду, знаем только его печатное слово. Но голос ГП можно услышать и сейчас. Он впечатляет. ГП не стремился иметь учеников. Он очень часто повторял, что нужно жить и жизнь давать другим, а мертвые пусть хоронят своих мертвецов (именно так). Тех, кто уж очень сильно докучал ему вопросами о человеке — за пределами рабочих концепций его «Педагогики и логики», а, так сказать, в конфессиональном контексте — он всегда отсылал к «Феномену человека» Тейяра де Шардена, единственной в своем роде, как он говорил, книге. Мне кажется, он больше хотел бы стоять не после Маркса, а после де Шардена.
Собственную жизнь ГП прокомментировал в интервью длиной в книгу, которую нельзя не порекомендовать всем, кто хотел бы понять не только ГП, но и вообще нашу сегодняшнюю ситуацию — и русскую, и вообще европейскую. Эта книга называется «Я всегда был идеалистом». А. Зиновьев, а вслед за ним и ГП, сохранили в России немецкую школу мысли, которая после Второй мировой войны была разгромлена и в самой Германии, и в ее культурных провинциях, заменена на американские вторичные и третичные производные. К нам же американизация пришла только в 1990-х, уже в сильно ослабленном и карикатурном виде. Эта школа русских пост-марксистов — наше достояние и исторический ресурс. Возможно — наш шанс, — вместе с нашим характером, что предсказывал еще Шпенглер.
По дороге из Протвино в Москву ГП спросил меня — кем я в принципе хочу стать. Я ответил — инженером. Он сказал: тогда методология — это то, что Вам нужно. Так и вышло. Правда, инженерия оказалась много шире ловли нейтрино, чем я тогда занимался в составе многотысячного коллектива Института физики высоких энергий. Сейчас для меня в нее включена и политика. Получилось, что я сделал то же, что и ГП — перешел «с физфака на философский». ГП не был тут образцом — к этому я пришел сам. Но таким образом я его понимаю. У меня переход занял гораздо больше времени, чем у него. Возможно потому, что моя юность проходила в куда более комфортных условиях позднего СССР, чем его — послевоенная. Но не все, что происходит медленно — плохо. ГП часто говорил, что читать больше одной страницы философского текста в день — это онанизм.
Был ли ГП платоником, раз он сам себя считал в конечном счете идеалистом? Александр Гербертович Раппопорт, участник круга методологических дискуссий, организованных ГП, автор фундаментальной методологической работы «Проектирование без прототипов», делясь со мной замыслом своей книги о ГП (не знаю, написана ли она), выдвигал гипотезу, что ГП — метафизик деятельности — это Гераклит нашего времени. Хайдеггер, в поисках выхода за пределы метафизики Нового Времени, метафизики субъекта (в высшей ее точке — сверх-человека, сверх-власти) обращался к анализу и пониманию досократиков, Парменида и Гераклита. Мне это направление понимания ГП кажется более адекватным, чем встречающееся сравнение его с Сократом, которое представляется мне поверхностным. Драму европейской мысли Хайдеггер понимает в том числе как противопоставление философов и поэтов, осуществленное Платоном, его последствия. Платон детально прописал репрессии против поэтов (и поэзии) в «Государстве». Первым философом такого типа стал Аристотель. Мне кажется, в рамках этой драмы важное место занимает и жизнь ГП.
Здесь я покидаю начатую тему, посвящая жизни ГП, ее содержанию следующие мои слова.

VIII
Диалог поэтов с Платоном
Сорвав хитон и соскочив с котурнов,
Я проору, перекрывая хор,
Что шоу шло лишь до тех пор недурно,
Пока в театр не затесался вор.
Жест есть каркас — каркас для тела чувства.
Игра — скелет истории людей.
И наши маски — это суть искусства,
Они обратны стороне идей.
Философы, вы, пасынки поэтов,
Нас отрицая, обрекли себя,
Вопросы зная, не узнать ответов,
Слова беспомощно, как бисер, теребя.
Жизнь не украсть. Властям не стоит верить.
Стиль есть единство знака и вещей.
И даже если вы способны все измерить,
Бессмертие ужасно, как Кащей.
Из слова хлещет жизнь. И мы вернем природе
Все то, что вы забрали у нее.
Мы рождены, чтоб создавать народы,
Вы — оставлять после себя жнивье.
Мы вас не отрицаем. Мы совместно
Пойдем на крест. И много тех крестов.
Но кто без нас замесит это тесто
И испечет основу всех основ?
Непримиримость гласных и согласных
Глупа. Но вместе им под силу речь.
Дать пальму первенства одним — опасно:
Концлагеря, санобработка, печь.
Над нами всеми есть великий повар.
И хлеб его имеет свой рецепт,
Известный всем. И нам не нужен сговор.
Мы умираем с маской на лице.
Гони философов из зрительного зала,
Хотят вещать — на сцену путь открыт.
Мы — лишь актеры. Но не театралы.
И принцип жизни нами не забыт.
Спектакль конечен. Есть последний выход.
И темнота кулис, исходное Ничто,
Всегда нас ждет. Мы к ней давно привыкли.
Все повторится. И опять пройдет.
Мы листья пальмы заменили вербой.
Враги ценней друзей. И мы станцуем вальс
Большой войны. И летчик Аненербэ
Оставит мне свой летный аусвайс.
Источник: http://www.existradi.ru/index.php?view=article&catid=99%3A-24-2014&id=1106%3A2014-09-12-14-42-46&format=pdf&option=com_content&Itemid=59