Архив 2013/09/19

Снимок экрана 2013-09-19 в 13.44.11OZAKI YUKIO biograpy

Man of Principle  Ozaki Yukio (1858-1954)

Ozaki’s life coincided with a century of transformation in Japan’ s history — of finding an identity as a nation state and of founding the basis of a democratic government.He was born six years after U.S. Commodore Perry sailed his «Black Ships» to Japan and put the world’s foot in its door, ten years before the collapse of its centuries-old feudalism and the birth of a new government under Emperor Meiji.Born November 20,1858 the eldest son of a loyalist,he was soon thrust into the mainstream of national reform and destined to play a part in his country’s history.

He was thirteen when he read with great excitement an open letter calling for the establishment of a popular parliament.Feudalism had been abolished,but only technically,and the fledgling government already bore the marks of anachronism.Popular participation in the national decision- making process was remote.Ozaki’s life was charted. It would be given to the cause of democracy, of popular rule.

Ozaki started his career as unteachable rebel at Keio Gijuku, the forerunner of KeioGijukuUniversity. Then, on the recommendation of Yukichi Fukuzawa, Keio’s founder, he worked as chief editor of Niigata Shimbun, provincial newspaper. While in Niigata he also helped organize the prefecture assembly. He was twenty, married, ambitious and eager to contest his ideas.

Two years later he was recalled to Tokyo to take up an appointment at the Bureau of Statistics. There he was instructed to «train himself in the affairs of state» and to «leave statistics alone». It was at about this time that he translated The Public Life of the Right Honourable the Earl of Beaconsfield, by Francis Hitchman, and Parliamentary Government in England, by Alphens Todd, which was used as a reference in the drafting of the Meiji Constitution.

In 1885 he was elected to the Tokyo Prefectural assembly and then in the first national election of 1890, to parliament. He retained his seat in the House over the next sixty-three years, having being returned for twenty-five consecutive terms (a world record). Even throughout the Second World War, he held his seat as an independent. With the exception of the two cabinet posts he occupied as Minister of Justice and Minister of Education, Ozaki remained in the back benches challenging all abuses of power, whether of the bureaucracy or the military.

He was a man of principle who pursued the cause of parliamentary democracy with relentless courage. He could be counted on to remain consistently faithful to his principles amid the early struggles to form and align the political parties, during the dark days of military dictatorship and throughout the post war period of reconciliation and reconstruction.

Ozaki learned early in life to set aside personal bitterness for a greater justice. When in 1887 he was named among six hundred activists expelled from the capital for three years «to preserve public order», Ozaki took the Opportunity to visit the United States and Great Britain. Just before reaching San Francisco his ship barely survived a storm which spared the lives of the passengers but swept overboard all their baggage. Also lost was Ozaki’ s leather-bound book in which he kept a record of names and events so as to render fair reward or revenge in the future as the case demanded. He accepted the incident as heaven sent. It freed him of private bitterness and indebtedness.

Ozaki was a prolific writer and speaker. His insight and conviction cut fearlessly through the hypocrisy of others. On one occasion, he was furious at the Prime Minister for abusing the Imperial throne for his personal advantage. He charged the Prime Minister directly with pretending to be a loyal servant while he was in fact «using the throne as a breastplate to hide behind and the Imperial Rescripts as a bullets to cut down his political opponents.» The government fell.

When Lord Mayor of Tokyo, an office he held concurrently with that of member of parliament (1903-12), Ozaki was instrumental in giving Japanese flowering cherry trees to the United States as a memorial of friendship. He had wished to express the appreciation of the Japanese people for America’ s role in assisting Japan in the war against Russia (1904-05), but the government of the time could not and would not publicly acknowledge this. Ozaki felt someone had to. When he learned that Mrs. Taft wished to plant Japanese cherry trees around the TidalBasin in Washington, D. C. he took the opportunity to present them.

Ozaki was often ahead of his time and ahead of his countrymen. His second wife, Yei Theodora, whose father, Baron Ozaki (no kin) had married the daughter of his professor while studying in Britain, had no small part in expanding the man’s vision.

Out of sympathy with a world that respected the powerful and despised the weak Yukio Ozaki consistently advocated moral leadership. He attacked the government in 1921 for allocating half the national revenue for armaments. Increasing Japan’s arms would only invite the adversary to do likewise. National security would be threatened, not assured.

Ozaki’ s views invited many threats to his life. Nevertheless, when his resolution calling for disarmament was defeated in the House he appealed to the people in person, crisscrossing the country and eliciting overwhelming public support. When a Naval Disarmament Conference was held that same year in Washington, the government, in spite of its earlier opposition, sent a delegation.

While dedicated to the principles of democracy, Ozaki’ s loyalty to the party took second place when it conflicted with his conscience. He would not accept a peerage. He would not have his political conscience compromised or his mouth sealed for ennoblement. Ozaki saw that there were no principles in Japan only mobs. He fought to raise men who would stand up for their convictions.

In the summer of 1931, Ozaki accepted an invitation from the Carnegie Endowment for International Peace to meet with other world leaders in America. While he was there, to his distress, Japan went into Manchuria. From America, he proceeded to Europe. Confrontation appeared inevitable and Ozaki’ s heart bled as he thought of the fate of his country and that of humanity.

Ozaki’ s essay «In Lieu of my Tombstone» warned his countrymen against military adventurism and urged them to choose the path of internationalism. Suspecting that his life might be endangered by his outspokenness, he wanted to share his vision with the nation.

In the years that followed, seeing that nationalism was being made obsolete, as feudalism had been, he called for a supranational structure to override the narrow national interests. Toward the end of his life, he was a zealous proponent of world federalism.

In 1950 Ozaki, accompanied by his daughter Yukika, went to the United States at the invitation of the American Council on Japan, an advisory group of prominent Americans interested in promoting a meaningful U.S. policy toward Japan. It included among its leaders William R. Castle and Joseph C. Grew, both former U.S. ambassadors to Japan who held important positions in the U.S. government. They were instrumental in having Ozaki Speak before both Houses of Congress, appear on TV programs and meet the American people to help ameliorate the then hostile feelings of Americans toward Japan and to lay the foundations for amicable relations between the two countries. Ozaki served as a bridge of understanding in those critical days after the war.

He died on October 6,1954,having been made an honorary member of the Diet and an honorary citizen of Tokyo the previous year.

On February 25,1960,the Ozaki Memorial Hall and Clock Tower, built in front of the Diet with donations from all over Japan and around the world to promote the vision of the man revered as the father of Japanese parliamentary democracy, were presented to the National Diet.

Brief Personal History of Yukio Ozaki

1858 Born November 20, in Kanagawa prefecture.
1874-76 Studied at Keio Gijuku under Yukichi Fukuzawa.
1879 Chief Editor of Niigata Shimbun.
1881 Appointment at the Bureau of Statistics.
1882 Started political career. Helped organize Kaishinto.
1885 Elected to Tokyo Prefectural Assembly.
1887 Expelled from Tokyo for 3 years. Visited U.S. and U.K., returned 1889.
1890 Elected to First Parliament as a member of the House of Representatives from Mie prefecture.
1898 Minister of Education in Okuma-Itagaki coalition government.
1903 Concurrently appointed Mayor of Tokyo.
1910 Attended Inter-Parliamentary Conference.
1912 Sent 3,000 cherry trees to WashingtonD.C.
1914-16 Minister of Justice in the Okuma cabinet.
1919 Visited Europe to see aftermath of World War 1.
1931 Invited to America by the Carnegie Endowment for International Peace.
1933 Returned to Japan from Europe.
1942 Indicted for lese majesty by militarist government. Later acquitted.
1950 Invited to America by the American Council on Japan.
1953 Made honorary member of the Diet and honorary citizen of Tokyo.
1954 Died October 6.

см также: Мартин Кноттенбельт
Нидерланды, 3 мая 1988 года.
A9-s, The A9-syllogism, the Limpid Lemma.
Перевод на русский язык П.М.Королева, 27 августа 1998 года.

Опубликована статья В.М.Раца "Политика и управление"

13.10.2010                      …Если уж идти в политику, то по принципиальным соображениям
Деньги и власть – не принципиальные соображения, а унылое воровство                                                                                                                                                         Н. Усков.
Великое искусство всякого политического деятеля не в том, чтобы плыть против течения  но обращать всякое обстоятельство в свою пользу.
Фридрих Великий

Политика и управление
М. В. Рац Полис, 2010, № 3

При всей обширности литературы, посвященной связи политики с управлением, анализ этой связи на уровне понятий остается актуальной задачей. Вероятно, такое положение во многом объясняется непроясненностью самих понятий. Вопрос о понятии политики и политического спорен насквозь: от самой своей постановки до подходов к ответу, где позитивные идеи сталкивается с трактовкой политики как «сущностно оспариваемого понятия». С понятием управления дело обстоит проще в том отношении, что здесь господствуют всего две (правда, несовместимые) основные концепции, да и вопрос этот для нас вспомогательный. Между тем вопрос о понятиях имеет далеко не только академическое значение. Апеллируя для начала к языку, который, как известно, умнее нас, можно заметить, что понятие – это то, что в отличие от «работы без понятия» позволяет сделать нашу работу осмысленной.

Я не буду углубляться в логико-философские рассуждения по поводу понятия о понятии и ограничусь указанием на три обстоятельства, необходимые для понимания всего дальнейшего.

Первое состоит в необходимости различать понятия и определения терминов (или вообще значения слов). Понятия относятся к миру мышления и деятельности, определения – к миру речи и языка. (Поэтому и говорится, что определение – это гробик для мысли.) Конечно, они не разделены китайской стеной, и в простейших случаях могут даже формально совпадать, но к таким вещам, как политика это явно не относится. Здесь есть хорошая аналогия с формулой и содержанием изобретения. В заявке на изобретение «формула» его дается одной фразой и нужна для того, чтобы не путаться во множестве сходных идей, чтобы можно было сразу и точно идентифицировать предмет заявки. Но можно ли по этой формуле реализовать заложенную в ней идею? Вопрос риторический: нет, конечно, иначе грош цена была бы работе изобретателя. Так мы чего хотим: отделить политику (и политическое) от других сфер и предметов деятельности – экономики, культуры, устройства общества – либо построить понятие политики?

С первым у нас, если и бывают трудности, то нет проблем, что же касается второго, то я принадлежу к традиции, в рамках которой понятия – вопреки распространенному мнению – не определяются раз и навсегда, а конструируются и строятся сообразно существующей культурно-исторической ситуации [Щедровицкий, 1958]. Это второе из отмеченных обстоятельств. Как мыслительные конструкции понятия важны в особенности потому, что только с одной стороны, обобщают наличный опыт (причем не столько речи, сколько мышления и деятельности), а с другой – «предполагают некоторую нормативность, своего рода проект будущего», причем в новейшее время роль этой нормативной составляющей заметно выросла [Копосов, 2006: 17-18]. Из этого, в частности, следует, что работа с понятиями представляет особый жанр аналитики/конструирования, которым нам и придется воспользоваться далее.

Третье обстоятельство состоит в том, что в социогумантарной сфере мы имеем дело с очень специфическими объектами, отличающимися от природных. А именно, в данном случае наши понятия и представления о тех или иных объектах входят в структуру самих объектов [Щедровицкий, 2005]. Изменение наших представлений об объекте влечет за собой перемены в самом объекте. Финансисты и политтехнологи знают это, что называется, на собственной шкуре, но и для науки этот факт имеет важнейшее значение, к сожалению, далеко не всегда учитываемое.

Наряду с этими общими соображениями я далек от мысли игнорировать политологическую традицию, в рамках которой предлагается множество различных определений политики. Напротив, я думаю, что они содержат ценный опыт их авторов, которым непозволительно пренебрегать. То же касается и идеи «сущностной оспариваемости» [Ледяев, 2003 и др.], в которой выражается важная и плодотворная фиксация тупика, подстерегающего мысль, на позитивистский манер ищущую универсальных, пригодных везде и всегда решений.

Итак, я ставлю в данной статье две цели. Одна состоит в конструировании такого понятия политики и политического, которое, во-первых, отвечало бы нынешней культурно-исторической ситуации и, во-вторых, позволяло использовать опыт, накопленный политологической и политико-философской мыслью. Другая включает экспликацию связи политики и управления, причем оказывается, что обе эти цели тесно между собою связаны. Имея в виду подобные цели, трудно предложить какие-либо формальные критерии успеха в их достижении: проверяются такого рода построения практикой, а первым делом – критическим обсуждением в профессиональной среде. В данном случае есть еще одна специфическая трудность: достижение поставленных целей связано с использованием некоторых понятий и представлений, выработанных в течение 1950-1980-х гг. Московским методологическим кружком – ММК (об ММК см. [Кузнецова, 2004]). Поскольку они пока не вошли в культуру, а хотелось бы по возможности сделать этот текст логически замкнутым, я вынужден коротко остановиться на разработанном в ММК понятии управления [Щедровицкий, 2000, 2003]. Во избежание недоразумений подчеркну, что этот фрагмент текста отнюдь не эквивалент статьи из энциклопедии: речь идет о моей трактовке указанного понятия в данном контексте.

К понятию управления

Строящееся далее в данной работе понятие политики тесно связывает ее с управлением. Но, к сожалению, наиболее распространенная пока в российском обществе трактовка управления имеет кибернетические, т.е., уже полувековой давности корни и относит его равным образом к системам различной природы: биологическим, техническим и социальным. Управление при этом мыслится как функция системы, ответственная за сохранение ее структуры, поддержание режима функционирования и реализацию программы [Прохоров, 2000; Новая… 2001 и мн. др.].

Признаться, в стране, где уже много лет идут реформы, «сохранение структуры» и «поддержание режима» вызывает недоумение. Тем более, что менеджеры давно знают, что «управление не может быть пассивным и адаптивным – напротив оно подразумевает активные действия, направленные на достижение требуемых результатов» [Друкер, 2000: 25]. В связи с этим, как минимум, возникает вопрос: какая «функция системы» – в отличие от управления – ответственна за изменение структуры системы и режима ее функционирования? На мой взгляд, постановки этого вопроса достаточно, чтобы отказаться от приведенной трактовки управления. Эта трактовка, как минимум, не исчерпывает вопроса: из опыта очевидно, что управление ответственно как за сохранение status quo, так и за изменения в системе. Самое замечательное, что, если обратиться к толковым словарям русского языка (в отличие от словарей энциклопедических), составители которых претендуют всего лишь на толкование значений слов, то там (причем, начиная со словаря В.И.Даля, т.е. с позапрошлого века!) мы найдем гораздо более простое и реалистичное толкование управления: управлять значит править, давая ход, направленье; заставлять идти правым, нужным путем.

Наряду со всем этим в связи с политикой меня, естественно, интересует управление не в биологических и технических системах, а управление, которое реализуется в системах деятельности, и само является не «функцией системы», а деятельностью особого типа. Тогда, отправляясь от значения слова и от практики, управление следует мыслить как деятельность, связанную с выбором направления движения, и ответственную за следование по нему и достижение поставленных целей. Будут ли при этом выбраны цели сохранения структуры системы и поддержания режима ее функционирования, либо, напротив, перестройки и/или смены режима – зависит от интересов, установок, ценностей «лиц, принимающих решение», и от ситуации. Собственно, между двумя этими полюсами (поддержание status quo vs преобразования) и развертывается управленческая деятельность. В первом случае управление сводится к регулированию (текущих процессов), обеспечивающему сохранение режима работы системы; во втором приходится говорить о (ре)организации, перестройке структуры системы, о реформах, инновациях, о смене одних процессов другими или, как минимум, о смене прежнего режима работы.

Таким образом, кибернетически-энциклопедическая трактовка управления, от которой я отталкиваюсь, относится только к одному крайнему случаю – регулированию. Так же однобоко понимается при этом и программа работы: как ориентированная исключительно на поддержание существующего режима, в то время как в реальности она может равным образом быть и программой реформ, которые, в свою очередь, могут быть направлены на достижение совершенно разных целей. (Все это неслучайно, поскольку кибернетика развивалась в тесной связи с теорией автоматического регулирования, очень важной в технических приложениях, но для нас имеющей второстепенное значение.) Как свидетельствует опыт, практически наиболее важен и характерен как раз обобщенный случай, когда мы вынуждены одновременно обеспечивать и определенный режим функционирования, и перестройку системы. При этом во всех случаях главной заботой управленца в его деятельности оказывается достижение целей, которые меняются и могут быть самыми разнообразными, – в отличие от «естественного» управления, как его трактует кибернетика, в котором цели отсутствуют или (что то же самое) раз и навсегда фиксированы в виде функции «сохранения структуры» и «поддержания режима».

Кроме того, кибернетическая интерпретация управления дает очень странный ответ на вопрос о том, в какой форме материализуется «функция» управления. Ответ состоит в том, что в системе выделяется две части («подсистемы»): управляющая и управляемая, между которыми существует прямая и обратная связи. Рассмотрим в связи с этим простейший пример, допустим, заводоуправление: морфологически оно может находиться на территории завода, но функционально его деятельность, конечно, охватывает и объемлет все заводское производство и хозяйство в целом. Для понимания сути дела важно именно функциональное отношение, а где физически находится заводоуправление, на территории завода или совсем в другом месте – не существенно. Таким образом, вернее представлять не две рядоположенных подсистемы, а структуру «матрешки», где управляющая система как бы надстраивается над управляемой, рефлексивно объемлет и охватывает ее. Тем более это очевидно применительно к государству (а именно о государственном управлении чаще всего идет речь в вязи с политикой).

Такая схематизация позволяет зафиксировать важнейшее и касающееся, как мы увидим, не только управления, но и политики обстоятельство: управление оказывается очень специфическим типом занятий, а именно это особаядеятельность над деятельностью. Например, упоминавшееся заводоуправление ответственно за множество разнообразных деятельностных процессов, протекающих на заводе, где оно должно обеспечивать производство и воспроизводство, функционирование и развитие и т.п. Здесь становится очевидной так же тесная взаимосвязь управления с организацией: для того, чтобы заводом можно было управлять, все эти и другие разнообразные процессы должны быть тем или иным способом организованы и сорганизованы друг с другом. В противном случае система в целом будет неуправляемой. Реально организация выражается в выстраивании соответствующей организационной структуры и противостоит упоминавшемуся регулированию текущих в ней процессов. Так что по этому поводу можно повторить, что управление системой деятельности как раз и осуществляется на «растяжке» между организацией (структуры) и регулированием (процессов). Поддержание существующего режима обеспечивается, как уже упоминалось, посредством регулирования процессов, а его более или менее существенное изменение требует перестройки структуры.

Итак, в данной работе управление будет трактоваться как деятельность, призванная реализовать представления о будущем управляемой системы (которые завтра станут ее настоящим). Причем как способы этого представления, так и способы его реализации достаточно разнообразны: техника и технология, методы и средства управленческой деятельности, а главное – необходимые для этого разнообразные знания представляют собой, как известно, предмет многочисленных специальных курсов. Такое понимание управления кажется близким к политике. Более того, при этом напрашивается и соответствующее понимание политики, как ответственной за выработку тех самых представлений о будущем, которые призван претворять в жизнь управленец. Если иметь в виду не туманные идеалы и абстрактные теории, а более или менее реалистичные представления, сообразные текущей ситуации, то такое понимание политики кажется правдоподобным: в сфере политики вырабатывается курс, реализуемый затем средствами управления.

Как мыслить политику?

В методологическом сообществе известна «старая», я бы сказал, классическая (пока только для нас) схема, предложенная Г.П. Щедровицким более четверти века назад. Политика представляется в ней как борьба организационно-управленческих систем, и можно сразу заметить, что такое представление было невозможным еще каких-то сто или даже пятьдесят лет назад. «…Что такое политика? Это когда две системы пытаются взаимно управлять друг другом, захватывают друг друга с претензией на управление, и обе не в состоянии это сделать, и между ними развертывается столкновение. И вот, когда наступает взаимное понимание, что каждая хочет управлять и каждая не может, они переходят к политической деятельности, и тогда начинается другая работа. Это следующий, более сложный (чем управление – М.Р.) тип действий» [Щедровицкий, 2000: 116]. По-видимому, однако, широкое распространение такой фундаментальной идеи требует специальной работы и продолжительного времени. Прежде всего, ее следует соотнести и сопоставить с господствующими в культуре и политической науке представлениями.

В разных словарях, учебниках и монографиях разными авторами даются разные определения понятия политики, а В.П. Пугачев и А.И. Соловьев [1995, 2006] даже взяли на себя труд привести все это множество в некоторую систему. Сгруппировав различные определения, как минимум, в три типа, содержащих восемь групп, они говорят, что рассмотренные трактовки политики «не исчерпывают всего многообразия ее определений, хотя и отражают важнейшие из них. Такое обилие научных характеристик объясняется прежде всего сложностью политики, богатством ее содержания, многообразием свойств и общественных функций» [Пугачев, Соловьев, 2006: 16].

Если оставить пока в стороне методологическую схему политики, мы можем выбирать ту или иную трактовку из целого ряда вроде бы взаимно дополнительных (по крайней мере, в интерпретации Пугачева и Соловьева). Я согласен с тем, что большинство из них выражают существенные черты политики, но нередко вместе с тем их трудно сочетать друг с другом. Например, если считать политикой борьбу за власть или борьбу различных социальных групп за свои интересы, то будет ли она одновременно «формой цивилизованного общения людей на основе права»? Или как эта последняя формула сочетается со знаменитой трактовкой политики К. Шмиттом (которая среди прочих тоже присутствует в книге Пугачева и Соловьева), видевшим в ней «степень интенсивности объединения или разъединения людей», сводимую к отношениям друзей и врагов? Очевидно, что понятиеполитики не может строиться на выделении таких характеристик, число коих заведомо бесконечно (таким образом можно лишь умножать число определений), а должно каким-то образом обобщать и включать их в себя. Следуя логике Пугачева и Соловьева, подобные определения приходится считать различными, более или менее важными характеристиками политики, та или иная из которых выходит на передний план в зависимости от деятельностной ситуации и опыта пользователя, в данном случае автора определения. [1]

Анализируя с учетом сказанного такие определения, можно заметить, что в большинстве своем они явно или неявно содержат упоминание о субъектах политики: государстве, негосударственных институтах, партиях, социальных группах, классах, людях, друзьях и врагах. В каждом конкретном случае субъекты имеют общую сферу интересов, при этом различаются – в интересующем нас отношении – своими часто несовместимыми представлениями о ее будущем и объединяются совместной деятельностью, направленной как раз на будущее, которое становится для них общим в силу общности сферы их интересов, будь то их город, страна, область профессиональных занятий или рынок сбыта. Таким образом, политика выступает как вынужденная коллективная деятельность, направленная на совмещение несовместимого: действительно, если бы политические субъекты могли реализовать свои планы независимо друг от друга, то они и не вступали бы в политические отношения. (В скобках надо еще добавить, что общая сфера интересов может быть местом пребывания/идентификации одного или обоих субъектов, а может и не быть таковым: эта линия требует специального обсуждения.)

Сказанное довольно близко к обобщающему определению Пугачева и Соловьева, трактующих политику (там же) как «деятельность социальных групп и индивидов по артикуляции… своих противоречивых… интересов, выработке обязательных для всего общества решений, осуществляемых с помощью государственной власти». Но не менее важны и различия, на которых я не буду специально останавливаться. Повторю только первое и важнейшее из них: я не считаю, что дефиниции задают понятия и тем самым завершают соответствующий этап работы мысли. Наоборот: это в лучшем случае первый шаг к понятию, предпонятие, уточнение предмета обсуждения – вещь полезная и часто необходимая, но пригодная для дальнейшей работы мысли в качестве материала для проблематизации, а не в качестве догмы, кочующей по словарям и учебникам (где без нее, действительно, нельзя обойтись). В последнем случае она и превращается, согласно упомянутому определению, в «гробик для мысли». Поэтому не будем сворачивать в дефиницию предложенную выше характеристику политики как вынужденной деятельности (надеюсь, что всего сказанного более, чем достаточно для фиксации предмета обсуждения), а наоборот, попытаемся ее развернуть.

Начать здесь надо с того общеизвестного факта, что по-русски именем политики обозначаются, как минимум, две разные вещи. Во-первых, это сама политическая деятельность, политическая борьба, политические отношения и связи между субъектами политики (англ. politics); во-вторых, один из важнейших итогов и результатов такой борьбы – вырабатываемая политическая линия наподобие, скажем, политики приватизации или национализации и одновременно реализующая эту линию деятельность (англ. policy).[2] Ближайшее отношение к нашей теме имеют, кроме того, сфера политики – в первом приближении, скажем, система институтов и организаций, обеспечивающих производство и воспроизводство политической – в отличие от любой другой – деятельности, а так же политический строй, политический порядок, поддерживаемый в стране всей системой властных институтов, начиная с государства (англ. polity, русская калька: полития).

Понятно, что все поименованные сущности тесно взаимосвязаны и переплетены, но первая из них – собственно политическая деятельность – категориально отличается от двух последних, которые представляют собой некоторыеорганизованности деятельности, и которые мы будем рассматривать как образования, вторичные по отношению к политической деятельности, отчужденные от нее. Наиболее интересна в этом отношении вторая сущность (poliсy), объединяющая воедино как результаты первой – итоговую политическую линию, так и деятельность, направленную на ее осуществление. Эта деятельность, взятая сама по себе, и есть, в сущности, управление, имеющее заданные принятой линией ориентиры. В рамках реализуемого здесь подхода основной интерес для нас представляют две первые сущности, или ипостаси политики.

Легко видеть, что характеристика политики как вынужденной деятельности относится только к первой из выделенных четырех сущностей. Я думаю, что сказать нечто более или менее содержательное о всех четырех вместе достаточно трудно, кроме разве того, что смысловым центром этого куста понятий является именно политическая деятельность. Отсюда, кстати, проистекают и нестыковки в определениях политики, некоторые из которых относятся к разным ипостасям политики, но приведенные выше различения часто не учитываются авторами определений.

Я подчеркиваю определяющее значение категоризации политики (точнее, ее центральной, ядерной «части») как деятельности, не осознаваемое многими из использующих ее политологов, а некоторыми авторами и не признаваемое в этом качестве. Для нашей темы особенно важно, что она дает возможность использовать в политической философии и науке достижения ММК в области теории деятельности и деятельностного подхода, по большому счету лишь начинающие получать общественное признание и входить в российскую культуру. В частности, на этой категоризации основаны мои рассуждения здесь и теперь.

Принципиальное значение для нашей темы имеют представления о различных типах мышления и деятельности (в качестве одного из которых можно и нужно говорить о политическом мышлении и деятельности – вполне в духе идей Макса Вебера о политике как призвании и профессии), до недавнего времени не получивших должного развития. Если при этом вслед за М. Бахтиным выделять три основных поля человеческой активности: познавательное, художественное и практическое (я бы сказал, практически-преобразовательное), то политика, несомненно, принадлежит к последнему. Группирующиеся в этом третьем поле типы мышления и деятельности ориентированы, прежде всего, на изменение сложившегося положения дел и хода вещей, и различаются между собой как собственными характеристиками (специфическими ценностями, подходами, методами и средствами деятельности), так и особенностями преобразуемых объектов. Политика – наряду с управлением и предпринимательством – занимает в этом ряду особое место: это, как уже говорилось, деятельность над деятельностью, имеющая дело с другими, «подведомственными» ей деятельностями и призванная менять именно их, а не косный материал (с которым, например, имеет дело промышленное производство).

В качестве второго (после деятельности) ключевого слова и важнейшего момента в характеристике политики я говорил бы о будущем (времени), имеющем определяющее значение для любых деятельностных представлений. В сознании современного культурного человека «будущее» мифологизировано. В подавляющем большинстве случаев под будущим подразумевается не что иное, как экстраполируемое, т.е. длящееся прошлое, а прогнозирование превратилось в своего рода идеологию, при плохо организованной рефлексии напрочь забивающую альтернативный, проектный подход. Возникла даже странная «наука о будущем» – футурология. Но дело в том, что будущее само по себе – пустое место, и только мы можем так или иначе, в т.ч. посредством политики заполнять его. (Так что футурология изучает не будущее, а всего-навсего наши собственные – пусть отчужденные и объективированные – прогнозные и проектные представления о нем.) Эту тему необходимо обсуждать специально, а здесь я только обозначаю ее для полноты и ясности общей картины.

Пока что сказанное о деятельности и ее структуре имеет очень общий характер. Теперь я перехожу к моментам, специфическим именно для политики, но постараюсь сосредоточиться на тех из них, которые связаны с предлагаемой ее трактовкой и определяются местом и функциями политики в универсуме мышления и деятельности или, вспоминая Маркса, в системе общественного разделения труда. Важнейшая из них – это многосубъектность и конкурентность. Действительно, политические отношения и политическая деятельность возникают тогда и только тогда, когда происходит столкновение интересов разных субъектов по поводу уже упоминавшейся общей для них сферы интересов. Понятно, что при отсутствии такой сферы и/или столкновения интересов никакой политики не будет. За «интересами» в данном случае скрываются принадлежащие каждому из сталкивающихся субъектов представления о будущем объединяющей их сферы, связанные с этим замыслы и проекты. Невозможность их реализации без согласования с другими заинтересованными сторонами как раз и вынуждает действующих субъектов вступать в политические отношения друг с другом.

Большое значение имеют два вытекающих из сказанного условия возникновения политических отношений и политической деятельности. Я имею в виду сохранение целостности сферы общих интересов и неуничтожимость противника. Действительно, если сфера интересов (в простейшем случае, скажем, территория или рынки сбыта) может быть так или иначе поделена между заинтересованными сторонами, у потенциальных политиков пропадает необходимость в коммуникации и согласовании своих действий: в границах своих наделов они могут работать как обычные управленцы. Точно также, если конкуренты и противники (в данном случае, скорее, враги) могут быть уничтожены в этом качестве, оставшийся победитель волен реализовывать собственные планы на будущее теперь уже только своей сферы интересов: необходимость в политике опять же исчезает.

Вместе с тем стремление к победе над противником и реализации собственных интересов и планов обычно порождает в политической деятельности обходные маневры, обманные движения и т.п., напоминающие о военном искусстве. Политика обретает характер игры, правила которой, по идее, определяются правом. В такой ситуации первостепенное значение имеет рефлексия участников, т.е., их способность осознавать и критически оценивать происходящее, в том числе и, прежде всего, собственные действия вместе с обеспечивающими их методами и средствами. Я бы даже рискнул сказать, что в политике, как и в бизнесе (о чем специально писал Дж. Сорос), побеждает не тот, кто сильнее (больше, богаче), а тот, у кого выше ранг и лучше организация рефлексии. Такой актор имеет шанс стать сильнее даже при полном отсутствии «объективных условий»: за счет субъективных способностей. Тем самым, между прочим, проблематизируется понятие силы в политике: как минимум, приходится различать «физическую», военно-полицейскую и интеллектуальную силы, или жесткую и мягкую власть [Най, 2006],что особенно актуально в острых конфликтных ситуациях и дискуссиях по поводу «сильного» государства [Рац, 2001].

С этим связан еще один пункт, касающийся известной пары: быть и казаться. Дело в том, что в приложении к политике эта пара приобретает совершенно специфический смысл и значение вплоть до того, что кажимость может стать более реальной, чем бытие. С этим эффектом связаны, между прочим, политтехнологии, играющие огромную роль в политической жизни современного мира, а в России за последнее время ставшие определяющим эту жизнь фактором.

Одно дело осуществлять некую политическую практику, т.е. в борьбе с представителями других позиций, добиваться реализации своих ценностей, идеалов и интересов; совсем другое – пропагандировать, прикрывать или оправдывать («пиарить») эту политику при том, что фактически она может вовсе не осуществляться или осуществляться лишь частично, либо «для галочки» («в пределе», как сказали бы математики, ее может и вовсе не быть). В политике такой «пиар» часто оказывается не менее важным, чем реальное дело, а бывает (особенно в период предвыборных компаний), что и подменяет его. Здесь нет нужды распространяться на эту тему: о ней написано более, чем достаточно. Нужно лишь подчеркнуть, что в других сферах деятельности и приложениях (вне политики) указанная подмена не без оснований получила заведомо негативную коннотацию и окраску, как, скажем, широко распространенное в советские времена производство фиктивно-демонстративных продуктов (ФДП), фактически непригодных к употреблению. В политике дело обстоит иначе, и вроде бы очевидный «обман избирателей» может оказаться кажущимся, притом, что подлинным обманом станет в итоге бесхитростно честная игра «в лоб», которая при самых благих намерениях нередко приводит к проигрышу. Здесь открыто поле для рафинированных рефлексивных игр и так называемого рефлексивного управления. (В сущности, об этом уже шла речь в связи с вопросом о силе в политике.)

Сказанное служит основанием для известной квалификации политики как «грязного дела», которая представляется бессодержательной. Дело в том, что применительно к политике охарактеризованные особенности являются конститутивными и хорошо известны всем заинтересованным лицам: это у нее, что называется, на лбу написано. Вместе с тем в других сферах деятельности, например, в торговле, те же методы часто используются тихой сапой там и тогда, где и когда делать это отнюдь не следует. Можно по этому поводу сколько угодно морализировать, но изменить здесь что-либо пока никому не удавалось. Что же касается политики, то указанная квалификация совершенно бесполезна. Вместо нее лучше вспомнить не только мудрые, но и технологичные слова Д. Юма: «…при продумывании любой системы правления и определении конституционных сдержек и форм контроля в каждом человеке нужно предполагать мошенника, не имеющего в своих действиях никакой цели помимо частного интереса» (цит. по [Капустин, 2004: 8]).

Для ясности можно еще добавить, что политические отношения отличаются от конкуренции в хозяйственно-экономической деятельности, прежде всего природой интересов. Во втором случае это интересы, в конечном счете, финансовые, в первом же они могут быть любыми: от тех же финансовых до ценностно-идеологических. (Именно в этом смысле К. Шмитт говорит об отсутствии у политики собственного предмета.) Естественно, что при таком раскладе хозяйственно-экономические и политические отношения сплетаются в один клубок, в котором бывает непросто разделить эти составляющие.

Подводя промежуточные итоги сказанному о политической деятельности, следует заметить, что в ней обязательно присутствуют два вектора. Один – преобразовательный, или управленческий – изначально направляемый каждым субъектом на общую сферу интересов, и второй, связывающий субъектов друг с другом, ставящий их в зависимость друг от друга, заставляющий их в итоге пересматривать и согласовывать свои планы и действия по первому направлению. Деятельность, связанная со вторым направлением, и есть, собственно, политическая борьба. В результате этой борьбы возникает та политическая линия, о которой говорилось в начале среди прочих ипостасей политики.

Активность по обоим направлениям развертывается на трех уровнях: мышления, коммуникации и действий, каждый из которых требует специального обсуждения, в приложении к политике пока едва намеченного [Рац, 2004]. При этом как для политической борьбы, так и для управления особое значение имеет фокусировка на втором (коммуникация, дипломатия) или третьем (действия, в т.ч., военные) уровне. В ситуативной смене этих фокусировок, в своеобразной игре ими состоит искусство политики. Вместе с тем – и это особенно важно с практической точки зрения, – политическая борьба завершается победой одной из сторон, либо выработкой новой политической линии (устраивающей всех участников конфликта), которая реализуется уже средствами управления и власти. Потом, правда, все начинается сначала: либо активизируются побежденные противники принятой политической линии, либо появляются новые…

Заканчивая беглую характеристику политики, надеюсь, что задал контуры соответствующего понятия. Оно, как и было задумано, основывается на схеме Г.П. Щедровицкого, но обогащает ее. Читатель может теперь при желании соотнести сказанное с бессчетными определениями политики. Подавляющее большинство характеристик, фигурирующих в этих определениях, легко впишутся в нашу картину. Вот для ясности ее итоговая логическая схема.

Политика объединяет четыре разные сущности: это (1) политическая борьба, (2) результирующая ее политическая линия вместе с реализующей ее деятельностью, а так же (3) сфера политики и (4) политический строй. Политическая борьба осуществляется рядом конкурирующих позиций, каждая из которых отстаивает собственные представления о будущем общей для всех них сферы интересов. Активность каждой позиции канализируется в двух направлениях: это преобразовательные (управленческие) усилия, направленные на сферу интересов, и вектор, ориентированный на конкурентов. За представлениями о будущем выстраивается целая иерархия приоритетов, каждый из которых может стать предметом политической борьбы, начиная с базовых ценностных ориентаций, интересов и стратегических целей, включая средства их достижения (власть, ресурсы) и кончая особенностями ситуативного самоопределения и целеполагания. Именно предметы, вокруг которых и за которые разворачивается политическая борьба, лежат в основе большинства определений политики как борьбы за разного рода «светлое будущее», за власть, за ресурсы, за выход к морю и т.д., и т.п.

В частности, предлагаемое толкование политики может рассматриваться как развитие и обобщение наиболее распространенной пока ее трактовки как борьбы за власть, что предполагает, конечно, специальный анализ соотношения управления и власти: об этом см. [Рац, 2006]. В данном случае власть выступает как средство управленческой деятельности. Естественно, что, пока не сформировалось понятие управления, борьба за овладение таким мощным средством трактовалась как определяющая для политики в целом. Как уже говорилось, в идеологическом плане развитие традиционных представлений с делением власти на жесткую и мягкую по интенции близко к предлагаемой концепции.

Важно и то, что в предлагаемую схему естественно вписывается философско-антропологическая и даже эмоциональная интерпретация политики, ярко охарактеризованная Ханной Арендт в статье о Вольдемаре Гуриане. «Политика была для него полем битвы не тел, а душ и идей – единственной сферой, где идеи могли принять форму и образ, чтобы сразиться, а, сражаясь, проявиться как истинная реальность человеческого удела и сокровеннейшие руководители человеческого сердца. Так понятая политика была для него своего рода осуществлением философии или, говоря точнее, сферой, где плоть материальных условий человеческого сосуществования пожирается страстью идей» [Арендт, 2003: 297].

Заметим, наконец, что политика – очень живая и лабильная система, представление о которой в каждом конкретном случае меняется в зависимости от ситуации, избранной точки зрения, личного опыта и организации рефлексии участника/наблюдателя. Отсюда множество разнокалиберных определений понятия политики, отсюда же и тупиковость самого хода на универсальное «определение» понятий такого рода.

Все сказанное о политике, прежде всего как мышлении и деятельности особого типа может и должно быть развернуто, дополнено, а при необходимости скорректировано, но в принципе введенные представления позволяют по-новому структурировать онтологическую картину политики и политического. Это важно для политической науки, но для самой политики куда важнее то влияние, которое может оказать эта картина на политическую практику. Наиболее наглядно подобные перспективы проявляются при обращении к вопросу о типах политики. Но это тема отдельного разговора.


Арендт Х. 2003. Люди в темные времена. М.

Друкер П.Ф. 2000. Практика менеджмента. М.- СПб.-Киев.

Капустин Б.Г. 2004. Моральный выбор в политике. М.

Копосов Н.Е. 2006. История понятий вчера и сегодня//Исторические понятия и политические идеи в России XVI –XX века. СПб.: Алетейя.

Кузнецова Н.И. (ред.) 2004. Познающее мышление и социальное действие. М.

Ледяев В.Г. 2003. О сущностной оспариваемости политических понятий. Полис, № 2.

Най Дж. 2006. Гибкая сила. Как добиться успеха в мировой политике. Новосибирск.

Новая философская энциклопедия. 2001. М.

Прохоров А М. (ред.) Большой энциклопедический словарь. СПб, 2000.

Пугачев В.П., Соловьев А.И. 1995, 2006. Введение в политологию. М. (То же, изд. 4-е, переработанное и дополненное. М.)

Рац М.В. 2001. «Российский проект в глобальном контексте»: идеология развития и ее задействование в политике.Полис, № 6.

Рац М.В. 2004. Диалог в современном мире. Вопр. философии, № 10.

Рац М.В. 2006.Управление и власть: искусственное и естественное. Кентавр, № 38.

Щедровицкий Г.П. 1958. О некоторых моментах в истории развития понятий. Вопр. филос., № 6 (Перепечатано в сб.: Щедровицкий Г.П. Избранные труды. М. . 1995, с. 577-589)

Щедровицкий Г.П. 2000. Оргуправленческое мышление: идеология, методология, технология. М.

Щедровицкий Г.П. 2003. Методология и философия оргуправленческой деятельности. М.

Щедровицкий Г.П. 2005. Связь искусственного и естественного как основной принцип

исследования интеллектуальной деятельности//Щедровицкий Г.П. Мышлении. Понимание. Рефлексия. М.

Nye Joseph S. Jr. 2004.The Benefits of Soft Power. http://hbswk.hbs.edu/archive/4290.html

[1] Особенность реализуемого здесь метода работы состоит в том, что одно из представлений о политике необходимо «принять за основу» или, как говорят методологи, придать ей онтологический статус. В этом качестве я использую приведенную схему Щедровицкого, имея в виду, что она может и должна быть обогащена за счет тех «научных характеристик», которые содержатся в упоминавшихся многочисленных определениях политики. Насколько удачно такое решение, в первом приближении станет ясно по результирующей картине (что, между прочим, вовсе не исключает альтернативных вариантов выбора).

[2] Эта «двуликость политики» имеет, как минимум, одно многозначительное исключение: «мировая политика» существует только как politics.

источник http://park.futurerussia.ru/extranet/about/life/2061/