Архив Сентябрь, 2013

Лекции об основах здоровья врача-онтолога Льва Долгопольского, основанные на трудах  Джона Беннетта и личном опыте.

ОСНОВЫ ЗДОРОВОГО ДОЛГОЛЕТИЯ

Эти лекции входит в цикл открытых лекций “Основы здорового долголетия” .  Наша цель состоит в том, чтобы дать слушателям возможность получить необходимый минимум знаний о путях достижения реального здоровья и долголетия, которые, к сожалению, отсутствуют в нашей культурной традиции. Речь идет о способах восстановления сил и здоровья, причем в равной мере физического и духовного.

источник: http://sredotochie.ru/?p=2430

Лев Натанович Долгопольский – врач, преподаватель, специалист по акупунктуре и пульсовой диагностике, развивающий так называемое «онтологическое» направление в современной медицине. Редактор книг Дж. Беннетта и автор лекций, основанных на беннетовской картине мира: Драматическая Вселенная Дж.Г.Беннетта, или построение адекватной картины мира, Классическая акупунктура. Энергетический подход в теории, терапии и пульсовой диагностике, Введение в медицину XXI века, или объяснение внутренней природы человека.

Л.Н.Долгопольский

Доктор Долгопольский ведет учебный курс Акупунктура будущего

 

ш

Образование Коми-Пермяцкого национального округа в феврале 1925 года послужило импульсом для ускоренного социально-экономического и национально-культурного развития территории. Это подтверждают исследования, посвящённые начальному периоду национально-государственного строительства в округе. Вместе с тем, изучая архивные источники, необходимо отметить, что некоторые направления культурного строительства в округе того периода изучены весьма слабо. К примеру, «белым пятном» остаётся история профессионального коллектива коми-пермяцкого национального ансамбля песни и пляски. Материалы архивного фонда позволяют полностью восполнить эту нишу. Решение о создании ансамбля принимали органы власти Пермской области (она выделилась из состава Свердловской области в 1938 году) и Коми-Пермяцкого национального округа. Президиум Коми-Пермяцкого окружного исполнительного комитета 3 ноября 1939 года Постановлением №2831 «Об организации Коми-Пермяцкого ансамбля песни и пляски» создаёт правовые и организационные основы для его открытия. Учитывая, что приказом директора Пермской филармонии от 25 октября 1939 года №165 был сформирован начальный состав ансамбля, Президиум окрисполкома обязывает всех руководителей «беспрепятственно освободить с работы лиц, принятых в ансамбль», председателю горсовета предписывает «обеспечить жилой площадью исполнителей ансамбля…, а также подготовить не менее 5 комнат (квартир) для руководящего состава ансамбля», а председателям райисполкомов и сельсоветов предлагает «оказывать в подборе людей и работе ансамбля всемерное содействие и помощь». При этом первому руководителю Щербининой предлагалось дальнейшее доукомплектование ансамбля проводить тщательно, подбирая лучшие таланты коми-пермяцкого народа [1]. Организационно-правовые вопросы деятельности вновь созданного учреждения были закреплены в Уставе. В соответствии со статьёй 1 «Коми-Пермяцкий национальный ансамбль песни и пляски состоит в ведении областного отдела по делам искусств, действует в качестве самостоятельного юридического лица на началах хозяйственного расчёта…». [2]. Вновь образованный творческий коллектив был размещён на базе Коми-Пермяцкого драматического театра. Численный состав за время существования ансамбля был разным. Так в военном 1945 году в штате состояло 20 человек, из них 15 женщин и 5 мужчин. Четыре артиста не достигли возраста 17 лет. (Л.46) В штатном расписании на 1952 год значится уже 32 человека, в том числе художественно-музыкальный персонал – 23 человека: солисты-вокалисты – 2, артисты хора – 13, танцевальная группа – 6 и баянисты – 2 человека. В дальнейшем количественный состав ансамбля существенных изменений не претерпел. В 1956-1957 годах в ансамбле значится 30 человек, из них 26 человек – в творческом составе. Сохранились данные по стажу работы в этот период: до одного года – 10 человек, до трёх лет – 6 человек, свыше 5 лет – 10 человек. По национальности в составе творческого коллектива было 20 русских и 6 коми-пермяков, по партийной принадлежности – 7 членов ВЛКСМ и 1 член КПСС. Среди участников ансамбля не было специалистов со специальным музыкальным образованием, лишь 3 человека имели среднее образование, остальные имели образование 7-8 классов [3].

С момента образования руководителям потребовалось много сил и времени потратить на работу с коллективом. Катастрофически не хватало кадров. В отчетах за первые годы его существования отмечено, что отсутствие постановщика голоса и балетмейстера отражается на качестве выпускаемых концертов. Хормейстер Бурдина А.Н. …является пианистом, композитором и педагогом по музграмоте. Так, даже в 1944 году параллельно с творческим процессом по подготовке концертных программ в целях повышения квалификации артистов проводилась учебная работа по музыкальной грамоте, пластике, технике речи. За 2,5 месяца проведено 60 учебных часов при 100% посещаемости. В марте 1944 года коллектив ездил в Молотов, в творческую командировку… Удалось просмотреть ряд оперных и балетных спектаклей Ленинградского оперного театра имени Кирова и музкомедии, прослушать ряд лекций. Большим отрадным моментом в работе ансамбля был приезд балерины Петровой из Ленинградского театра оперы и балета имени Кирова… Её месячная работа сдвинула с мёртвой точки всю работу по массовым танцам и пляскам [4]. Коллектив трудился с высоким напряжением сил. Например, в том же 1944 году было выпущено 7 новых концертов: два специальных концерта с национальной программой, два тематических концерта, по одному концерту русской народной песни и пляски, украинской песни и пляски и детский концерт. Кроме того, совместно с городским театром была подготовлена пьеса «В степях Украины». Удивительным в деятельности коллектива было то, что на протяжении творческой деятельности в репертуар включались классические произведения. Так, в 1945 году артисты работали над концертом, посвященным русскому композитору П.И.Чайковскому, вели подготовку двух картин «Евгения Онегина».

В 1948 году выпущено 5 новых программ. И в этот год в репертуаре концерты с национальной программой, монтаж «Дружба народов СССР», концерты, посвященные советским композиторам и композиторам русской классики. При этом ансамблю катастрофически не хватало музыкального материала. Уже за 1949 год в отчётах отмечено «Программа … строится буквально из случайного материала, вынуждены соблюдать только то, чтобы произведение было идеологически выверенным и музыкально интересным… Программы детской нет из-за отсутствия музыкальной литературы. Вынуждены из программ для взрослых делать выборку для детского зрителя… Нет постановщика танцев… Форма исполнения почти статична… Иногда выбранные и приготовленные произведения в эксплуатацию не выпускаются по причине музыкального сопровождения баяниста…, который в силу отсутствия специального музыкального образования (самоучка) и плохого зрения (альбинос) не справлялся с сопровождением, как, например, «Свадьба-фантазия» Даргомыжского, ария «Снегурочки» «С подружками по ягоды ходить» Римского-Корсакова, ария Мельника из оперы «Русалка» Даргомыжского» Но у него имеются и удачи… Он справился прилично с аккомпанементом «Клевета» Россини, «Попутная» Глинки [5]. И через десять лет после образования ансамбль продолжал арендовать помещения у драматического театра, где он находился только в период подготовки новой программы. Всё остальное время находился на выездах и гастролях. Своей рабочей комнаты ансамбль не имел за весь период своего существования. «Бывает, когда помещение театра полностью занято мероприятиями…, для ансамбля остаётся угол в фойе с температурой 6-8 градусов тепла зимой. При таких условиях ансамбль вынужден пользоваться услугами «доброй тёти» – хормейстера З.Е.Буйских, которая ютит у себя в квартире в 11 квадратных метров весь ансамбль, проводит занятия у себя на дому, где лежит парализованная мать, терпя всевозможные жалобы от окружающих её людей по квартире… По той же причине нет и негде ставить станок для тренажа танцевальной группе, вынуждены заниматься около стульев и скамеек в фойе театра» [6]. На протяжении многих лет помимо творческой работы над репертуаром артисты слушали еженедельные политинформации по газетным материалам, для них был организован ежемесячный политический кружок. «Для повышения политического уровня в сезон 1949-1950 гг. организован кружок по изучению краткого курса Истрии ВКП(б), которым охвачен весь творческий состав. Руководит кружком член ВКП(б) Власова, проведено 8 занятий. Закончено изучение трёх глав и автобиографии В.И.Ленина и И.В.Сталина…. Качество занятий, конспекты, готовность к занятиям контролирует директор ансамбля тов. Баяндина» Кроме политзанятий практикуются лекции и доклады для коллектива с приглашением докладчиков и лекторов. Таких докладов и лекций в 1949 году было 13. Для молодёжи, живущей в начале ХХ1 века, покажутся удивительными темы лекций: «35 лет без Ленина, под водительством Сталина по Ленинскому пути», «70 лет со дня рождения Великого Сталина», «Учение товарища Сталина о языкознании», «Моральный облик советского актёра» [7] Руководители коллектива заботились об идейности актёров, их моральном облике, вместе с тем им не удавалось обеспечить их бытовое обустройство. В строчках отчёта за 1949 год зафиксировано: «Хормейстер и педагог по вокалу Буйских с семьёй в 4 человека проживает на кухне одной из коммунальных квартир. Солист и постановщик танцев Петряев с семьёй в 5 человек проживает в частной квартире в 5 кв. м., художественный руководитель ансамбля Борисенко с семьёй в 5 человек второй месяц живёт в гостинице» Из отчёта за 1952 год: «Из 18 человек имеют жильё 5 человек… Три человека: баянист Чечулин, актрисы Гурина У.Я., Сучкова А.С. ведут кочующий образ жизни, сегодня – в театре, завтра – у своих друзей».

За все годы существования ансамбль отличала активная концертная деятельность. В военном 1943 году ансамблем дан 151 концерт, из них 124 – на выезде обслужено 34,9 тысяч зрителей и получено 199,6 тысяч рублей от продажи билетов. В 1949 году показано 60 концертов для детей, …дано 112 концертов , обслужено около 10 000 человек в районах Молотовской области (Ныроб, Чердынь, Барда, Куеда, Оханск, Б.-Уса, Суксун, Орда, П.-Сергинск, Черновское, Чернушка… в области нет ни одного района, где бы он не работал.) За 1956 год было дано 237 концертов, обслужено 40 тысяч зрителей. 135 концертов дано в сельской местности и 42 на лесопредприятиях. В 1957 году с 15 ноября по 29 декабря состоялась поездка в Кизеловский бассейн, за это время было дан 51 концерт, обслужено 11,3 тысячи человек, кассовый сбор составил 62 тысячи рублей. Хорошие отзывы о выступлениях получены в Гремячинске, Березниках, Лысьве. Ансамбль испытывал постоянные проблемы с транспортом. Например, в сезоне 1956-1957 годов имелась автомашина ГАЗ-51, вместимостью не более 20 человек, тогда как творческий коллектив насчитывал около 30 человек, при этом не хватало места для багажа. Машина не была оборудована должным образом, в зимнее время на ней ездить было совсем невозможно. В один из сезонов сорвано 20 выездов. Бывали случаи, когда коллектив был вынужден ходить пешком 20-30 километров, чтобы не сорвать концерт. Помимо концертной деятельности артисты проводили воспитательную работу с населением, проводили читку газет, беседы, выпускали боевые листки. Набрав творческий опыт, они оказывали методическую помощь самодеятельным хорам учительского института. окружного дома учителя, детским садам и школам. Коллектив ансамбля считал себя участником строительства коммунистического общества, приносил большую пользу по культурному обслуживанию трудящихся, как в округе, так и за его пределами. Он гастролировал в Кемеровской, Свердловской, Челябинской, Кировской областях и Алтайском крае. Несмотря на активную выездную работу, ансамбль не всегда справлялся с доведённым планом показа концертов, а также финансовым планом. Много раз в отчётах за разные годы повторяется, что план по зрителю не выполняется из-за маломощности сельских клубов, вмещающих 50-100 человек. Вопросам организации зрителя уделялось немало внимания. Кроме рекламы, объявлений по радио, практиковалось распространение билетов самими артистами непосредственно на предприятиях, учреждениях и колхозах. Однако и при этом нужные результаты не были достигнуты, запланированный сбор с концертов не обеспечивался. За всё время существования профессионального ансамбля его сопровождала высокая текучесть кадров, как среди руководства, так и среди актёрского состава. Иные годы сменялось до 30% творческого состава. Знакомство с сохранившимися личными делами участников ансамбля показывает их широкую географию представительства. На последнем этапе его существования в нём работали выходцы из Перми, Пермской, Свердловской, Саратовской областей, Татарии, Удмуртии. В составе ансамбля в разное время работали такие известные земляки как писатель Анатолий Баяндин, композитор Александр Клещин, балетмейстер Аркадий Лобанов. Высокая текучесть сказывалась на качестве концертов, рабочей дисциплине внутри коллектива. Эти проблемы нашли отражение в отчётах, сохранившихся в архиве: «Многие товарищи не умеют вести себя на сцене, не было организованности и твёрдой дисциплины в исполнении программы… песню и танец недостаточно передать словами и движением, нужно бодрое настроение, на сцене нужно жить.»… «В период гастролей имелись случаи нарушения дисциплины, как то пьянки, отказы от работы, опоздания на занятия без уважительной причины, пререкания с руководящими работниками» [8]. Несмотря на имеющиеся проблемы, коллектив продолжал работать. Он поддерживался и органами власти. Так на заседании исполкома Коми-Пермяцкого окружного совета депутатов трудящихся 11 июля 1959 года рассматриваются мероприятия по дальнейшему развитию литературы и искусства в округе. В их числе предполагалось провести конкурс среди талантливой молодежи самодеятельных коллективов округа и таким образом качественно укрепить творческий состав ансамбля. Ансамбль должен был иметь в репертуаре не менее 50% коми-пермяцких номеров и русских народных песен Прикамья, включить номера, исполняемые на национальных инструментах. Его руководителям предписывалось организовать учёбу и повышение квалификации исполнительского состава. Казалось бы, ансамбль должен иметь будущее. Однако уже 14 августа 1959 принято решение облисполкома за №382 о ликвидации Коми-Пермяцкого национального ансамбля песни и танца. На его основе Распоряжениями окрисполкома №104 от 18 августа 1959 года и 4 сентября 1959 года имущество ансамбля: транспорт, музыкальные инструменты, постановочный и малоценный материал передавались драмтеатру, музыкальной школе, горотделу культуры, её часть передана студентам Ленинградского института театра, музыки и кино [9].

Первый профессиональный ансамбль просуществовал без 3 месяцев 20 лет. Он был создан в предвоенный период, поддерживал боевой дух народа в годы войны, пропагандировал коми-пермяцкое искусство в округе и за его пределами после войны. Каковы истинные причины его ликвидации в 1959 году – ответ на этот вопрос нужно искать в архивах г.Перми. Несмотря ни на что, его существование стало заметным явлением в культуре коми-пермяцкого народа. В ансамбле прошли творческое становление люди, в последствии внёсшие весомый вклад в развитие культуры народа, а через десятилетия заложившие основу нового профессионального ансамбля «Шондiбан».

 Источники:

1. КПОГА, Ф.20, Оп.1, Д.353, Л.219
2. КПОГА, Ф.107, Оп.1, Д.1
3. КПОГА Ф.107, Оп.1. Ф.15, Л.6
4. КПОГА, Ф.107, Оп.1, Д.2, Л.4
5. КПОГА, Ф.107, Оп.1, Д.5, ЛЛ. 32,39
6. КПОГА, Ф.107, Оп. 1, Д.6, Л.35
7. КПОГА, Ф.107, Оп.1, Д.5, Л.43
8. КПОГА,Ф.107, Оп.1, Д.15, ЛЛ.2,18
9. КПОГА, Ф.20, Оп.1, Д696, ЛЛ.172,189

Уважаемые друзья!

Непонятно, по каким соображениям, но 2012 год мне представлялся и до сих пор представляется последним годом моей жизни: я и свой личный актуарный расчет по дополнительной американской пенсии строил до конца этого года, и саму американскую пенсию рассчитал под этот срок (такое там возможно), и поэтический сборник «Последнее» заготовил до декабря 2012. Но это совершенно неважно, умру ли я сейчас или несколько позже: просто теперь надо более ответственно относиться к собственным текстам и не писать ерунды или чепухи. Наблюдая своего внучонка, я понимаю – своими чувствами, ощущениями, переживаниями человек познает самого себя, познание мира идет через деятельность и коммуникацию. И очень важно не окукливаться в себе и на себя (хотя это очень естественно и нужно – самопознание), но еще и проникать во внешний мир, прежде всего мир идей, питающий мысли человека. Мне хочется еще действовать – яростно и азартно. Ведь и слово – действие, и это действие очевидно – особенно в аудитории и в публикациях. Мне уже не так хочется жить, как прежде, но мне хочется оставаться в действии, в мысли и коммуникации и после окончания жизни. Мне хочется быть востребованным и потом, хотя, понятно, за поворот Стикса забвением становится взаимным.
Искренне ваш,
Александр Левинтов

Мышление и сознание: нити связи

Человек – существо двуонтологическое. С одной стороны, он смертен, с другой – стремится к бессмертию и видит себя таковым. С одной стороны, он одинок, по принципу одинок, с другой – «место встречи», как заметил Рикёр. С одной стороны, несовершенен, с другой – верх совершенства в природе. С одной стороны, тварь по подобию Божию, с другой – творец по образу Его. С одной стороны – естественен по своейбиоидности, с другой – насквозь искусственен по природе своей. С одной стороны, наделен сознанием, как всё живое, с другой – единственный, кто включён в мышление.
Этой последней двуличности человека и посвящён данный текст.
В человеке его естественность заключена в организме, теле (τελοζ), психосоматике, в сознании. Важно подчеркнуть, что человеческое сознание обладает важной особенностью, вмененной ему при антропогенезе Навигатором (так здесь будет называться Космический Разум, именуемый многими Богом) и собственно сделавшей человека человеком и поменявшей социальную организацию этого стадного животного – совестью.Помимо совести, о которой несколько слов чуть позже, естественность человека – его чувства, инстинкты, эмоции, цели (τελοζ по-гречески «цель», все наши цели по сути своей – желания и капризы нашего тела, которым мы привыкли потакать и которые мы эгоистически балуем).
Искусственность человека – это, прежде всего его интеллехии: мышление, понимание, память, вѝдение (в отличие от физиологического, естественного чувства смотрения, зрения), слушание (в отличие от слышания и слуха), внимание, интуиция, интерес, целеполагание (в отличие от целей тела), сентиментность (в отличие от эмоций).
Человек не просто двуличен: его естественности и искусственности попарно и неразрывно связаны между собой. Вот некоторые из этих связанных пар:

Сознание и мышление
Наша душа, наша суть несет в себе или, точнее, сохраняет этическую связь с иным миром и иной жизнью, с Навигатором, с Богом, и потому называется нами со-вестью или, что почти одно и то же, со-знанием, знанием, как и Бог, Добра. Но что мы делаем с этим несчастным трехлетним ребенком, с нашей совестью? – мы загоняем ее и всячески обижаем, не прислушиваемся к ее слабому голосу. Оно, затурканное нами дитя, в постоянном страхе: что еще злого мы сотворим и совершим, и так и покидает нас с последним вздохом, измученное и исстрадавшееся, потому что, действуя в этом мире, мы неизбежно заставляем его страдать и сострадать нашей действующей плоти.
Способность к различению Добра и зла присуща всему живому и, более того, является этическим основанием Космоса и мироздания. Эта способность фундаментальна для совести, но только ею совесть не описывается.
Над этим фундаментом – нравственный императив, выведенный Кантом, но формулировавшимся до него многими другими мыслителями, учителями и священниками:
«поступай только согласно такой максиме, руководствуясь которой ты в то же время можешь пожелать, чтобы она стала всеобщим законом»
Или, что то же самое:
«поступай так, чтобы человечество и в твоем лице и в лице всякого другого всегда рассматривалось тобой как цель, но никогда только лишь как средство».
Категорический императив имеет такой же всеобщий, вселенский, космический (а потому не преодолимый и не обходимый ни через какие лазейки) характер, но распространяется исключительно на человека и человечество, минуя и оставляя без внимания всё остальное живое.
Наконец, в структуре совести имеется высший слой, без которого совесть и не является совестью, но который невозможен без двух нижележащих – индивидуальный универсум совести.
И в английском, и в русском языке и в большинстве европейских (=христианских) языков понятие совести предполагает некоторую совместность человека и Бога:
со-весть (весть и канал связи между Богом и человеком)
сonscience – (science – наука) английский
Gewissen –  (wissen – знать) немецкий
сonscience – французский
сoscienza – итальянский
и так далее.
Понятие «совесть» созвучно и по смыслу и фонетически с «сознанием»:
со-знание (совместное знание)
consciousness – английский
Bewußtsein – немецкий
сonscience – французский
conoscenza, sensi – итальянский

В отличие от «сознания» и «совести» не предполагает никакой совместности и достаточно сильно различаются в языках, за исключением немецкого и русского, где в основе лежит «мысль», но не надо забывать, что многие интеллектуальные понятия в русском языке – калька с немецкого:

мышление
awareness, mind, mentality – английский
Denken, Denkweise – немецкий
faculté de penser – французский
facolta mentale, pensiero – итальянский

Само «мышление» в понятие «совести» не входит, но без совести и сознания невозможно. Мышление, в отличие от совести и сознания, креативно, и только оно изо всех интеллехий человеческих креативно. Мы только в мышлении – со-творцы, по Образу Божию. Мы только в мышлении составляем с Ним индукционный контур, порождающий новые сущности, именно для этого мы и нужны ему, и существуем, пока можем творить или пока не создадим Навигатору замену себе, после чего можно спокойно раствориться и исчезнуть.
Да, мышление не оперирует и не выбирает между Добром и злом, да, мышлению не нужен нравственный императив, но для того, чтобы мышление не превратилось в своеволие или не стало орудием зла, нужна совесть, нужна непрерывная связь с Богом, довлеющая над нами и нам не подчиненная.
С практической точки зрения это значит: технически нельзя быть творческой личностью и мыслителем, если игнорируешь выбор между Добром и злом, если не подчиняешься нравственному императиву, если не слышишь и заглушаешь в себе голос совести.
Нельзя технически и онтологически.

Сложный двойной нравственно-мыслительный индукционный контур Навигатор-навигатумы еще и динамичен:
Можно быть верящим, слепо и безропотно, безотчетно верящим, рабом Божиим, быть у Христа за пазухой и олухом Царя Небесного, пнём Божьим, а можно – верующим, то есть идущим (бредущим, мчащимся, ковыляющим, спотыкающимся) к вере и в вере, рыцарем, свидетелем, ощущающим свою покинутость Богом ипокинутость Бога в себе.

Совесть и память
Почему мы так мало помним из случившегося и что мы храним в памяти из этого случившегося?
Мы помним мгновения счастья – очень редкие всплески полного и глубокого удовлетворения, гармонии, душевного подъема, вдохновения и отдохновения. Мало того, что они редки, так мы и из этой малости сохраняем в памяти совсем немногое.
Не это наполняет нашу память.
И не знания, хотя мы многие знания, нужные и ненужные, храним в себе. В 1957 году СССР произвёл 72 миллиона тонн нефти – я до сих пор не пойму, зачем я это помню.
Сведения, знания, информация и информационный мусор в памяти не хранятся, хотя и скапливаются и находятся там: мы ведь мусор не храним, а только скапливаем и потом выбрасываем. К сожалению, мусор в памяти мы собираем гораздо лучше, чем выносим его из избы. У нас плохо работают механизмы переработки, утилизации и уничтожения интеллектуальных отходов, скапливающихся в нашей памяти.
Функционально память нужна нам только для очистки совести.
Память возвращает нас в недра и пучины совести или совесть удерживает в памяти то, что мы должны никогда не забывать, помнить и мучиться тем, что помним?
Человек по определению Платона – «очеловец», существо, удерживающее в себе пойманное взглядом, увиденное. Мы обязаны удерживать увиденное нами – что? – наши грехи.
Если совесть вменена нам как первое и главное отличие от зверей, то для того мы и обладаем памятью, чтобы наша совесть не спала и удерживала нас в статусе человека: страдающего, мечущегося в воспоминаниях о своих грехах, проступках и преступлениях, но только так и сохраняющего свою человечность. Потому что за совестью идут жалость, сострадание, соболезнование, сочувствие, рефлексия отношений к другому как к себе.

Секс и Любовь
Древние различали у себя две богини любви: земную, плотскую и грубую, предназначенную для продолжения рода, Афродиту, а также небесную, возвышенную Либитину (она также была богиней похорон).
У англичан различают love и charity: первая – обычная людская любовь, вторая – любовь Божественная.
В русском языке – и мы часто страдаем от бедности и компактности нашего языка, «великость и могучесть» которого во флексичности и изобилии исключений из правил – «любовь» означает всё, от похоти и секса до любви Иисуса.
Но мы глубоко чувствуем двойную природу любви.
Если душа растворена в крови, то плотская любовь, секс связаны с переходом крови из жидкой фазы в твердеющую, особенно в эрогенных зонах тела. Такая любовь есть достаточно рутинная подготовка и тренировка смерти. После акта любви мы впадаем в забытье, близкое к смерти.
Любовь возвышенная подобна полёту, воспарению. Душа, растворенная в крови, переходит в газовую, эфирную фазу, лёгкую и напоминающую нам о своём бессмертии. В этой любви мы готовимся к Божественному бессмертию и потому эта любовь так похожа на подвиг.

Какова природа любви, ее суть? И почему она, даже неразделённая, всегда на двоих?
В любви мы постигаем себя, неизвестного и нового нам самим благодаря другому человеку. Он проникает в нас и вскрывает в нас неведомое до того. И совершенно неважно, знает он об этом или не знает, хочет он этого или не хочет. Мы не любимого познаём погружаясь в него, а себя в любимом нами человеке. И это всегда восторженно ново – вот почему любовь так поэтична.
И это также объясняет видимую бескорыстность любви – на самом деле, эта высочайшая корысть самопознания, а, следовательно, и освобождения.
И первый импульс любви – импульс свободы, а вовсе не рабской привязанности. В любви мы открываем для себя индуктивный контур двух навигатумов, каждый из которых или хотя один из двоих доводит свой индуктивный восторг до обожествления и признания в другом Навигатора или Его тени.

Эмоции и сантименты

Эмоции – чисто внешнее, поверхностное проявление наших реакций на внешний мир. Это – экспрессии, высвобождение из-под пресса нашей культуры и морали нашей животности. Это идет от жажды быть естественным, быть «самим собой» в биологическом смысле своего Я. Ярость, гнев, страх, страсть – вот самые острые и яркие экспрессивные эмоции, которые выбрасываем в мир, не заботясь об этом мире.
Совсем иное – тонкие, внутренние, потаенные сантименты, те самые интеллигентские печали, грусти, сожаления, страдания, стыд, стеснение, которые мы тщательно скрываем и укрываем от окружающих. Умение проявлять свои сантименты экспрессивно дано лицемерам, прежде всего актерам. Но лицемерие, если убрать с этого слова флёр негативной коннотации, присуще всем творческим личностям: музыкантам, певцам, поэтам, художникам. Собственно, творчество и есть мастерство лицемерия, мастерство внешнего выражения внутренних переживаний. Настоящая педагогика – также сплошное лицемерие, ведь мы не столько изучаем физику или алгебру, сколько познаём себя в физике или алгебре и можем это делать, только когда учитель показывает это на себе, преподает познанное в себе собой.

Цели и интересы

Цель есть наше представление о результате и способе собственного действия. Мы редко действуем целенаправленно, гораздо чаще – по заданию. И это особое искусство – перевод внешнего задания в собственную цель. Это требует: понимания, какова цель выдавшего задание, принятия и разделения этой цели, переинтерпретации цели заказчика в своих интересах, но в рамках заданного, наконец, поиска убедительных доводов того, что выполнение задания важнее для тебя, чем для заказчика.
Чаще всего таким внешним заказчиком выступает наше тело или, точнее, наш организм, наша биоидность, жадная и необузданная.
Дефицит средств относительно целей есть проблема. Проблема – единственное, что заставляет нас двигаться вперед, а, следовательно, если мы хотим двигаться вперед и сами строить свое будущее (а будущее существует только как создаваемое нами, а не грядущее само по себе), нам надо ставить перед собой цели заведомо превышающие наши средства, но зазор между ними был бы все-таки для нас сомасштабен.

Откуда берутся цели? – Их субстратом являются интересы. В неинтересном невозможно поставить цели.Философ Голосовкер, более известный как переводчик и интерпретатор античных мифов,  в своем трактате “Об интересном” рассматривает физиологию и анатомию интереса, подноготную этого удивительного феномена. Сам по себе интерес также не первичен. Он порождается вниманием. Трудно найти или заметить нечто интересное при рассеянном внимании. Сосредоточенность внимания и делает интерес связывающим нас с внешним предметом – интерес есть смесь внешних особенностей того или иного объекта с нашей субъективной сосредоточенностью на нем. Внимание еще не понимание и именно на разнице между осторожным и остерегающим вниманием и уже принимающим пониманием и строится интерес, как потенциальная цель. Мне очень нравится мысль С. Къеркегора о том, что интересное – это то из внешнего мира, что мы готовы впустить в свой внутренний мир. Замечательная мысль, особенно, если к внешнему относить и наш организм со всеми его внутренностями.

Смотрение и вѝдение

У географов есть такое золотое правило: «чего не вижу, не пишу; не пишу, чего не вижу». Видеть – интеллектуальное усилие, отличающееся от физиологического смотрения тем, что здесь действует не оптика, а сложно устроенный механизм предметного знания, любопытства, творчества и интуиции.
Можно смотреть и не видеть (что большинство и делает), но можно видеть, будучи лишённым зрения: Гомер, Мильтон, есть даже слепые художники. Вѝдение в мистическом смысле превращается в видѐние того, чего обычным зрением не рассмотреть.
И тут необходима ссылка на представление о мистическом, как его понимал С. Къеркегор:
Наш мир слоится на зримый и ограниченный социо-культурный и незримый безграничныйуниверсумально-духовный, подстилающий зримый. Мистик – тот кто знает законы этих двух разных миров и правила перехода из одного мира в другой.
Ясновидящие – видящие универсумально-духовный мир (если они, конечно. не шарлатаны) и им зрение необязательно (Ванга). Но ясновидение – лишь ступень мистического мировосприятия.

Смех и улыбка

Смех – атавизм от наших предков по эволюции (биологически мы – приматы, но только биологически, и человеческим сознанием и мышлением мы обязаны Навигатору). Смех произошел от оскала, угрожающего оскала. Смех – выражение нашей агрессии или противостояния внешней агрессии.
Улыбка – дитя стыда.
Первая в мире улыбка принадлежит Еве, вдруг обнаружившей свою наготу в присутствии своего голого мужа. Именно эта стеснительная улыбка и привела к зачатию Каина и Авеля. За такое и из Эдема можно уйти.

Инстинкты и интуиция

Даже в своей спонтанности мы двойственны: мы подчиняемся говорящим в нас инстинктам, этим демонам дикой природы, и одновременно доверяем сокровенной работе мышления, неуловимой для нас. И то и другое связано в нас тем, что верховодит и кружит нами не по нашей – по своей воли. Мы – игрушки своих инстинктов и своей интуиции, «человек – любимая игрушка бога» (Платон) и потому «о Боге надо говорить серьезно, а о человеке – играючи» (всё тот же Платон).
Как бы серьёзно мы ни говорили о человеке и о себе (это не одно и то же), мы не должны скрывать по этому поводу улыбку.

источник: http://www.redshift.com/~alevintov/

Время — это пространство, свернувшееся в клубок.

В передаче С.П.Капицы «Очевидное — невероятное», запись 25 сентября 2003 года

Снимок экрана 2013-09-19 в 13.44.11OZAKI YUKIO biograpy

Man of Principle  Ozaki Yukio (1858-1954)

Ozaki’s life coincided with a century of transformation in Japan’ s history — of finding an identity as a nation state and of founding the basis of a democratic government.He was born six years after U.S. Commodore Perry sailed his «Black Ships» to Japan and put the world’s foot in its door, ten years before the collapse of its centuries-old feudalism and the birth of a new government under Emperor Meiji.Born November 20,1858 the eldest son of a loyalist,he was soon thrust into the mainstream of national reform and destined to play a part in his country’s history.

He was thirteen when he read with great excitement an open letter calling for the establishment of a popular parliament.Feudalism had been abolished,but only technically,and the fledgling government already bore the marks of anachronism.Popular participation in the national decision- making process was remote.Ozaki’s life was charted. It would be given to the cause of democracy, of popular rule.

Ozaki started his career as unteachable rebel at Keio Gijuku, the forerunner of KeioGijukuUniversity. Then, on the recommendation of Yukichi Fukuzawa, Keio’s founder, he worked as chief editor of Niigata Shimbun, provincial newspaper. While in Niigata he also helped organize the prefecture assembly. He was twenty, married, ambitious and eager to contest his ideas.

Two years later he was recalled to Tokyo to take up an appointment at the Bureau of Statistics. There he was instructed to «train himself in the affairs of state» and to «leave statistics alone». It was at about this time that he translated The Public Life of the Right Honourable the Earl of Beaconsfield, by Francis Hitchman, and Parliamentary Government in England, by Alphens Todd, which was used as a reference in the drafting of the Meiji Constitution.

In 1885 he was elected to the Tokyo Prefectural assembly and then in the first national election of 1890, to parliament. He retained his seat in the House over the next sixty-three years, having being returned for twenty-five consecutive terms (a world record). Even throughout the Second World War, he held his seat as an independent. With the exception of the two cabinet posts he occupied as Minister of Justice and Minister of Education, Ozaki remained in the back benches challenging all abuses of power, whether of the bureaucracy or the military.

He was a man of principle who pursued the cause of parliamentary democracy with relentless courage. He could be counted on to remain consistently faithful to his principles amid the early struggles to form and align the political parties, during the dark days of military dictatorship and throughout the post war period of reconciliation and reconstruction.

Ozaki learned early in life to set aside personal bitterness for a greater justice. When in 1887 he was named among six hundred activists expelled from the capital for three years «to preserve public order», Ozaki took the Opportunity to visit the United States and Great Britain. Just before reaching San Francisco his ship barely survived a storm which spared the lives of the passengers but swept overboard all their baggage. Also lost was Ozaki’ s leather-bound book in which he kept a record of names and events so as to render fair reward or revenge in the future as the case demanded. He accepted the incident as heaven sent. It freed him of private bitterness and indebtedness.

Ozaki was a prolific writer and speaker. His insight and conviction cut fearlessly through the hypocrisy of others. On one occasion, he was furious at the Prime Minister for abusing the Imperial throne for his personal advantage. He charged the Prime Minister directly with pretending to be a loyal servant while he was in fact «using the throne as a breastplate to hide behind and the Imperial Rescripts as a bullets to cut down his political opponents.» The government fell.

When Lord Mayor of Tokyo, an office he held concurrently with that of member of parliament (1903-12), Ozaki was instrumental in giving Japanese flowering cherry trees to the United States as a memorial of friendship. He had wished to express the appreciation of the Japanese people for America’ s role in assisting Japan in the war against Russia (1904-05), but the government of the time could not and would not publicly acknowledge this. Ozaki felt someone had to. When he learned that Mrs. Taft wished to plant Japanese cherry trees around the TidalBasin in Washington, D. C. he took the opportunity to present them.

Ozaki was often ahead of his time and ahead of his countrymen. His second wife, Yei Theodora, whose father, Baron Ozaki (no kin) had married the daughter of his professor while studying in Britain, had no small part in expanding the man’s vision.

Out of sympathy with a world that respected the powerful and despised the weak Yukio Ozaki consistently advocated moral leadership. He attacked the government in 1921 for allocating half the national revenue for armaments. Increasing Japan’s arms would only invite the adversary to do likewise. National security would be threatened, not assured.

Ozaki’ s views invited many threats to his life. Nevertheless, when his resolution calling for disarmament was defeated in the House he appealed to the people in person, crisscrossing the country and eliciting overwhelming public support. When a Naval Disarmament Conference was held that same year in Washington, the government, in spite of its earlier opposition, sent a delegation.

While dedicated to the principles of democracy, Ozaki’ s loyalty to the party took second place when it conflicted with his conscience. He would not accept a peerage. He would not have his political conscience compromised or his mouth sealed for ennoblement. Ozaki saw that there were no principles in Japan only mobs. He fought to raise men who would stand up for their convictions.

In the summer of 1931, Ozaki accepted an invitation from the Carnegie Endowment for International Peace to meet with other world leaders in America. While he was there, to his distress, Japan went into Manchuria. From America, he proceeded to Europe. Confrontation appeared inevitable and Ozaki’ s heart bled as he thought of the fate of his country and that of humanity.

Ozaki’ s essay «In Lieu of my Tombstone» warned his countrymen against military adventurism and urged them to choose the path of internationalism. Suspecting that his life might be endangered by his outspokenness, he wanted to share his vision with the nation.

In the years that followed, seeing that nationalism was being made obsolete, as feudalism had been, he called for a supranational structure to override the narrow national interests. Toward the end of his life, he was a zealous proponent of world federalism.

In 1950 Ozaki, accompanied by his daughter Yukika, went to the United States at the invitation of the American Council on Japan, an advisory group of prominent Americans interested in promoting a meaningful U.S. policy toward Japan. It included among its leaders William R. Castle and Joseph C. Grew, both former U.S. ambassadors to Japan who held important positions in the U.S. government. They were instrumental in having Ozaki Speak before both Houses of Congress, appear on TV programs and meet the American people to help ameliorate the then hostile feelings of Americans toward Japan and to lay the foundations for amicable relations between the two countries. Ozaki served as a bridge of understanding in those critical days after the war.

He died on October 6,1954,having been made an honorary member of the Diet and an honorary citizen of Tokyo the previous year.

On February 25,1960,the Ozaki Memorial Hall and Clock Tower, built in front of the Diet with donations from all over Japan and around the world to promote the vision of the man revered as the father of Japanese parliamentary democracy, were presented to the National Diet.

Brief Personal History of Yukio Ozaki

1858 Born November 20, in Kanagawa prefecture.
1874-76 Studied at Keio Gijuku under Yukichi Fukuzawa.
1879 Chief Editor of Niigata Shimbun.
1881 Appointment at the Bureau of Statistics.
1882 Started political career. Helped organize Kaishinto.
1885 Elected to Tokyo Prefectural Assembly.
1887 Expelled from Tokyo for 3 years. Visited U.S. and U.K., returned 1889.
1890 Elected to First Parliament as a member of the House of Representatives from Mie prefecture.
1898 Minister of Education in Okuma-Itagaki coalition government.
1903 Concurrently appointed Mayor of Tokyo.
1910 Attended Inter-Parliamentary Conference.
1912 Sent 3,000 cherry trees to WashingtonD.C.
1914-16 Minister of Justice in the Okuma cabinet.
1919 Visited Europe to see aftermath of World War 1.
1931 Invited to America by the Carnegie Endowment for International Peace.
1933 Returned to Japan from Europe.
1942 Indicted for lese majesty by militarist government. Later acquitted.
1950 Invited to America by the American Council on Japan.
1953 Made honorary member of the Diet and honorary citizen of Tokyo.
1954 Died October 6.

см также: Мартин Кноттенбельт
Нидерланды, 3 мая 1988 года.
A9-s, The A9-syllogism, the Limpid Lemma.
Перевод на русский язык П.М.Королева, 27 августа 1998 года.
————
ДЕВЯТАЯ СТАТЬЯ ЯПОНСКОЙ КОНСТИТУЦИИ — ЛОГИЧЕСКИЙ КОНТЕКСТ.
ЯСНОЕ ИЗЛОЖЕНИЕ.
http://samlib.ru/k/korolew_p_m/a9_s_ll.shtml

Опубликована статья В.М.Раца "Политика и управление"

13.10.2010                      …Если уж идти в политику, то по принципиальным соображениям
Деньги и власть – не принципиальные соображения, а унылое воровство                                                                                                                                                         Н. Усков.
Великое искусство всякого политического деятеля не в том, чтобы плыть против течения  но обращать всякое обстоятельство в свою пользу.
Фридрих Великий


Политика и управление
М. В. Рац Полис, 2010, № 3

При всей обширности литературы, посвященной связи политики с управлением, анализ этой связи на уровне понятий остается актуальной задачей. Вероятно, такое положение во многом объясняется непроясненностью самих понятий. Вопрос о понятии политики и политического спорен насквозь: от самой своей постановки до подходов к ответу, где позитивные идеи сталкивается с трактовкой политики как «сущностно оспариваемого понятия». С понятием управления дело обстоит проще в том отношении, что здесь господствуют всего две (правда, несовместимые) основные концепции, да и вопрос этот для нас вспомогательный. Между тем вопрос о понятиях имеет далеко не только академическое значение. Апеллируя для начала к языку, который, как известно, умнее нас, можно заметить, что понятие – это то, что в отличие от «работы без понятия» позволяет сделать нашу работу осмысленной.

Я не буду углубляться в логико-философские рассуждения по поводу понятия о понятии и ограничусь указанием на три обстоятельства, необходимые для понимания всего дальнейшего.

Первое состоит в необходимости различать понятия и определения терминов (или вообще значения слов). Понятия относятся к миру мышления и деятельности, определения – к миру речи и языка. (Поэтому и говорится, что определение – это гробик для мысли.) Конечно, они не разделены китайской стеной, и в простейших случаях могут даже формально совпадать, но к таким вещам, как политика это явно не относится. Здесь есть хорошая аналогия с формулой и содержанием изобретения. В заявке на изобретение «формула» его дается одной фразой и нужна для того, чтобы не путаться во множестве сходных идей, чтобы можно было сразу и точно идентифицировать предмет заявки. Но можно ли по этой формуле реализовать заложенную в ней идею? Вопрос риторический: нет, конечно, иначе грош цена была бы работе изобретателя. Так мы чего хотим: отделить политику (и политическое) от других сфер и предметов деятельности – экономики, культуры, устройства общества – либо построить понятие политики?

С первым у нас, если и бывают трудности, то нет проблем, что же касается второго, то я принадлежу к традиции, в рамках которой понятия – вопреки распространенному мнению – не определяются раз и навсегда, а конструируются и строятся сообразно существующей культурно-исторической ситуации [Щедровицкий, 1958]. Это второе из отмеченных обстоятельств. Как мыслительные конструкции понятия важны в особенности потому, что только с одной стороны, обобщают наличный опыт (причем не столько речи, сколько мышления и деятельности), а с другой – «предполагают некоторую нормативность, своего рода проект будущего», причем в новейшее время роль этой нормативной составляющей заметно выросла [Копосов, 2006: 17-18]. Из этого, в частности, следует, что работа с понятиями представляет особый жанр аналитики/конструирования, которым нам и придется воспользоваться далее.

Третье обстоятельство состоит в том, что в социогумантарной сфере мы имеем дело с очень специфическими объектами, отличающимися от природных. А именно, в данном случае наши понятия и представления о тех или иных объектах входят в структуру самих объектов [Щедровицкий, 2005]. Изменение наших представлений об объекте влечет за собой перемены в самом объекте. Финансисты и политтехнологи знают это, что называется, на собственной шкуре, но и для науки этот факт имеет важнейшее значение, к сожалению, далеко не всегда учитываемое.

Наряду с этими общими соображениями я далек от мысли игнорировать политологическую традицию, в рамках которой предлагается множество различных определений политики. Напротив, я думаю, что они содержат ценный опыт их авторов, которым непозволительно пренебрегать. То же касается и идеи «сущностной оспариваемости» [Ледяев, 2003 и др.], в которой выражается важная и плодотворная фиксация тупика, подстерегающего мысль, на позитивистский манер ищущую универсальных, пригодных везде и всегда решений.

Итак, я ставлю в данной статье две цели. Одна состоит в конструировании такого понятия политики и политического, которое, во-первых, отвечало бы нынешней культурно-исторической ситуации и, во-вторых, позволяло использовать опыт, накопленный политологической и политико-философской мыслью. Другая включает экспликацию связи политики и управления, причем оказывается, что обе эти цели тесно между собою связаны. Имея в виду подобные цели, трудно предложить какие-либо формальные критерии успеха в их достижении: проверяются такого рода построения практикой, а первым делом – критическим обсуждением в профессиональной среде. В данном случае есть еще одна специфическая трудность: достижение поставленных целей связано с использованием некоторых понятий и представлений, выработанных в течение 1950-1980-х гг. Московским методологическим кружком – ММК (об ММК см. [Кузнецова, 2004]). Поскольку они пока не вошли в культуру, а хотелось бы по возможности сделать этот текст логически замкнутым, я вынужден коротко остановиться на разработанном в ММК понятии управления [Щедровицкий, 2000, 2003]. Во избежание недоразумений подчеркну, что этот фрагмент текста отнюдь не эквивалент статьи из энциклопедии: речь идет о моей трактовке указанного понятия в данном контексте.

К понятию управления

Строящееся далее в данной работе понятие политики тесно связывает ее с управлением. Но, к сожалению, наиболее распространенная пока в российском обществе трактовка управления имеет кибернетические, т.е., уже полувековой давности корни и относит его равным образом к системам различной природы: биологическим, техническим и социальным. Управление при этом мыслится как функция системы, ответственная за сохранение ее структуры, поддержание режима функционирования и реализацию программы [Прохоров, 2000; Новая… 2001 и мн. др.].

Признаться, в стране, где уже много лет идут реформы, «сохранение структуры» и «поддержание режима» вызывает недоумение. Тем более, что менеджеры давно знают, что «управление не может быть пассивным и адаптивным – напротив оно подразумевает активные действия, направленные на достижение требуемых результатов» [Друкер, 2000: 25]. В связи с этим, как минимум, возникает вопрос: какая «функция системы» – в отличие от управления – ответственна за изменение структуры системы и режима ее функционирования? На мой взгляд, постановки этого вопроса достаточно, чтобы отказаться от приведенной трактовки управления. Эта трактовка, как минимум, не исчерпывает вопроса: из опыта очевидно, что управление ответственно как за сохранение status quo, так и за изменения в системе. Самое замечательное, что, если обратиться к толковым словарям русского языка (в отличие от словарей энциклопедических), составители которых претендуют всего лишь на толкование значений слов, то там (причем, начиная со словаря В.И.Даля, т.е. с позапрошлого века!) мы найдем гораздо более простое и реалистичное толкование управления: управлять значит править, давая ход, направленье; заставлять идти правым, нужным путем.

Наряду со всем этим в связи с политикой меня, естественно, интересует управление не в биологических и технических системах, а управление, которое реализуется в системах деятельности, и само является не «функцией системы», а деятельностью особого типа. Тогда, отправляясь от значения слова и от практики, управление следует мыслить как деятельность, связанную с выбором направления движения, и ответственную за следование по нему и достижение поставленных целей. Будут ли при этом выбраны цели сохранения структуры системы и поддержания режима ее функционирования, либо, напротив, перестройки и/или смены режима – зависит от интересов, установок, ценностей «лиц, принимающих решение», и от ситуации. Собственно, между двумя этими полюсами (поддержание status quo vs преобразования) и развертывается управленческая деятельность. В первом случае управление сводится к регулированию (текущих процессов), обеспечивающему сохранение режима работы системы; во втором приходится говорить о (ре)организации, перестройке структуры системы, о реформах, инновациях, о смене одних процессов другими или, как минимум, о смене прежнего режима работы.

Таким образом, кибернетически-энциклопедическая трактовка управления, от которой я отталкиваюсь, относится только к одному крайнему случаю – регулированию. Так же однобоко понимается при этом и программа работы: как ориентированная исключительно на поддержание существующего режима, в то время как в реальности она может равным образом быть и программой реформ, которые, в свою очередь, могут быть направлены на достижение совершенно разных целей. (Все это неслучайно, поскольку кибернетика развивалась в тесной связи с теорией автоматического регулирования, очень важной в технических приложениях, но для нас имеющей второстепенное значение.) Как свидетельствует опыт, практически наиболее важен и характерен как раз обобщенный случай, когда мы вынуждены одновременно обеспечивать и определенный режим функционирования, и перестройку системы. При этом во всех случаях главной заботой управленца в его деятельности оказывается достижение целей, которые меняются и могут быть самыми разнообразными, – в отличие от «естественного» управления, как его трактует кибернетика, в котором цели отсутствуют или (что то же самое) раз и навсегда фиксированы в виде функции «сохранения структуры» и «поддержания режима».

Кроме того, кибернетическая интерпретация управления дает очень странный ответ на вопрос о том, в какой форме материализуется «функция» управления. Ответ состоит в том, что в системе выделяется две части («подсистемы»): управляющая и управляемая, между которыми существует прямая и обратная связи. Рассмотрим в связи с этим простейший пример, допустим, заводоуправление: морфологически оно может находиться на территории завода, но функционально его деятельность, конечно, охватывает и объемлет все заводское производство и хозяйство в целом. Для понимания сути дела важно именно функциональное отношение, а где физически находится заводоуправление, на территории завода или совсем в другом месте – не существенно. Таким образом, вернее представлять не две рядоположенных подсистемы, а структуру «матрешки», где управляющая система как бы надстраивается над управляемой, рефлексивно объемлет и охватывает ее. Тем более это очевидно применительно к государству (а именно о государственном управлении чаще всего идет речь в вязи с политикой).

Такая схематизация позволяет зафиксировать важнейшее и касающееся, как мы увидим, не только управления, но и политики обстоятельство: управление оказывается очень специфическим типом занятий, а именно это особаядеятельность над деятельностью. Например, упоминавшееся заводоуправление ответственно за множество разнообразных деятельностных процессов, протекающих на заводе, где оно должно обеспечивать производство и воспроизводство, функционирование и развитие и т.п. Здесь становится очевидной так же тесная взаимосвязь управления с организацией: для того, чтобы заводом можно было управлять, все эти и другие разнообразные процессы должны быть тем или иным способом организованы и сорганизованы друг с другом. В противном случае система в целом будет неуправляемой. Реально организация выражается в выстраивании соответствующей организационной структуры и противостоит упоминавшемуся регулированию текущих в ней процессов. Так что по этому поводу можно повторить, что управление системой деятельности как раз и осуществляется на «растяжке» между организацией (структуры) и регулированием (процессов). Поддержание существующего режима обеспечивается, как уже упоминалось, посредством регулирования процессов, а его более или менее существенное изменение требует перестройки структуры.

Итак, в данной работе управление будет трактоваться как деятельность, призванная реализовать представления о будущем управляемой системы (которые завтра станут ее настоящим). Причем как способы этого представления, так и способы его реализации достаточно разнообразны: техника и технология, методы и средства управленческой деятельности, а главное – необходимые для этого разнообразные знания представляют собой, как известно, предмет многочисленных специальных курсов. Такое понимание управления кажется близким к политике. Более того, при этом напрашивается и соответствующее понимание политики, как ответственной за выработку тех самых представлений о будущем, которые призван претворять в жизнь управленец. Если иметь в виду не туманные идеалы и абстрактные теории, а более или менее реалистичные представления, сообразные текущей ситуации, то такое понимание политики кажется правдоподобным: в сфере политики вырабатывается курс, реализуемый затем средствами управления.

Как мыслить политику?

В методологическом сообществе известна «старая», я бы сказал, классическая (пока только для нас) схема, предложенная Г.П. Щедровицким более четверти века назад. Политика представляется в ней как борьба организационно-управленческих систем, и можно сразу заметить, что такое представление было невозможным еще каких-то сто или даже пятьдесят лет назад. «…Что такое политика? Это когда две системы пытаются взаимно управлять друг другом, захватывают друг друга с претензией на управление, и обе не в состоянии это сделать, и между ними развертывается столкновение. И вот, когда наступает взаимное понимание, что каждая хочет управлять и каждая не может, они переходят к политической деятельности, и тогда начинается другая работа. Это следующий, более сложный (чем управление – М.Р.) тип действий» [Щедровицкий, 2000: 116]. По-видимому, однако, широкое распространение такой фундаментальной идеи требует специальной работы и продолжительного времени. Прежде всего, ее следует соотнести и сопоставить с господствующими в культуре и политической науке представлениями.

В разных словарях, учебниках и монографиях разными авторами даются разные определения понятия политики, а В.П. Пугачев и А.И. Соловьев [1995, 2006] даже взяли на себя труд привести все это множество в некоторую систему. Сгруппировав различные определения, как минимум, в три типа, содержащих восемь групп, они говорят, что рассмотренные трактовки политики «не исчерпывают всего многообразия ее определений, хотя и отражают важнейшие из них. Такое обилие научных характеристик объясняется прежде всего сложностью политики, богатством ее содержания, многообразием свойств и общественных функций» [Пугачев, Соловьев, 2006: 16].

Если оставить пока в стороне методологическую схему политики, мы можем выбирать ту или иную трактовку из целого ряда вроде бы взаимно дополнительных (по крайней мере, в интерпретации Пугачева и Соловьева). Я согласен с тем, что большинство из них выражают существенные черты политики, но нередко вместе с тем их трудно сочетать друг с другом. Например, если считать политикой борьбу за власть или борьбу различных социальных групп за свои интересы, то будет ли она одновременно «формой цивилизованного общения людей на основе права»? Или как эта последняя формула сочетается со знаменитой трактовкой политики К. Шмиттом (которая среди прочих тоже присутствует в книге Пугачева и Соловьева), видевшим в ней «степень интенсивности объединения или разъединения людей», сводимую к отношениям друзей и врагов? Очевидно, что понятиеполитики не может строиться на выделении таких характеристик, число коих заведомо бесконечно (таким образом можно лишь умножать число определений), а должно каким-то образом обобщать и включать их в себя. Следуя логике Пугачева и Соловьева, подобные определения приходится считать различными, более или менее важными характеристиками политики, та или иная из которых выходит на передний план в зависимости от деятельностной ситуации и опыта пользователя, в данном случае автора определения. [1]

Анализируя с учетом сказанного такие определения, можно заметить, что в большинстве своем они явно или неявно содержат упоминание о субъектах политики: государстве, негосударственных институтах, партиях, социальных группах, классах, людях, друзьях и врагах. В каждом конкретном случае субъекты имеют общую сферу интересов, при этом различаются – в интересующем нас отношении – своими часто несовместимыми представлениями о ее будущем и объединяются совместной деятельностью, направленной как раз на будущее, которое становится для них общим в силу общности сферы их интересов, будь то их город, страна, область профессиональных занятий или рынок сбыта. Таким образом, политика выступает как вынужденная коллективная деятельность, направленная на совмещение несовместимого: действительно, если бы политические субъекты могли реализовать свои планы независимо друг от друга, то они и не вступали бы в политические отношения. (В скобках надо еще добавить, что общая сфера интересов может быть местом пребывания/идентификации одного или обоих субъектов, а может и не быть таковым: эта линия требует специального обсуждения.)

Сказанное довольно близко к обобщающему определению Пугачева и Соловьева, трактующих политику (там же) как «деятельность социальных групп и индивидов по артикуляции… своих противоречивых… интересов, выработке обязательных для всего общества решений, осуществляемых с помощью государственной власти». Но не менее важны и различия, на которых я не буду специально останавливаться. Повторю только первое и важнейшее из них: я не считаю, что дефиниции задают понятия и тем самым завершают соответствующий этап работы мысли. Наоборот: это в лучшем случае первый шаг к понятию, предпонятие, уточнение предмета обсуждения – вещь полезная и часто необходимая, но пригодная для дальнейшей работы мысли в качестве материала для проблематизации, а не в качестве догмы, кочующей по словарям и учебникам (где без нее, действительно, нельзя обойтись). В последнем случае она и превращается, согласно упомянутому определению, в «гробик для мысли». Поэтому не будем сворачивать в дефиницию предложенную выше характеристику политики как вынужденной деятельности (надеюсь, что всего сказанного более, чем достаточно для фиксации предмета обсуждения), а наоборот, попытаемся ее развернуть.

Начать здесь надо с того общеизвестного факта, что по-русски именем политики обозначаются, как минимум, две разные вещи. Во-первых, это сама политическая деятельность, политическая борьба, политические отношения и связи между субъектами политики (англ. politics); во-вторых, один из важнейших итогов и результатов такой борьбы – вырабатываемая политическая линия наподобие, скажем, политики приватизации или национализации и одновременно реализующая эту линию деятельность (англ. policy).[2] Ближайшее отношение к нашей теме имеют, кроме того, сфера политики – в первом приближении, скажем, система институтов и организаций, обеспечивающих производство и воспроизводство политической – в отличие от любой другой – деятельности, а так же политический строй, политический порядок, поддерживаемый в стране всей системой властных институтов, начиная с государства (англ. polity, русская калька: полития).

Понятно, что все поименованные сущности тесно взаимосвязаны и переплетены, но первая из них – собственно политическая деятельность – категориально отличается от двух последних, которые представляют собой некоторыеорганизованности деятельности, и которые мы будем рассматривать как образования, вторичные по отношению к политической деятельности, отчужденные от нее. Наиболее интересна в этом отношении вторая сущность (poliсy), объединяющая воедино как результаты первой – итоговую политическую линию, так и деятельность, направленную на ее осуществление. Эта деятельность, взятая сама по себе, и есть, в сущности, управление, имеющее заданные принятой линией ориентиры. В рамках реализуемого здесь подхода основной интерес для нас представляют две первые сущности, или ипостаси политики.

Легко видеть, что характеристика политики как вынужденной деятельности относится только к первой из выделенных четырех сущностей. Я думаю, что сказать нечто более или менее содержательное о всех четырех вместе достаточно трудно, кроме разве того, что смысловым центром этого куста понятий является именно политическая деятельность. Отсюда, кстати, проистекают и нестыковки в определениях политики, некоторые из которых относятся к разным ипостасям политики, но приведенные выше различения часто не учитываются авторами определений.

Я подчеркиваю определяющее значение категоризации политики (точнее, ее центральной, ядерной «части») как деятельности, не осознаваемое многими из использующих ее политологов, а некоторыми авторами и не признаваемое в этом качестве. Для нашей темы особенно важно, что она дает возможность использовать в политической философии и науке достижения ММК в области теории деятельности и деятельностного подхода, по большому счету лишь начинающие получать общественное признание и входить в российскую культуру. В частности, на этой категоризации основаны мои рассуждения здесь и теперь.

Принципиальное значение для нашей темы имеют представления о различных типах мышления и деятельности (в качестве одного из которых можно и нужно говорить о политическом мышлении и деятельности – вполне в духе идей Макса Вебера о политике как призвании и профессии), до недавнего времени не получивших должного развития. Если при этом вслед за М. Бахтиным выделять три основных поля человеческой активности: познавательное, художественное и практическое (я бы сказал, практически-преобразовательное), то политика, несомненно, принадлежит к последнему. Группирующиеся в этом третьем поле типы мышления и деятельности ориентированы, прежде всего, на изменение сложившегося положения дел и хода вещей, и различаются между собой как собственными характеристиками (специфическими ценностями, подходами, методами и средствами деятельности), так и особенностями преобразуемых объектов. Политика – наряду с управлением и предпринимательством – занимает в этом ряду особое место: это, как уже говорилось, деятельность над деятельностью, имеющая дело с другими, «подведомственными» ей деятельностями и призванная менять именно их, а не косный материал (с которым, например, имеет дело промышленное производство).

В качестве второго (после деятельности) ключевого слова и важнейшего момента в характеристике политики я говорил бы о будущем (времени), имеющем определяющее значение для любых деятельностных представлений. В сознании современного культурного человека «будущее» мифологизировано. В подавляющем большинстве случаев под будущим подразумевается не что иное, как экстраполируемое, т.е. длящееся прошлое, а прогнозирование превратилось в своего рода идеологию, при плохо организованной рефлексии напрочь забивающую альтернативный, проектный подход. Возникла даже странная «наука о будущем» – футурология. Но дело в том, что будущее само по себе – пустое место, и только мы можем так или иначе, в т.ч. посредством политики заполнять его. (Так что футурология изучает не будущее, а всего-навсего наши собственные – пусть отчужденные и объективированные – прогнозные и проектные представления о нем.) Эту тему необходимо обсуждать специально, а здесь я только обозначаю ее для полноты и ясности общей картины.

Пока что сказанное о деятельности и ее структуре имеет очень общий характер. Теперь я перехожу к моментам, специфическим именно для политики, но постараюсь сосредоточиться на тех из них, которые связаны с предлагаемой ее трактовкой и определяются местом и функциями политики в универсуме мышления и деятельности или, вспоминая Маркса, в системе общественного разделения труда. Важнейшая из них – это многосубъектность и конкурентность. Действительно, политические отношения и политическая деятельность возникают тогда и только тогда, когда происходит столкновение интересов разных субъектов по поводу уже упоминавшейся общей для них сферы интересов. Понятно, что при отсутствии такой сферы и/или столкновения интересов никакой политики не будет. За «интересами» в данном случае скрываются принадлежащие каждому из сталкивающихся субъектов представления о будущем объединяющей их сферы, связанные с этим замыслы и проекты. Невозможность их реализации без согласования с другими заинтересованными сторонами как раз и вынуждает действующих субъектов вступать в политические отношения друг с другом.

Большое значение имеют два вытекающих из сказанного условия возникновения политических отношений и политической деятельности. Я имею в виду сохранение целостности сферы общих интересов и неуничтожимость противника. Действительно, если сфера интересов (в простейшем случае, скажем, территория или рынки сбыта) может быть так или иначе поделена между заинтересованными сторонами, у потенциальных политиков пропадает необходимость в коммуникации и согласовании своих действий: в границах своих наделов они могут работать как обычные управленцы. Точно также, если конкуренты и противники (в данном случае, скорее, враги) могут быть уничтожены в этом качестве, оставшийся победитель волен реализовывать собственные планы на будущее теперь уже только своей сферы интересов: необходимость в политике опять же исчезает.

Вместе с тем стремление к победе над противником и реализации собственных интересов и планов обычно порождает в политической деятельности обходные маневры, обманные движения и т.п., напоминающие о военном искусстве. Политика обретает характер игры, правила которой, по идее, определяются правом. В такой ситуации первостепенное значение имеет рефлексия участников, т.е., их способность осознавать и критически оценивать происходящее, в том числе и, прежде всего, собственные действия вместе с обеспечивающими их методами и средствами. Я бы даже рискнул сказать, что в политике, как и в бизнесе (о чем специально писал Дж. Сорос), побеждает не тот, кто сильнее (больше, богаче), а тот, у кого выше ранг и лучше организация рефлексии. Такой актор имеет шанс стать сильнее даже при полном отсутствии «объективных условий»: за счет субъективных способностей. Тем самым, между прочим, проблематизируется понятие силы в политике: как минимум, приходится различать «физическую», военно-полицейскую и интеллектуальную силы, или жесткую и мягкую власть [Най, 2006],что особенно актуально в острых конфликтных ситуациях и дискуссиях по поводу «сильного» государства [Рац, 2001].

С этим связан еще один пункт, касающийся известной пары: быть и казаться. Дело в том, что в приложении к политике эта пара приобретает совершенно специфический смысл и значение вплоть до того, что кажимость может стать более реальной, чем бытие. С этим эффектом связаны, между прочим, политтехнологии, играющие огромную роль в политической жизни современного мира, а в России за последнее время ставшие определяющим эту жизнь фактором.

Одно дело осуществлять некую политическую практику, т.е. в борьбе с представителями других позиций, добиваться реализации своих ценностей, идеалов и интересов; совсем другое – пропагандировать, прикрывать или оправдывать («пиарить») эту политику при том, что фактически она может вовсе не осуществляться или осуществляться лишь частично, либо «для галочки» («в пределе», как сказали бы математики, ее может и вовсе не быть). В политике такой «пиар» часто оказывается не менее важным, чем реальное дело, а бывает (особенно в период предвыборных компаний), что и подменяет его. Здесь нет нужды распространяться на эту тему: о ней написано более, чем достаточно. Нужно лишь подчеркнуть, что в других сферах деятельности и приложениях (вне политики) указанная подмена не без оснований получила заведомо негативную коннотацию и окраску, как, скажем, широко распространенное в советские времена производство фиктивно-демонстративных продуктов (ФДП), фактически непригодных к употреблению. В политике дело обстоит иначе, и вроде бы очевидный «обман избирателей» может оказаться кажущимся, притом, что подлинным обманом станет в итоге бесхитростно честная игра «в лоб», которая при самых благих намерениях нередко приводит к проигрышу. Здесь открыто поле для рафинированных рефлексивных игр и так называемого рефлексивного управления. (В сущности, об этом уже шла речь в связи с вопросом о силе в политике.)

Сказанное служит основанием для известной квалификации политики как «грязного дела», которая представляется бессодержательной. Дело в том, что применительно к политике охарактеризованные особенности являются конститутивными и хорошо известны всем заинтересованным лицам: это у нее, что называется, на лбу написано. Вместе с тем в других сферах деятельности, например, в торговле, те же методы часто используются тихой сапой там и тогда, где и когда делать это отнюдь не следует. Можно по этому поводу сколько угодно морализировать, но изменить здесь что-либо пока никому не удавалось. Что же касается политики, то указанная квалификация совершенно бесполезна. Вместо нее лучше вспомнить не только мудрые, но и технологичные слова Д. Юма: «…при продумывании любой системы правления и определении конституционных сдержек и форм контроля в каждом человеке нужно предполагать мошенника, не имеющего в своих действиях никакой цели помимо частного интереса» (цит. по [Капустин, 2004: 8]).

Для ясности можно еще добавить, что политические отношения отличаются от конкуренции в хозяйственно-экономической деятельности, прежде всего природой интересов. Во втором случае это интересы, в конечном счете, финансовые, в первом же они могут быть любыми: от тех же финансовых до ценностно-идеологических. (Именно в этом смысле К. Шмитт говорит об отсутствии у политики собственного предмета.) Естественно, что при таком раскладе хозяйственно-экономические и политические отношения сплетаются в один клубок, в котором бывает непросто разделить эти составляющие.

Подводя промежуточные итоги сказанному о политической деятельности, следует заметить, что в ней обязательно присутствуют два вектора. Один – преобразовательный, или управленческий – изначально направляемый каждым субъектом на общую сферу интересов, и второй, связывающий субъектов друг с другом, ставящий их в зависимость друг от друга, заставляющий их в итоге пересматривать и согласовывать свои планы и действия по первому направлению. Деятельность, связанная со вторым направлением, и есть, собственно, политическая борьба. В результате этой борьбы возникает та политическая линия, о которой говорилось в начале среди прочих ипостасей политики.

Активность по обоим направлениям развертывается на трех уровнях: мышления, коммуникации и действий, каждый из которых требует специального обсуждения, в приложении к политике пока едва намеченного [Рац, 2004]. При этом как для политической борьбы, так и для управления особое значение имеет фокусировка на втором (коммуникация, дипломатия) или третьем (действия, в т.ч., военные) уровне. В ситуативной смене этих фокусировок, в своеобразной игре ими состоит искусство политики. Вместе с тем – и это особенно важно с практической точки зрения, – политическая борьба завершается победой одной из сторон, либо выработкой новой политической линии (устраивающей всех участников конфликта), которая реализуется уже средствами управления и власти. Потом, правда, все начинается сначала: либо активизируются побежденные противники принятой политической линии, либо появляются новые…

Заканчивая беглую характеристику политики, надеюсь, что задал контуры соответствующего понятия. Оно, как и было задумано, основывается на схеме Г.П. Щедровицкого, но обогащает ее. Читатель может теперь при желании соотнести сказанное с бессчетными определениями политики. Подавляющее большинство характеристик, фигурирующих в этих определениях, легко впишутся в нашу картину. Вот для ясности ее итоговая логическая схема.

Политика объединяет четыре разные сущности: это (1) политическая борьба, (2) результирующая ее политическая линия вместе с реализующей ее деятельностью, а так же (3) сфера политики и (4) политический строй. Политическая борьба осуществляется рядом конкурирующих позиций, каждая из которых отстаивает собственные представления о будущем общей для всех них сферы интересов. Активность каждой позиции канализируется в двух направлениях: это преобразовательные (управленческие) усилия, направленные на сферу интересов, и вектор, ориентированный на конкурентов. За представлениями о будущем выстраивается целая иерархия приоритетов, каждый из которых может стать предметом политической борьбы, начиная с базовых ценностных ориентаций, интересов и стратегических целей, включая средства их достижения (власть, ресурсы) и кончая особенностями ситуативного самоопределения и целеполагания. Именно предметы, вокруг которых и за которые разворачивается политическая борьба, лежат в основе большинства определений политики как борьбы за разного рода «светлое будущее», за власть, за ресурсы, за выход к морю и т.д., и т.п.

В частности, предлагаемое толкование политики может рассматриваться как развитие и обобщение наиболее распространенной пока ее трактовки как борьбы за власть, что предполагает, конечно, специальный анализ соотношения управления и власти: об этом см. [Рац, 2006]. В данном случае власть выступает как средство управленческой деятельности. Естественно, что, пока не сформировалось понятие управления, борьба за овладение таким мощным средством трактовалась как определяющая для политики в целом. Как уже говорилось, в идеологическом плане развитие традиционных представлений с делением власти на жесткую и мягкую по интенции близко к предлагаемой концепции.

Важно и то, что в предлагаемую схему естественно вписывается философско-антропологическая и даже эмоциональная интерпретация политики, ярко охарактеризованная Ханной Арендт в статье о Вольдемаре Гуриане. «Политика была для него полем битвы не тел, а душ и идей – единственной сферой, где идеи могли принять форму и образ, чтобы сразиться, а, сражаясь, проявиться как истинная реальность человеческого удела и сокровеннейшие руководители человеческого сердца. Так понятая политика была для него своего рода осуществлением философии или, говоря точнее, сферой, где плоть материальных условий человеческого сосуществования пожирается страстью идей» [Арендт, 2003: 297].

Заметим, наконец, что политика – очень живая и лабильная система, представление о которой в каждом конкретном случае меняется в зависимости от ситуации, избранной точки зрения, личного опыта и организации рефлексии участника/наблюдателя. Отсюда множество разнокалиберных определений понятия политики, отсюда же и тупиковость самого хода на универсальное «определение» понятий такого рода.

Все сказанное о политике, прежде всего как мышлении и деятельности особого типа может и должно быть развернуто, дополнено, а при необходимости скорректировано, но в принципе введенные представления позволяют по-новому структурировать онтологическую картину политики и политического. Это важно для политической науки, но для самой политики куда важнее то влияние, которое может оказать эта картина на политическую практику. Наиболее наглядно подобные перспективы проявляются при обращении к вопросу о типах политики. Но это тема отдельного разговора.

Библиография

Арендт Х. 2003. Люди в темные времена. М.

Друкер П.Ф. 2000. Практика менеджмента. М.- СПб.-Киев.

Капустин Б.Г. 2004. Моральный выбор в политике. М.

Копосов Н.Е. 2006. История понятий вчера и сегодня//Исторические понятия и политические идеи в России XVI –XX века. СПб.: Алетейя.

Кузнецова Н.И. (ред.) 2004. Познающее мышление и социальное действие. М.

Ледяев В.Г. 2003. О сущностной оспариваемости политических понятий. Полис, № 2.

Най Дж. 2006. Гибкая сила. Как добиться успеха в мировой политике. Новосибирск.

Новая философская энциклопедия. 2001. М.

Прохоров А М. (ред.) Большой энциклопедический словарь. СПб, 2000.

Пугачев В.П., Соловьев А.И. 1995, 2006. Введение в политологию. М. (То же, изд. 4-е, переработанное и дополненное. М.)

Рац М.В. 2001. «Российский проект в глобальном контексте»: идеология развития и ее задействование в политике.Полис, № 6.

Рац М.В. 2004. Диалог в современном мире. Вопр. философии, № 10.

Рац М.В. 2006.Управление и власть: искусственное и естественное. Кентавр, № 38.

Щедровицкий Г.П. 1958. О некоторых моментах в истории развития понятий. Вопр. филос., № 6 (Перепечатано в сб.: Щедровицкий Г.П. Избранные труды. М. . 1995, с. 577-589)

Щедровицкий Г.П. 2000. Оргуправленческое мышление: идеология, методология, технология. М.

Щедровицкий Г.П. 2003. Методология и философия оргуправленческой деятельности. М.

Щедровицкий Г.П. 2005. Связь искусственного и естественного как основной принцип

исследования интеллектуальной деятельности//Щедровицкий Г.П. Мышлении. Понимание. Рефлексия. М.

Nye Joseph S. Jr. 2004.The Benefits of Soft Power. http://hbswk.hbs.edu/archive/4290.html


[1] Особенность реализуемого здесь метода работы состоит в том, что одно из представлений о политике необходимо «принять за основу» или, как говорят методологи, придать ей онтологический статус. В этом качестве я использую приведенную схему Щедровицкого, имея в виду, что она может и должна быть обогащена за счет тех «научных характеристик», которые содержатся в упоминавшихся многочисленных определениях политики. Насколько удачно такое решение, в первом приближении станет ясно по результирующей картине (что, между прочим, вовсе не исключает альтернативных вариантов выбора).

[2] Эта «двуликость политики» имеет, как минимум, одно многозначительное исключение: «мировая политика» существует только как politics.

источник http://park.futurerussia.ru/extranet/about/life/2061/

Резолюция XI Международного Конгресса Молодежной ассоциации финно-угорских народов (МАФУН)

Конгресс предлагает к реализации следующие мероприятия и проекты:

— Проработать вопрос о проведении ежегодных социально-экономических форумов в формате молодежного лагеря на территории текущей культурной столицы финно-угорского мира;
— Поддержать регулярное проведение международного молодежного форума «FUROR» и международной конференции студентов финно-угроведов IFUSCO;
— Конкурс «Финно-угр года»;
— Проект «Финно-угорские параллели», направленный на старшеклассников средних школ;
— Финно-угорский певческий праздник

Сегодня, в день рождения А́рво Пярта (эст. Arvo Pärt), из всей его, поистине необъятной музыки (простой перечень его опусов занимает два десятка страниц) я выбираю на этот раз только одно из самых замечательных его произведений – «Fratres» («Братья») для виолончели и фортепьяно.

Вы услышите музыку небывалой, поразительной, завораживающей, невозможной красоты – красоты чистой, но отнюдь не «стерильной».
Музыку — редкой внутренней сосредоточенности и медитативной силы и, при этом – не агрессивную.
Музыку — в каждом своем такте отмеченную предельной внутренней «дисциплиной» и, при этом – абсолютно спонтанную, «открытую»,
Музыку — почти каноническую по своему духовному содержанию и, вместе с тем, по своему посланию – каждому из нас лично — стоящую на грани далеко заходящей ереси.

Есть замечательная книга о Пярте (к сожалению не переведенная на русский) страстного приверженца Пярта, делом доказавшего свое проникновенное понимание его музыки — выдающегося современного музыканта, руководителя всемирно прославленного камерного мужского вокального ансамбля — Hilliard Ensemble — одного из лучших исполнителей музыки европейского средневековья, Возрождения и барокко, но вот еще – и музыки Пярта и других современных композиторов – Пауля Хиллиарда — Hillier P. Arvo Pärt. Oxford; New York: Oxford UP, 1997.

На ЮТЬЮБе выложено с пол-тысячи роликов с музыкой Пярта, правда не всегда – в лучшем исполнение и как правило – невысокого акустического качества.

Послушайте редко исполняемое сочинение «Sarah Was Ninety Years Old» в исполнении как раз «Хиллиард-ансамбля»:
http://www.youtube.com/watch?v=g0Usv4O9lSQ&feature=PlayList&p=9BFE3DE056C6CCE2&playnext=1&playnext_from=PL&index=46
http://www.youtube.com/watch?v=qTox_wTZKhg&feature=PlayList&p=9BFE3DE056C6CCE2&index=47
http://www.youtube.com/watch?v=icdmwZGXXTI&feature=PlayList&p=9BFE3DE056C6CCE2&index=48

Я завидую тем, кто услышит музыку Пярта впервые.

Вы полюбите ее.

И чем больше вы будете слушать Пярта, чем больше он будет открываться вам, тем больше вы будете его любить. Будете жить с ней. И скоро вам будет казаться, что она была с вами всегда, и вы даже не сможете представить, что когда-то ее не было в вашей жизни, в вашей душе.

Рене https://www.facebook.com/boris.bimbad?fref=ts

Загружено 16.06.2008 Björk interviews Arvo Pärt for the BBC program ‘Modern Minimalists’ (1997).
+++++++++++++++++++++++++

Загружено 23.06.2011 Освящение колоколов в Пожве, Пермский край, медовый спас, 2010 г.

Р. Коллинз

СЕТИ СКВОЗЬ ПОКОЛЕНИЯ: ПОЧЕМУ ЛИЧНЫЕ СВЯЗИ ФИЛОСОФОВ ВАЖНЫ ДЛЯ ИХ ТВОРЧЕСТВА

 http://www.nir.ru/sj/sj/sj4-01col.html


Коллинз Рэндалл (Randall Collins) — профессор Пенсильванского университета в Филадельфии.

Редакция признательна «Рэндалл Коллинз Центру» при Новосибирском госуниверситете за возможность опубликовать фрагмент русского перевода книги «Социология философий: глобальная теория интеллектуальных изменений», который готовится к печати. Настоящая публикация включает фрагменты главы 2 «Сети сквозь поколения»; авторские примечания и список литературы оформлены в таком виде, в каком они представлены в оригинальном издании. Перевод с английского выполнен доктором философских наук, профессором Н.С. Розовым.


Высокий уровень интеллектуального творчества — явление редкое. То, что это так, — следствие структурных условий, а не индивидуальных обстоятельств. По известному выражению, философские направления — это протянувшиеся во времени тени великих личностей. Но усилия психологов выявить условия, вызывающие появление великих личностей, не привели к сколь-нибудь определенным результатам.

Сочетание конкретных обстоятельств — таких, как порядок рождения в семье, удаленность от отца, стремление к любви, физическая неуклюжесть (см. об этом в работах Sulloway, 1996; Scharfstein, 1980), — конечно же, встречается гораздо чаще, чем выдающиеся творческие мыслители. Недостаточно также родиться в мирное время, когда интеллектуальная деятельность пользуется поддержкой, или получить опыт пребывания в других условиях, значимых для самоактуализации (что показано в работах Simonton, 1976; Kuo, 1986, 1988; Maslow, 1970). Тот факт, что высокий уровень творчества встречается редко, говорит также об ограниченности его любого экстерналистского объяснения условиями окружающего общества; «дух времени» (Zeitgeist), политические и материальные обстоятельства влияют на каждого, но эти объяснения не позволяют понять, почему творческих деятелей так мало.

 Редкость выдающихся творцов

Прежде всего посмотрим, насколько часто появлялись выдающиеся философы в Китае, а также в Древней Греции и Древнем Риме. Будем считать, что уровень значимости философа выражается во внимании, уделяемом ему последующими историками философии. Рис. 1 и 2 представляют сегменты сетей, которые соединяют таких философов между собой. <…> На этих схемах имена первостепенных (major) философов даны заглавными буквами (например, МЭН-ЦЭЫ, ЧЖУАН-ЦЗЫ, СОКРАТ, ЭПИКУР), имена философов второго ряда или второстепенных (secondary) — строчными буквами с первой заглавной (Гао-цзы, Хань Фэй-цзы, Антисфен, Спевсипп). Третьестепенные (minor) мыслители обозначены номерами, ключ к которым дан в Приложении 3 к книге [1]1.

col1Рис. 1. Сеть китайских философов, 400 — 200 гг. до н.э.

col2Рис. 2. Сеть греческих философов от Сократа до Хрисиппа

Оставим пока в стороне проблему «меняющейся каноничности» и того, можем ли мы различить «репутацию» и «творчество». Это не влияет на центральный момент, с которого должен начаться наш анализ: творческие философы нечасто появляются на всем протяжении истории, даже при самом мягком критерии оценки творчества.

Рассмотрим всех философов, которые могут считаться «первостепенными», а также тех, кого можно назвать философами второго ряда или «второстепенными». Наша последовательность для китайских философов простирается на 2100 лет, или 63 поколения; последовательность для греческих философов покрывает 1200 лет, или 36 поколений [2]. В расчете на всю временную протяженность первостепенные философы появляются примерно один на каждое поколение в Греции и один на каждые два поколения в Китае. Второстепенные философы появляются несколько чаще, но не намного: в Китае в среднем по одному на поколение, в Греции — по два на поколение. Даже третьестепенные мыслители не появляются в сколько-нибудь значительных количествах; таковых в среднем шесть или семь на протяжении жизни одного поколения:

Китай

2100 лет 63 поколения
25 первостепенных 0,4 на поколение 1 на 84 года
61 второстепенных 1,0 на поколение 1 на 34 года
356 третьестепенных 5,7 на поколение 1 на 6 лет

Греция

1200 лет 36 поколений
28 первостепенных 0,8 на поколение 1 на 43 года
68 второстепенных 1,9 на поколение 1 на 18 лет
237 третьестепенных 6,6 на поколение 1 на 5 лет

<…>

О ком будут помнить?

К подсчету, приведенному выше, можно было бы отнестись как к основанному лишь на субъективных оценках творческой значимости, для которых характерно произвольное навязывание исторически ситуативного стандарта, меняющегося от одной эпохи к другой. Но к таким вычислениям нельзя подходить легкомысленно, ограничиваясь представлением только числовых результатов, поскольку каждое измерение определяется смыслом того, что именно измеряется. При структурировании данной темы вопросы метода являются вопросами теории.

Действительно, каноны исторически ситуативны; но давайте попытаемся осознать все скрытые здесь смыслы. Мы не можем апеллировать к какому-либо собранию «достойных», но неизвестных мыслителей, находящихся в тени на протяжении всей истории, но столь же «творческих», как и фигуры с прославленными именами, как если бы существовала некая трансисторическая сфера, в которой измерялись бы достижения этих неизвестных «достойных» мыслителей. Идеи являются творческими, поскольку они удерживают интерес других людей. Само понятие творчества предполагает суждение одного поколения о другом. Должны ли мы говорить, что исследуем не творчество, а репутацию? Это различение появляется из нашего стремления героизировать, реифицировать индивида вне окружающего контекста. Хотя, казалось бы, это противоречит нашей интуиции, согласно которой причины должны предшествовать тому, что мы пытаемся объяснить, «креативность» конкретного философа не определена до тех пор, пока не прошло несколько поколений, ибо все зависит от того, насколько остро направлен фокус внимания на мысли индивида в долговременной структуре передающих идеи сетей.

Мой социологический критерий креативности — дистанция между поколениями, на которую передаются идеи. Я ранжировал философов Китая и Греции на основе того, сколько страниц им посвящено в различных изложениях истории философии. Мои рейтинги основываются на объединении рейтингов из всех источников [3]. Читатель может воспроизвести анализ и перераспределить границы между рангами; но я сомневаюсь, что это существенно изменит нашу картину структурных паттернов в данных сетях.

В источниках, наиболее близких к древним философам, также предпринимались попытки исторически судить о том, какие идеи пользуются влиянием и стоят того, чтобы о них помнили и за них боролись. Современные изложения истории китайской философии в конечном счете основываются на таких древних источниках, как труд раннего историка Сыма Тань (ок. 120 г. до н.э.), на критике Мэн-цзы, Сунь-цзы, Ханем Фэй-цзы современных им школ, а также на книге «Чжуан-цзы». Современные изложения истории философии, как и предшествующие им труды, часто включают целые пассажи из этих древних источников, и уделяемое им внимание пропорционально той доли внимания, которую ранние философы получали от ближайших им по времени последующих философов. Мы не можем выпрыгнуть из истории. Однако это не является ограничением для нашего понимания интеллектуального творчества; такова уж его природа. Интеллектуальное величие человека — это воздействие его идей на ход интеллектуальной истории, влияние на последующие поколения.

В моем ранжировании величие основано на степени интереса, проявляемого к философу другими мыслителями по прошествии длительных периодов времени. Каноны действительно меняются, но только среди тех фигур, которые вышли на первый план в длительной последовательности формирования репутаций. Первый порог — это та репутация, которая складывается на протяжении одного или двух поколений. По этой причине не так-то просто распознать уровень структурной креативности среди своих современников. Платон во время своей жизни был известен не больше, а возможно даже меньше, чем другие выходцы из кружка Сократа, такие, как Аристипп, основатель школы киренаиков, или Антисфен, зачинатель движения социального протеста, позже ставшего направлением киников. Аристотель в течение своей жизни наделал больше шуму; говорилось, что, возвращаясь из Афин с известием о триумфальной победе своего юного покровителя Александра Великого, Аристотель был в золотой короне и кольцах, и его несли на кресле, подобном трону. И все же Аристотелю пришлось спасать свою жизнь бегством, когда в 323 г. Александр умер [Grayeff, 1974, p.44-45] <…>.

Доля реализма, присущая оценке в такой долгосрочной перспективе, является благотворным (хотя и неприятным) лекарством от нашего собственного эгоцентризма и от того, который мы приписываем нашим идеальным героям, тем редким «гениям» прошлых поколений, которые являются образцами в нашем внутреннем воображении. Интеллектуалы совершают свои прорывы, изменяющие ход течения идей, благодаря тому, что используют тот культурный капитал и ту эмоциональную энергию, которые приходят к ним из прошлого, перераспределяясь в поле напряжений среди их современников. Достоинство их вклада, его «подлинная ценность» и «социальное воздействие» зависят от того, как развивается эта структура после их смерти. Мы, интеллектуалы, — настоящие водовороты в реке времени, причем, возможно, в большей степени, чем другие люди, потому что наше дело — устанавливать связь между поколениями.

Таким образом, креативность — дело длительное. Поясним, что это означает. Минимальная единица интеллектуального изменения — это поколение, примерно тридцать три года. По крайней мере, столько времени необходимо для того, чтобы в философских предпосылках произошло значительное изменение; а чтобы увидеть, имеет ли это изменение структурное влияние на то, чем позднее могут заниматься интеллектуалы, требуются еще одно или два поколения. Социологи могут убедиться в этом на их собственной дисциплине: нам ясно, кого отнести к классиком социологии примерно в 1900—1930-е гг. (Вебер, Дюркгейм, Мид, Зиммель), но поколение, следовавшее непосредственно за ними, находилось как раз в процессе отсеивания этих имен из большей совокупности [4]; в течение жизни и сразу после смерти репутации этих классиков социологии колебались и были подчас более локальными и менее значительными. Творческая работа, которая привлекает внимание в течение 5 или даже 10, 20 лет, наименее устойчива: слишком мал этот срок, чтобы она могла быть оценена в долговременной перспективе интеллектуальной истории. Чтобы понять масштабность процессов, о которых идет речь, можно попытаться измерить, сколько места «постмодернистские» философы, наделавшие столько шуму в 1980-е гг., займут в историях философии, которые будут написаны через два столетия, или хотя бы через два поколения от настоящего времени. Разумеется, то же самое справедливо для сегодняшних фигурантов будущих историй социологии и любой другой дисциплины. Социологический подход заключается в том, чтобы видеть отношение между человеческим авангардом любого конкретного поколения (и, конечно же, еще более краткими периодами в несколько лет или десятилетий, которые составляют фокус внимания непосредственных интеллектуальных проектов) и гораздо более безличной, жестоко структурированной последовательностью поколений, являющейся царством креативности, которую мы называем исторически «великой».

 Каков вклад третьестепенных философов?

Такая точка зрения может оставить нас в раздражающем сомнении. Не имеем ли мы дело всего лишь со славой, а не с самим творчеством? Разве нельзя допустить, что существовало множество творческих личностей, погребенных в безвестности, но их достижения просто не были оценены по заслугам? Это представление весьма влиятельно, потому что поддерживает большинство из нас, интеллектуалов, редко получающих то признание, которое, как нам кажется, мы заслуживаем. Подобно мифу о воскрешении, оно дает надежду на то, что после нашей смерти нас когда-нибудь «откроют». Но давайте рассмотрим этот вопрос внимательнее.

Примеры известной нам посмертной славы никогда не являются историями типа «из грязи — в князи». Наиболее важный случай в западной философии — это Спиноза. Популярность пришла к нему через 100 лет после смерти, когда он стал фаворитом одной из фракций в противоборствах между идеалистами времен Канта. Но Спиноза был все-таки известен и во время своей жизни; его слава возникла не на пустом месте, раз его посещал Лейбниц, да еще и заимствовал у него идеи. Спиноза начинал в картезианской сети в непосредственной близости от ее наиболее активного центра. Ницше боролся в безвестности 20 лет, прежде чем стать знаменитым в последние годы своего сумасшествия. Шопенгауэр ждал еще дольше: слава пришла к нему только в глубокой старости, и зенит ее пришелся на время после его смерти. Но и Ницше, и Шопенгауэр с ранних лет были связаны с главными интеллектуальными сетями, а их конфликты с соотечественниками отнюдь не противоречат обычной динамике творческих сетевых контактов. Оба были весьма плодовиты в публикациях, а это прямо коррелирует с творческой значительностью [Price, 1986; Simonton, 1988]; они обладали эмоциональной энергией и культурным капиталом, что характерно для творческого успеха. Открытия заново «забытых работ» были бы вообще невозможны, если бы авторы не имели с сетями интеллектуального мира той связи, благодаря которой их работы могли бы быть востребованы. А это значит, что такие связи интеллектуалы должны установить во время своей жизни, ибо после смерти их труды никогда за них этого не сделают.

Ну а что сказать о творческой работе, которая попросту погребена навечно? Здесь важно знать, что отличает интеллектуальную жизнь тех, кто далек от сетевого центра. Чем больше мы отдаляемся от главных фигур на сетевой карте, тем более характерным для философов становится развитие идей лидера по своей линии преемственности, добавление критических замечаний, интерпретаций и комментариев. <…>

На самом деле, здесь нет никаких погребенных сокровищ; возможно, мы и нашли бы в таких трудах подлинные сокровища, если бы подвергли их переоценке, но в них ничего нет. Можно ли тогда говорить о том, что на уровне третьестепенных фигур сокрыто некое тайное творчество? Учтем, что они являются типичными эпигонами — лояльными, обученными, возможно, настроенными полемически против оппонентов. Чего не хватает третьестепенным мыслителям, так это оригинальности и глубины. Кстати, совсем не обязательно, чтобы третьестепенные фигуры были малоизвестны во время своей жизни. <…>

Возможно, самая удаленная окраина интеллектуального мира, которую мы можем познать исторически, состоит из лиц, не снискавших вообще никакой известности — ни во время своей жизни, ни даже благодаря случайным связям со знаменитостями. Такого рода личности изображены в исторических бытописательских сочинениях и иногда попадают в поле зрения таких историков, как Элизабет Роусон [Rawson, 1985, p. 49]. В своем исследовании она хотела показать привычки чтения обыкновенных жителей провинции, в данном случае — землевладельцев в сельской местности Римской империи ок. 50 г. до н.э. Случайная выборка позволяет сделать вывод, что существовало довольно много живших в разных местах людей, которые не только читали, но и развивали идеи эпикурейцев и стоиков. Ясно, что в этом случае мы оказываемся на периферии интеллектуального мира, — не только потому, что эти идеи стары, но еще и потому, что они искажены. Такие люди отличаются даже от тех наших «третьестепенных» философов, которые все же обладали некоторым весом в интеллектуальных сетях своего времени. Впрочем, об этой периферии полезно знать, чтобы трезво оценивать реальность, а также потому, что это знание помогает нам понять наше собственное положение. Горизонтальное измерение интеллектуальных структур почти не меняется в течение столетий; мы ведь тоже живем в массе читателей и тех, кто претендует на звание писателя, размышляем о старых идеях, не осознавая того, что делаем, и мечтаем при этом об интеллектуальной славе. Творческие эпохи бывают реже, чем эпохи рутинного мышления; и даже в лучшие времена внутренние круги интеллектуального мира окружены следующими одна за другой перифериями, где и находится большинство из нас [5].

Структурная модель интеллектуальной жизни: долговременные цепи в Китае и Греции

Об интеллектуальной истории принято писать в терминах «школ». В текстах, восходящих к эпохе Воюющих царств в древнем Китае (до 220 г. до н.э.) говорилось, правда несколько риторически, о «ста школах» чиа (см., например, Чжуан-цзы, глава 33). Диоген Лаэртский (ок. 200 г. н.э.) группировал биографии философов в ионийскую и италийскую школы или «ряды преемственности». Однако под «школой» могут подразумеваться, по крайней мере, четыре различные вещи.

«Школа» в широком смысле означает, что некоторые люди разделяют сходный образ мысли. Здесь не подразумевается какой-либо социальной организации. Так, около 100 г. до н.э. официальный историк династии Хань Сыма Тань впервые сгруппировал ранних китайских философов в шесть «школ». Среди них была и «даосская школа», поскольку ее тексты напоминали книгу «Дао дэ цзин». Но в предыдущие столетия термин «дао» использовался представителями многих интеллектуальных лагерей, а строго организованной даосской религии еще предстояло появиться через несколько веков. Подобные «школы мысли» не имеют значения, если не основываются на каких-то осязаемых структурах.

Понятие школы в более строгом значении предполагает доказательство интеллектуального влияния среди ее членов. Этим в основном и занимаются исследователи интеллектуальной истории. Тем не менее я не буду прослеживать образование такого рода «школ».

Конечно, интеллектуальное влияние важно, но оно не объясняет причины того, почему лишь немногие из тех, кто мог прочесть или услышать о какой-либо идее, приобретают интеллектуальную значимость, трансформируя свой культурный капитал в новом направлении. Взятое само по себе, прослеживание «влияний» подразумевает бесконечный регресс, в котором идеи любого мыслителя всегда могут быть рассмотрены как следствия более ранних влияний. Но канал, несущий энергию интеллектуального творчества, представляет собой нечто большее, чем просто идеи, парящие в атмосфере влияния, даже если мы можем точно констатировать факт влияния, указав на наличие соответствующего текста в личной библиотеке конкретного мыслителя. Главным каналом является личный контакт при встрече лицом к лицу. Далее я хочу показать, что два других типа «школ» или «кружков» имеют наибольшее значение.

Один из них характеризуется тем, что включает цепи личных отношений, среди которых наиболее важными являются отношения между учителями и их учениками; наряду с этими вертикальными связями имеют место и горизонтальные личные контакты между представителями одного поколения.

Для другого типа специфично то, что «школа» представляет собой в буквальном смысле организацию — то есть место, где происходит обучение, — а руководство и собственность переходят к следующим поколениям через открытую преемственность, как в Платоновой Академии, Ликее Аристотеля, или неоконфуцианской Академии Долины Белого Оленя, основанной Чжу Си. Здесь доктрина является частью организационной собственности школы и символом ее социальной идентичности.

Рисунки 1 и 2 иллюстрируют третий тип школы — цепочки личных отношений. На них легко узнать и четвертый тип — формально организованные школы [6].

Что показывают китайские и греческие сетевые схемы? Первое, что поражает, — то, насколько представленные в них философы, особенно первостепенные (с именами, набранными целиком заглавными буквами), связаны с другими философами. Эти связи являются одновременно и вертикальными (цепочки «учитель—ученик», пересекающие поколения), и горизонтальными (знакомства между ровесниками). У наиболее важных фигур такие связи есть на всех выделенных нами уровнях; «звезды» связаны не только с большим числом первостепенных и второстепенных философов, чем кто бы то ни был, но также и с меньшими, третьестепенными, фигурами [7].

Самые выдающиеся философы не являются организационно изолированными, они — звенья в цепочках учителей и учеников, которые также являются известными философами либо членами кружков видных интеллектуалов-современников. Как правило, самые выдающиеся философы — ученики других выдающихся философов. В дополнение к этой вертикальной организации социальных сетей, пересекающих разные поколения, творческие интеллектуалы обычно включены в группы интеллектуально равных, причем такие группы могут быть кружками союзников или состоять из соперников и оппонентов.

В случае Греции я разделил философов на доминирующих (dominant)2, первостепенных (major), второстепенных (secondary) и третьестепенных (minor). Сетевые связи просчитаны как «назад» (к прямым и опосредованным предшественникам), так и «вперед» (к ученикам) [8]. Мы назвали их, соответственно, «восходящей» и «нисходящей» сторонами сетей и получили следующее распределение:

Греческие философы Восходящие связи Нисходящие связи
Доминирующие (8) 3,8 4,0
Первостепенные (20) 2,0 2,2
Второстепенные (68) 1,3 1,0
Третьестепенные (237) 0,7 0,4

У доминирующих философов, по сравнению с первостепенными, в среднем, намного больше старших коллег и ровесников, обладающих интеллектуальной значительностью, и эта тенденция сохраняется по мере снижения уровня. Различия возрастают при анализе сетевых «выходов» (связей с учениками и младшими коллегами). Более того, если мы исследуем данную сеть на предмет значимости тех интеллектуалов, с которыми связан каждый философ, то мы увидим, что более именитые философы, как правило, сами связаны с другими философами высокого уровня значимости. Из 28 доминирующих и первостепенных философов 18 (64%) связаны личным контактом с другими философами той же значимости, по сравнению с 33 из 68 (49%) второстепенных философов, связанных так с коллегами своего уровня. Вообще, чем выше степень значимости, тем больше связей: Сократ прямо связан с 3-мя другими первостепенными философами и с 11-ю второстепенными; Платон связан с 3-мя первостепенными и 6-ю второстепенными философами.

Взаимосвязи между китайскими философами позволяют выявить сходную структуру:

Китайские философы Восходящие связи Нисходящие связи
Доминирующие (9) 4,7 6,0
Первостепенные (16) 2,4 1,6
Второстепенные (61) 1,5 1,0
Третьестепенные (356) 1,0 0,4

У философов, доминировавших на протяжении длительных периодов интеллектуальной жизни, опять-таки значительно больше связей как с предшественниками, так и с последователями. Еще раз подчеркнем: здесь мы рассматриваем только их непосредственные контакты — с философами их собственного поколения и с теми, кто принадлежал к предыдущему и следующему поколениям. Если же мы исследуем целую цепочку, восходящую назад во времени, то увидим: чем более значителен философ, тем более значимы его контакты в последовательных звеньях этой цепочки:

Китай: доминирующие философы (9): 2 шага 4 шага
Количество первостепенных или доминирующих философов в восходящей линии 2,1 3,3
Количество второстепенных философов в восходящей линии 1,9 3,0
Обе группы в восходящей линии 4,0 6,3
Китай: первостепенные философы (16) 2 шага 4 шага
Первостепенные или доминирующие философы в восходящей линии 0,8 1,4
Второстепенные философы в восходящей линии 1,6 2,5
Обе группы в восходящей линии 2,4 3,9
Китай: второстепенные философы (61): 2 шага 4 шага
Первостепенные или доминирующие философы в восходящей линии 0,6 1,0
Второстепенные философы в восходящей линии 1,0 1,7
Обе группы в восходящей линии 1,6 2,7

Два шага в цепочке связей покрывают обычно ровесников философа и поколение его учителей (хотя в плотных сетях могут быть цепочки из двух и более горизонтальных связей). Четыре шага открывают возможности для более сложных цепочек [9]. На рис. 1 Гунсунь Лун связан с Мэн-цзы в предыдущем поколении через несколько посредников; а сам Мэн-цзы связан с Мо-цзы, жившим 3 поколениями раньше.

В среднем «звезды» китайской философии соседствуют в двух сетевых шагах с 2 первостепенными и 2 второстепенными философами. При расширении круга до 4 шагов к предыдущим и последующим поколениям каждый философ был обычно связан с более чем шестью другими выдающимися мыслителями. Те первостепенные философы, которые не являются доминирующими, в гораздо меньшей степени связаны с другими первостепенными философами: у них в среднем чуть меньше одной связи в рамках двух шагов и чуть больше одной связи в рамках четырех шагов. При этом они связаны со второстепенными философами почти так же тесно, как и «звезды». Второстепенные философы имеют еще более скромные восходящие связи, но все же они богаче, чем у третьестепенных философов.

У греков наблюдается во многом та же самая картина:

Греция: доминирующие философы (8): 2 шага 4 шага
Количество первостепенных или доминирующих философов в восходящей линии 1,8 3,9
Количество второстепенных философов в восходящей линии 4,1 8,3
Обе группы в восходящей линии 5,9 12,1
Греция: первостепенные философы (20): 2 шага 4 шага
Первостепенные или доминирующие философы в восходящей линии 0,9 2,2
Второстепенные философы в восходящей линии 1,0 2,7
Обе группы в восходящей линии 1,9 4,9
Греция: второстепенные философы (68): 2 шага 4 шага
Первостепенные или доминирующие философы в восходящей линии 0,7 1,6
Второстепенные философы в восходящей линии 1,5 2,9
Обе группы в восходящей линии 2,2 4,5

Непосредственное сетевое соседство самых выдающихся греческих философов во многом сходно с сетевым соседством крупнейших китайских философов. Для греков характерно даже большее количество связей со второстепенными фигурами, чем у китайцев, так что на расстоянии четырех шагов по восходящей линии они связаны в среднем с двенадцатью выдающимися философами. У первостепенных философов (не «звезд») и в Греции, и в Китае примерно те же виды связей. При этом необходимо отметить, что у греческих второстепенных философов связи существенно теснее при углублении в сеть на четыре шага, чем у второстепенных философов-китайцев. Фактически, у греческих второстепенных философов примерно столько же глубоких связей, сколько и у первостепенных философов. Причиной этого является то, что многие из второстепенных греческих философов располагаются по нисходящим линиям в непосредственной близости от доминирующих мыслителей с их богатыми связями. Второстепенные же фигуры — такие, как Кратес Киник, Спевсипп или Антисфен — выигрывают от включения в линии перед Платоном или Сократом. Высокая плотность, характерная для греческих философских сетей в нескольких периодах, в Китае достигается лишь частично во время Академии Чжу Си и группы «Сокровенного знания», линий преемственности братьев Чэн и других неоконфуцианцев.

Результатом такой сохраняющейся на протяжении поколений плотности является то, что выдающиеся греческие философы наследуют интеллектуальный капитал и побуждающую к творчеству энергию от очень большого опосредованного сообщества. Платон находится на расстоянии двух связей от Горгия и четырех — от Протагора, Эмпедокла, Парменида и Пифагора. Эпикур — в четырех связях от Демокрита, но также и от Сократа. Аркесилай, скептик и реформатор Академии, находится на расстоянии двух связей и от Аристотеля, и от Зенона Стоика, а также в четырех связях от Сократа. Густая сеть Аристотеля включает 6 первостепенных и 12 второстепенных философов. Такая же сеть у Хрисиппа, этого наиболее утонченного из стоиков: она включает 4 первостепенных и 10 второстепенных философов. Как видим, слава плодит славу, и чем плотнее сеть, тем лучше.

 

Важность личных связей

Что означает тот факт, что у именитых философов больше всего вертикальных и горизонтальных связей, особенно с другими именитыми философами? Здесь можно подозревать действие каких-то методологических артефактов. Возможно, мы знаем о большем количестве связей первостепенных философов с третьестепенными просто потому, что о первых сохранилось больше информации, включающей имена их учеников и ровесников. Но вспомним, что «третьестепенные» фигуры были в свое время, как правило, довольно известными персонами с репутацией самостоятельных мыслителей, хотя и местного значения. Философы, о которых мы знаем только потому, что они упомянуты в связи с другими философами, являются не «третьестепенными», но случайными фигурами. Последние же составляют отдельную категорию, которая здесь не рассматривается.

Более основательно следующее предположение: то, что мы считаем творческой значительностью философов, — просто результат наличия у них большого числа личных последователей, которые ретроспективно делают своих учителей знаменитыми. Не является ли тавтологией, когда значительность философов определяется через их тесную связь с интеллектуальным сообществом, а затем утверждается, что причина этой значительности состоит в этих связях? Ответом на такое возражение будет «нет». На самом деле, здесь меньше круговой взаимосвязи, чем кажется. Можно показать, что данная модель не просто обусловлена нашими же скрытыми определениями.

Во-первых, имеются эмпирические исключения. В греко-римском мире знаменитыми философами, стоящими вне цепочек выдающихся последователей, были Гераклит, Филон Александрийский и скептик Энесидем. В Китае первостепенными философами-одиночками были анонимный автор «Дао дэ цзин», Дун Чжуншу, философ династии Хань, среди второстепенных фигур — ранние «легистские» политики Шэнь Бухай и Шан Ян (расцвет у обоих ок. 350 г. до н.э.), а также Ван Чун, рационалист династии Хань. Более того, существует достаточно большое число случаев творчества «на закате дней», когда самые значительные достижения делаются в конце линии преемственности при отсутствии даже второстепенных учеников, которые могли бы ее продолжить. В греко-римском мире первый такого рода пример являет собой Августин; в исламском — Авиценна (Ибн Сина, расцвет ок. 1120 г.). Гегель, переоценивавший значимость принципа: «Сова Минервы вылетает в сумерки», очевидно, думал, что его собственная философия — лишь подтверждение этого принципа, но ученики Гегеля показали неправоту учителя.

Кроме того, можно указать на такие исторические прецеденты, когда выдающиеся философы не являются современниками, лично не связаны в цепочки, не являются членами одних и тех же организаций, не концентрируются в одних местах. Тот факт, что такие структуры установлены эмпирически, говорит о том, что дело здесь не в концептуальной тавтологии [10].

Я утверждал, что репутация в некотором смысле не отличима от творчества. То, что мы считаем интеллектуальным величием, состоит в производстве идей, влияющих на последующие поколения, которые либо повторяют их, либо развивают, либо выступают против них. Из данного определения не следует, что великий мыслитель — тот, у кого есть личная сеть выдающихся последователей. Гипотетически, чьи-либо идеи могут повлиять на более поздние поколения без передачи в личной форме. Сказав это, я бы добавил, что в принципе можно определить, удостаивались ли некоторые индивиды большего ретроспективного признания, чем они заслуживают, в том смысле, что они на самом деле не производили те идеи, которые им позднее приписывались <…>

Мы можем также поставить под вопрос значимость горизонтальных связей между первостепенными философами. Например, тот факт, что Сократ или Цицерон знали в свое время практически всех, можно расценить как тривиальное обстоятельство, сравнив его с клубным объединением достигших известности людей, подобным современному, когда кинозвезд и прочих знаменитостей приглашают в одно и то же место для встреч друг с другом, независимо от того, как удалось каждому из них прославиться. Но давайте проанализируем эту возможность.

Во многих случаях контакты «по горизонтали» что-то давали философам, ибо они предшествовали их последующим творческим результатам. Так было и с Цицероном, и с Сократом: оба имели много встреч в юности. По отношению к большей части философов я бы утверждал, что контакты между первостепенными персонами — это не просто феномен «клубного объединения» («clubbing together» phenomenon); горизонтальные связи действительно существенны. Но дело здесь, строго говоря, не во «влиянии» в общепринятом смысле, когда один человек передает идеи другому. Со всей очевидностью это проявляется там, где люди находятся в близком контакте задолго до того, как кто-то из них становится творческой личностью [11]. Я полагаю, что существуют три взаимоперекрывающихся, но аналитически различных процесса, которые проявляются через личные контакты. Первый из них — это передача культурного капитала, идей и смысла того, что с ними делать; второй процесс состоит в передаче эмоциональной энергии — и от случаев предыдущего успеха, и от сосредоточения энергии в «котле» группы; третий включает передачу некоего структурного чувства интеллектуальных возможностей, особенно в плане соперничества.

Эти процессы действуют во всех типах личных контактов — как в вертикальных цепочках учителей и учеников, так и в горизонтальных контактах между ровесниками. Рассмотрим такой вопрос: почему вертикальные связи являются превалирующими и почему они коррелируют со степенью значительности? Можно было бы ответить, что по звеньям этих цепочек передается интеллектуальный капитал: Аристотель — первостепенный философ, потому что получил хорошее образование от Платона, который, в свою очередь, получил хорошее образование благодаря своим контактам с Сократом, Архитом, Евклидом из Мегары и другими. Это, конечно, не вся история, поскольку выдающиеся фигуры молодого поколения создают себе репутацию, не просто воспроизводя приобретенный культурный капитал, но разрабатывая его в новых направлениях. Но даже если согласиться с тем, что эти интеллектуальные ресурсы действительно важны, то следует спросить: почему же их так часто получают именно посредством личных контактов, а не более дистанцированным способом — через книги? <…>

В принципе уже вскоре после появления первых интеллектуальных сетей можно было усвоить важные философские доктрины без личного контакта с автором. Личная близость давала, конечно, некоторое преимущество во времена неповоротливых и медленных способов книгоиздания. Но поражает тот факт, что при взгляде на всю толщу известной нам истории структура личных связей не меняется в сколько-нибудь значительной степени с самого раннего до самого последнего времени.

Личные цепочки присутствуют в поздние периоды греко-римской античности, так же как и в ранние. Сеть Ван Янмина около 1500 г. н.э., когда книгоиздание было уже достаточно распространено, очень мало отличается от сети Мэн-цзы за 1800 лет до этого. Решающий довод состоит в том, что в европейской философии как Нового времени, так и в современной, включая весь XX век, наблюдаются одни те же типы сетей. Мы еще видим цепочки от Брентано к Гадамеру, Маркузе и Арендт, от Фреге к Витгенштейну и Куайну, группы в Вене, Париже и других местах [12]. Я бы осмелился предсказать, что значимость личных связей не снизится и в будущем, независимо от того, какая схема новых коммуникационных технологий будет изобретена. Электронная почта или любая другая форма общения, которые открывают дисперсную и рассредоточенную структуру коммуникаций, не заменят фокусированные цепочки, образующие ядро интеллектуальной жизни.

Что же передается в таком случае через эти цепочки личных связей? Без сомнения, интеллектуальный капитал. Причина, по которой книги не так ценны, как личные контакты, заключается в том, что одна лишь восприимчивость к идеям своего времени недостаточна для первоклассной интеллектуальной работы. Личный контакт с ведущим практиком-исследователем дает прежде всего возможность сфокусировать внимание на тех аспектах большого массива идей, которые составляют аналитическое острие. Конечно, творчески активные интеллектуалы каждого нового поколения отталкиваются от этой точки и движутся в новых направлениях. При этом личный контакт с лидерами предшествующего поколения также может помочь — пусть не столько по существу дела, сколько в самом стиле работы: ведь в нем происходит передача эмоциональной энергии и ролевой модели, показывающей, как выйти на высший уровень интеллектуального труда.

Эмоциональная энергия увеличивается до высокого уровня в интерактивных ритуалах повседневной жизни благодаря предельно сфокусированным групповым взаимодействиям. Опыт наблюдения за знаменитым учителем, окруженным учениками, оказывает весьма сильное мотивирующее воздействие, даже несмотря на то, что (по причинам, о которых мы еще упомянем) лишь немногие ученики добиваются больших успехов. Тот же опыт имеет место и в горизонтальных групповых контактах. Группа, подобная «Семи мудрецам в бамбуковой роще», стимулирует творческое вдохновение одновременно у всех своих членов; ясно, что друг без друга они не поднялись бы до таких высот в полете фантазии и борьбе с предрассудками.

Контакты с оппонентами производят такой же, если не более сильный, эффект эмоционального побуждения к творчеству, как и контакты с единомышленниками. Вот почему кажется, что интеллектуалов как бы «тянет» к своим оппонентам. Они, словно магниты, выискивают друг друга и притягиваются противоположными полюсами.

Ядро интеллектуального мира имеет структуру противоборствующих групп, сплетающихся в конфликтное сверхсообщество. Те горизонтальные связи, что перекрещиваются в Афинах во времена Сократа и его последователей, формировали такую же по типу структуру, которая стимулировала вдохновение философов Академии Чжу Си и ее соперников в период Воюющих Царств, среди буддийских фракций в раннюю эпоху Тан и среди множества школ в период династии Сун — тех, кто потом превратился в неоконфуцианцев.

Интеллектуалы воодушевляются потоком идей, перспективами их развития, борьбой с противниками — и так всегда, даже если они обращаются к прошлому с целью реконструкции какого-нибудь древнего или вечного идеала. Ритуальная плотность взаимодействий интеллектуалов умножает их энергию, тем более когда сходятся, чтобы усладить публику столкновением своих аур, знаменитости — соперничающие сакральные субъекты, воплотившиеся в реальные личности.

Эта энергия направляется по особым каналам. В каждый данный период на интеллектуальной ниве реализуются лишь немногие возможности. Чтобы знать о них, чтобы чувствовать, какой именно путь открывается, надо быть в гуще событий, и прежде всего — в контакте со своими соперниками.

Так, именитые интеллектуалы, встречаясь, не обязательно передают друг другу какой-то интеллектуальный капитал. Возможно, они не узнают друг от друга вообще ничего существенного. Тот факт, что соперничавшие неоконфуцианцы Чжу Си и Лу Цзююань встречались и спорили, наверное, ничего не добавлял к идейному репертуару каждого. Но сама ситуация, которая свела их вместе, должно быть, предполагала устойчивое осознание расщепленности интеллектуальной сферы, а это само по себе вдохновляло и Чжу и Лу отстаивать свои позиции, развертывая их в соперничающие сверхсистемы.

Структурное давление

На уровне потока идей и эмоций существует несоответствие между причинами и следствиями. Конечно, контакт с выдающимися предшественниками или ровесниками значим для творчества, как и жизнь в период структурного соперничества. И все же индивидов, испытавших на себе влияние этих условий, гораздо больше, чем вновь появившихся интеллектуальных «звезд». У Конфуция, согласно преданию, было 1000 учеников, Теофрасту приписывалось (возможно, с большей точностью и меньшей риторичностью) 2000 учеников [DSB, 1981, 13, p.328]. Из них на моих схемах представлены лишь 11 учеников Конфуция (один на границе между третьестепенным и второстепенным рангами, остальные — третьестепенные или еще более низкого ранга) и 4 ученика Теофраста (из них один первостепенный и один второстепенный). Мы знаем имена некоторых из соотечественников Цицерона, учившихся у той же плеяды философов в Афинах и на Родосе [Rawson, 1985, p. 6-13], но только Цицерон сумел использовать воспринятые интеллектуальные и эмоциональные ресурсы, чтобы стать философской знаменитостью. Итак, можно с уверенностью сказать: у каждого выдающегося философа, способного передать значительный культурный капитал и эмоциональную энергию, было гораздо больше учеников, имевших возможность «реинвестировать» эти ресурсы, чем тех учеников, которые это действительно сделали.

Означает ли это, что наша социологическая модель неизбежно несовершенна и нуждается в дополнении психологическими, индивидуальными либо другими идеосинкразическими обстоятельствами? Кажется, было бы разумно это признать. Но такой тип различения основывался бы на недоразумении. Индивиды не отделены от общества, как если бы они были тем, что они есть, вне своего постоянного взаимодействия с другими индивидами. Можно более детально рассмотреть вопрос, какой именно социальный опыт, какие цепочки интерактивных ритуалов создали сами индивидуальности этих людей. Своеобразие индивида определяет своебразие его социального пути [13].

Но давайте на время отложим этот вопрос. Главная теоретическая проблема заключается не в том, что сказанное мной слишком социологично, но в том, что оно как раз недостаточно социологично: в нем упущен ключевой факт, касающийся структуры интеллектуальных сетей. Дело в том, что структура интеллектуального мира в каждый период времени позволяет привлечь к себе большое внимание лишь ограниченному числу индивидов. Число ячеек, которые могут быть заполнены, мало и, как только эти ячейки заполняются, каждый, кто стремится «пробиться» к высшим позициям, сталкивается с мощным противодействием.

Кроме необходимых преимуществ первоочередного получения наиболее релевантного культурного капитала, требуется быть в ситуациях, повышающих эмоциональную энергию для творческого рывка, быть осведомленным об открывающихся структурных возможностях — но во всем этом также надо быть первым. Нужно быть впереди, иначе структурные возможности, на которые рассчитывает индивид, закроются. Благоприятные условия и воодушевление — как объективные, так и субъективные — приходят к тем и сосредотачиваются у тех немногих личностей, кто получает преимущество на старте борьбы за структурные каналы. Но они не приходят к остальным — тем, кто отставал в самом начале, может быть, не так заметно. Именно ощущение этих действующих в интеллектуальном мире сил заставляет некоторых выйти из борьбы, расстаться с мечтами о достижении высокой интеллектуальной значимости. Такие люди могут оставаться в интеллектуальном поле и выполнять вспомогательную роль комментатора или пересказчика других авторов, передавая чужие идеи провинциальной публике. Они могут уйти в политику или еще какую-нибудь сферу, где соревнование с другими интеллектуалами не такое жесткое, как на их собственной беговой дорожке — «ноздря в ноздрю».

Творчество как бы выдавливается из структуры через малые отверстия. Но эти отверстия всегда такого размера, что в каждый период времени позволяют пройти лишь нескольким мыслителям. Творческие прорывы происходят, по-видимому, по нескольким направлениям одновременно. Мы видим, что этот паттерн со всей очевидностью проявляется на сетевых схемах…

В Китае первостепенные фигуры обычно состязаются с первостепенными соперниками своего же поколения: Мэн-цзы, Чжуан-цзы и Хуэй Ши; Гунсунь Лун, отчасти соглашаясь (и споря) с Цзоу Янем, а тот, в свою очередь, — с Сюнь-цзы; буддистские «звезды» Фацзан и Хуэйнэн; творческие поколения неоконфуцианства, вначале с Чжан Цзаем, Шао Яном и Чжоу Дуньи, а затем с Чжу Си и Лу Цзююянем. Второстепенные фигуры также появляются в одно время сразу группами или кластерами. Некоторые философы состязаются с другими, имеющими несколько меньший ранг, но тех, кто полностью изолирован от значимого соревнования, очень мало.

Тот же самый феномен наблюдается и у греков. Ключевые фигуры приходят на сцену как соперники внутри одного поколения: Парменид и Гераклит; «звезды» движения софистов вместе с Сократом и Демокритом; Аристотель и Диоген Киник; Эпикур и Зенон Стоик, которые основывают свои соперничающие школы в Афинах с промежутком лишь в несколько лет. Если наряду со «звездами» включить в рассмотрение и второстепенные фигуры, то паттерн одновременно возникающего творчества проявляется с ошеломляющей очевидностью [14].

Структура творчества, выражающегося одновременно в противоположных позициях, выводит нас на закон малых чисел3, делая также более понятной ту борьбу, что разделяет пространство интеллектуального внимания. В предельно сфокусированных сетях соперничества оказываются не только греческие и китайские, но также индийские, японские, исламские, средневековые еврейские и христианские, современные европейские философы. Отметим здесь лишь тот общий момент, что структурное давление (structural crunch) — это общий паттерн как сетевой плотности, так и творчества, движимого конфликтом. Прославленные имена, равно как и «полузнаменитости», задерживающие на себе внимание не так долго, — это личности, находящиеся как раз в тех точках, где сети возгоняют эмоциональную энергию до высочайшего уровня. Творчество является как бы «трением» в пространстве внимания, причем в те моменты, когда структурные блоки трутся друг о друга с максимальным сопротивлением. Наиболее влиятельные идейные новшества рождаются в моменты высочайшей вертикальной и горизонтальной плотности сетей, когда цепочки творческих конфликтов выстраиваются над непрерывной цепью поколений.

Структурные условия, которые делают это возможным, являются предметом последующих глав. Приведу лишь один факт из обзора всех сетей мировой философии. Общее число тех, кто добился выдающихся достижений в философии, — приблизительно от 135 до 500 человек. Меньшее из этих чисел относится только к первостепенным фигурам в каждой цивилизации, среднее — ко второстепенным, большее — к сумме тех и других [15]. Распределение философов по всем сетям показано в таблице 2.1.

Даже если мы добавим сюда третьестепенные фигуры из всех сетей, то их общее число все равно составит лишь 2700 человек — тончайший слой мирового населения на протяжении соответствующих поколений (между 600 г. до н.э. и 1900 г. н.э. жило порядка 23 миллиардов человек4). Стратификация интеллектуального мира долговременной славы намного контрастней, чем политико-экономическая структура обществ, даже в те времена, когда правящие аристократии составляли менее 5% населения. Известно также, что до 1600 г. н.э. знание было относительно менее дифференцированным. После этой даты или позднее естественнонаучные и гуманитарные дисциплины начали выходить из философских сетей, а между тем они включали многих из наиболее знаменитых основателей этих дисциплин. Таким образом, общее число философов колеблется от 150 до чуть менее 3000 человек, что учитывает фактически все интеллектуальные достижения в «теоретических» областях знания до недавнего времени, за исключением литературы, музыки и изящных искусств, у которых сложились свои собственные сети.

Ядро интеллектуальных сетей, которое привлекало к себе наибольшее внимание в течение всех поколений документированной истории, — а общее число составляющих его философов колеблется от 100 до 500 либо до 2700 имен, — занимало привилегированные позиции по сравнению со всеми остальными философами, не попавшими в центр внимания. Говорить об этой совокупности как о маленькой компании гениев — значит совсем не понимать социологический аспект. Сюжет интеллектуальной истории пишут именно сети; структура же сетевой конкуренции за пространство внимания, определяющая креативность, сфокусирована таким образом, что выдающиеся идеи формулируются устно с помощью речевого аппарата и письменно с помощью пальцев немногих индивидов. Сказать, что круг творческих интеллектуалов узок, — все равно что сказать: интеллектуальные сети сфокусированы на вершинах немногих пирамид. Борьба человеческих существ за более высокое место в такой пирамиде, а также условия, делающие эти вершины немногочисленными, но взаимосвязанными, образуют саму субстанцию социологии философий и социологии интеллектуальной жизни вообще.

Таблица 2.1

Распределение философов для всех сетей

Цивилизация Поколения Первостепенные Второстепенные Общее число значимых (колонки 3+4) Третьестепенные Всего
(1) (2) (3) (4) (5) (6) (7)
Китай (535 г. до н.э. – 1565 г. н.э.) 63 25 61 86 356 440
Греция (600 г. до н.э.– 600 г. н.э.) 36 28 68 96 237 330
Индия (800 г. до н.э. – 1800 г. н.э.) 78 22 53 75 272 350
Япония (600–1935 гг. н.э.) 40 20 36 56 157 210
Ислам/
иудаизм
 (700–1600 гг. н.э.)
27 11 41 52 420 470
Христианство (1000–1600 гг. н.э.) 18 11 46 57 360 420
Европа (1600–1900 гг. н.э. 9 19 61 80 350 430
Всего 271 136 366 502 2152 2670

В этой борьбе почти все мы обречены на поражение — вывод, который наносит удар по нашему интеллектуальному самомнению и развеивает мечту о славе, в том числе, если угодно, и о посмертной славе как символической награде за интеллектуальный труд. Дело в том, что в каждый период времени в пространстве внимания есть место лишь для очень малого числа тех, кто получает во время своей жизни признание в качестве первоклассных философов. А со сменой поколений число творческих интеллектуалов, оказывающих долговременное влияние, становится меньше, поскольку о них меньше помнят, что, однако, создает им вторичную репутацию, которая лишь единиц делает мыслителями первостепенной значимости. Судьба почти всех интеллектуалов — быть рано или поздно забытыми. Что же касается большинства из нас, то о нас забудут скорее рано, чем поздно.

Вместо того, чтобы, осознав этот факт, впадать в депрессию, можно посмотреть на него совершенно в ином свете. Все мы, от «звезд» до сторонних наблюдателей, — часть одного и того же силового поля. Соединяющая нас сеть формирует и распределяет наши идеи и энергию. Мы сделаны из того же теста, что и Кант, Витгенштейн, Платон. Если мы — социологи, то наши умы буквально пронизывают идеи Вебера и Мида, подобно тому, как идеи Дильтея и Риккерта, Вундта и Джемса пронизывали их умы. Если мы — математики, то мы не можем мыслить, не мысля тех частей сети, пусть отдаленных, над которыми размышляли Пифагор или Ньютон. Они, как и мы, сформировались в противостоянии и напряжении между различными частями сети, которые порождали интеллектуальные проблемы, а стало быть, и вопросы, над которыми мы размышляем сегодня. То же самое можно сказать и о наших современниках, — друзьях и соперниках, а также о тех, кто придет после нас. «Звезд» немного, потому что фокус внимания в интеллектуальной сети — лишь малая часть целого. Личности в сетевых центрах, которые попадают в фокус всеобщего внимания, изначально ничем от нас не отличаются. У всех нас один и тот же состав, те же самые ингредиенты. Мы сами делаем друг из друга то, что мы есть.

Примечания

1. Источники для китайских ранжировок: [Fung, 1952–53; Needham, 1956; Chan, 1963; Ch’en, 1964; Schwartz, 1985; Kuo, 1986; CHC, 1979, 1986; Dumoulin, 1988; Graham, 1989].

Источники для греческих ранжировок: [DL, 1925 (первое издание ок. 200 г.н.э.); Sextus Empiricus, 1949 (первое издание ок. 200 г. н.э.); Suidae Lexicon, 1937 (первое издание ок. 950 г. н.э.); Zeller, 1919; Guthrie, 1961–1982; EP, 1967; CHLG, 1967; Rist, 1969; Dillon, 1977; Kirk and Raven, 1983; Long, 1986; Reale, 1985, 1987, 1990].

Дополнительная информация о сетевых связях среди китайских философов: [Ariel, 1989; Chang, 1957–1962; Cleary, 1983; Gernet, 1982; Graham, 1958, 1978; Knoblock, 1988; Kodera, 1980; Liu, 1967; McMullen, 1988; McRae, 1986; Odin, 1982; Pulleybank, 1960; Smith et al., 1990; Takakusu, 1956/1973; Welch, 1965; Welch and Seidel, 1979].

Дополнительная информация о сетевых связях среди греческих философов: [CHLG; DSB; OCCL; Frede, 1987; Hadas, 1950, 1952, 1954; Jonas, 1963; Tarrant, 1985; Rawson, 1985].

2. Я исхожу из того, что в течение века активны три поколения, что соответствует типичной длительности творческой зрелости индивида во время его жизни. Таким образом, время жизни каждого индивида обычно перекрывает время жизни творческих поколений, непосредственно предшествующих и последующих: до 33-х лет или около того, это роль ученика или протеже по отношению к старшим; после этого, это уже роль наставника или препятствия для младших. В подкрепление моему использованию 33-х лет в качестве поколения, схемы следования буддийских интеллектуальных родословных демонстрируют почти точное соответствие формуле трех поколений в течение века. См. [Kodera, 1980, p.98], где дается 39 поколений в течение 1300 лет; а также линии преемственности школы Чань в работе [Dumoulin, 1988, 328–335].

3. Первоначальные рейтинги относительны в контексте любой данной истории: в охватывающих компендиумах речь идет о множестве индивидуальных мыслителей; в специализированных историях определенных эпох или школ мысли предлагаются сравнения только в рамках соответствующего кругозора; большие монографии позволяют уделять много места отдельным философам. Использованные здесь источники включают как древние, так и современные. Конечно, есть различия: Секст Эмпирик, Диоген Лаэртский (оба ок. 200 г. н.э.) и Suidas (ок. 950 г. н.э.) имеют несколько отличные от наших приоритеты. Диоген Лаэртский уделяет 75 страниц Эпикуру и 71 — Зенону из Китиона, но лишь 49 — Платону. Аристотель третируется как явно второстепенная фигура и получает 19 страниц — столько же, сколько Аристипп и меньше, чем 22 страницы для Пиррона [Greek text, 1925, Loeb edition]. Относительно скромная оценка Диогеном Платона относилась к позиции меньшинства в то время, а предпочтение Диогеном эпикурейства было чем-то вроде последнего вздоха этой философии. Suidas (Византия) показывает фактическое отсутствие интереса к латинским авторам и даже не упоминает Лукреция, Сенеку или Августина. Этот источник также демонстрирует небольшой интерес к христианскими еретическим философам, игнорирует большинство средних платоников и очень неравномерно касается досократиков, давая лишь одну ссылку на Гераклита в сравнении с 32 на Аристотеля и 75 на Платона. Среди неоплатоников Плотин получает удивительно малое число — 3 ссылки, Порфирий — 13, Прокл — 26. Диоген Лаэртский, пишущий примерно 15 поколениями позже классического века греческих философов, был, разумеется, не более их современником, чем являемся мы, а Suidas относится ко времени еще на 20 поколений позже. Мой метод усредняет репутации из нескольких периодов при использовании доброжелательных порогов, так что персоны с первостепенными (major) репутациями в течение длительных периодов времени считаются по крайней мере второстепенными (secondary) в общей схеме.

4. Сравните с фигурами, которым Сорокин уделяет больше всего внимания в книге «Современные социологические теории» [Sorokin, 1928], начиная с высшей позиции в ранговом порядке: Ле Пле, Хантингтон, Парето, Маркс, Дюркгейм, Кост, Энгельс, Де Роберти и Лапуж. Вебер находится в группе второстепенных фигур вместе с Виньярским, Хобхаузом, Гумпловичем, Аммоном и Гобино. Члены нашего сегодняшнего социологического пантеона Зиммель, Тауни, Конт, Кули и Томас третируются как третьестепенные фигуры; Джордж Герберт Мид вообще не упоминается.

5. Периферия — это мир самоучек и родной дом мифа о посмертной славе. Казалось бы, можно надеяться найти здесь «тайное творчество», не испорченное конформизмом по отношению к модам центра, но действительность противоречит этой благой надежде. Периферийные интеллектуалы способны на то, чтобы комбинировать идеи иначе, нежели интеллектуалы подвижного центра, но они также зависят от переданного из прошлого культурного капитала, воспринимая его только с большим временным лагом. Я вспоминаю одного студента. Он был старше других и возобновил обучение по собственной воле. Как-то после лекции по социологии он зашел ко мне в сильном возбуждении и заявил о своем открытии: социальное изменение происходит не по прямой эволюционной линии и не по кругу, но по спирали. У меня не хватило духу сказать ему, что он размышляет над идеями Вико и Кондорсе, открытыми больше чем с полдюжины поколений назад.

6. Там, где формальные школы включают вероятные связи между известными индивидами через неизвестных посредников (помеченных буквой «x«), эти связи обозначены пунктирными линиями. Последние используются также для обозначения связей, которые вероятны, но не очевидны. В некоторых случаях такие связи формальных школ проходят через фигуры, обозначенные буквой «i«(incidental): их имена известны случайно, скорее благодаря их связи с каким-то более выдающимся философом, чем благодаря их собственному вкладу (например, линии братьев Чэн). <…>

7. Во избежание недоразумения следует подчеркнуть, что именно демонстрирует сетевая схема. Социальное окружение каждого философа в действительности гораздо шире по сравнению с указанными на схеме связями, так как оно включает многих, кто не является интеллектуалами, а также некоторых, кто ими является. Сетевая схема представляет как раз связи между теми философами, которые достигли по меньшей мере минимальной степени значимости в памяти поколений.

8. Случайные фигуры исключены из расчетов непосредственных связей, поскольку они упоминаются скорее благодаря своим контактам с какой-то более знаменитой фигурой, чем благодаря собственным заслугам. Однако они включены в последующие расчеты, где они выступают в роли посредников в связях с более отдаленными философами более высокого ранга.

9. Давайте еще раз вникнем в субстанциональный аспект моей методологии. Если бы мы могли добавлять звенья к цепочке связей до бесконечности и включать в нее любых лиц, невзирая на то, какой длины будет цепочка в конечной связи с кем-то из выдающихся философов, то мы, без сомнения, соединили бы каждого с каждым во всей мировой истории. Исследования «малого мира» социальных сетей в 1960-х гг. [Travers and Milgram, 1969] показали, например, что многие американцы могут быть связаны с незнакомой им персоной высокого статуса через шесть звеньев или около того. Во избежание такой возможности «случайные» фигуры (обозначенные буквой «i») появляются у меня в сетях только в одношаговых связях между членами хорошо известного интеллектуального сообщества. Более того, из экспериментальных исследований передачи сообщений известно, что коммуникации имеют тенденцию искажаться после нескольких звеньев цепочки. В случае наших интеллектуальных цепей это означает, что двушаговые связи могут обеспечивать культурный капитал, равно как и эмоциональную энергию, а четырехшаговые связи важны в основном из-за структурных эффектов принадлежности к плотной творческой цепочке или сообществу; они могут оформлять творческую энергию, но не передают по сути дела культурный капитал.

10. На нашей схеме первостепенные и третьестепенные фигуры могли быть расположены так, что между ними не было бы никакой связи. Разумеется, это не означало бы, что между ними не было никаких социальных контактов. Это означало бы только то, что их непосредственные круги общения, учителя и ученики, являются слишком незначительными, чтобы быть представленными на этой схеме. Такие изолированные интеллектуалы или изоляты, действительно появляющиеся на сетевых схемах, перечислены в Приложении 1.

11. См. случаи, указанные в прим. 7 к главе 1; или раздел «Каскад творческих кружков» в главе 10. В европейской философии (о представителях которой мы располагаем самым богатым биографическим материалом) относительно немного связей, которые состоят лишь в «клубном объединении» знаменитостей. Например, Юм привез Руссо в Англию в 1766 г., когда периоды их творчества уже подходили к концу. Но до этого и у Юма, и у Руссо были другие важные сетевые связи. В тех случаях, когда контакты ограничивались лишь принадлежностью к «клубу знаменитостей», я не включал соответствующие связи в сетевые схемы.

12. Преобладание личных связей между творческими интеллектуалами засвидетельствовано во многих других современных областях, помимо философии [Griffith and Mullins, 1972; Crane, 1972]. Например, Цукерман [Zuckerman, 1967] показала, что ученые, ставшие нобелевскими лауреатами, с наибольшей вероятностью обучались ранее в лабораториях бывших лауреатов Нобелевской премии.

13. Далее я буду пристально всматриваться в биографии некоторых из тех философов, о которых нам многое известно, чтобы показать, как именно их жизненные пути, проходящие через микросоциальные сети, формировали их личности (см. например, о Пирсе в главе 12, о Витгенштейне в главе 13, о Сартре в главе 14). Осмелюсь заявить, что, по крайней мере, двое из трех указанных мной философов могли бы подтвердить обоснованность такого вывода.

14. Детальный анализ, посвященный явным исключениям из этого общего правила, дан в Приложении 1.

15. Эти цифры вряд ли могут быть обоснованы с полной строгостью. По причинам, обсуждаемым в главе 12, наша способность судить о долговременных репутациях интеллектуалов становится тем менее надежной, чем ближе мы подходим к нашему собственному поколению. Так что итоговые цифры после 1835 г., вероятно, завышены, а после 1900 г., по всей видимости, не являются реалистичными. В японской сети, с одной стороны, может быть завышенным число второстепенных фигур, включая тех, кто стал известен лишь в историях дзэн-буддизма; с другой стороны, общее число третьестепенных фигур могло бы быть увеличено благодаря включению дополнительных буддийских источников. Число выдающихся мыслителей в Индии, без сомнения, занижено, если учесть большой объем творчества до 400 г. н.э., которое принимало форму анонимных и подписанных псевдонимами религиозных текстов. В целом, информация, на которой базируется индийская сеть, более рассеянная, а датировки — более условные, чем в сетях других частей света. Итоговое число для всего мира также неполно, поскольку отсечено несколько сетей, что отчасти оправдано меньшим влиянием философов последних веков. Например, китайскую сеть я довел только до 1565 г. н.э. На мой взгляд, наиболее важные пробелы остаются в сетях буддийских философов Тибета и Кореи (хотя некоторые из основателей тибетских линий преемственности обнаруживаются в индийской сети).


1 Имеется в виду Приложение 3 к книге «Социология философий» (в настоящую публикацию Приложение 3 не включено). — Прим. ред.

2 Автор называет доминирующих философов также «звездами» (stars) — Прим. пер.

3 «Число активных школ мысли, которые воспроизводятся в дискурсивном сообществе на протяжении более чем одного или двух поколений, обычно колеблется в диапазоне от трех до шести. Есть нижний предел их числа, и он строго определен: в отсутствии соперничающих позиций творчество едва ли может появиться, поэтому в любой творческий период почти всегда существуют, по меньшей мере, три таких позиции. Есть и верхний предел: если где-то существует более четырех или шести отчетливо сформулированных позиций, то большинство из них не передается последующим поколениям» (гл. 3). — Прим. пер.

4 Вычислено на материале [McEvedy and Jones, 1978, p. 342–354]).

 

Литература

Ariel, Yoav. K’ung-Ts’ung-Tzu: The K’ung Family Masters’ Anthology. Princeton: Princeton University Press. 1989.

Chan, Wing-Tsit. A Sourcebook In: Chinese Philosophy. Princeton: Princeton University Press. 1963.

Chang, Carsun. The Development of Neo-Confucian Thought. New York: Bookman Associates. 1957-1962.

CHC, 1986 The Cambridge History of China. Part I. Cambridge: Cambridge University Press.1979-1988. Vol. 3. Sui and T’ang China. 581-906.

Ch’en, Kenneth. Buddhism in China. Princeton: Princeton University Press. 1964.

CHLG — Cambridge History of Later Greek and Early Medieval Philosophy. Cambridge: Cambridge University Press. 1967.

Cleary, Thomas. Entry into the Inconceivable: An Introduction to Hua-yen Buddhism. Honolulu: University of Hawaii Press. 1983.

Crane, Diana. Invisible Colleges: Diffusion of Knowledge in Scientific Communities. Chicago: University of Chicago Press. 1972.

Dillon, John. The Middle Platonists. London: Duckworth. 1977.

DL — Diogenes Laertius. Lives of Eminent Philosophers. 2 volumes. Loeb Classical Library. London: Heinemann. 1925 [orig. ca. 200 C.E.].

DSB — Dictionary of Scientific Biography. 16 volumes. New York: Scribner’s. 1981.

Dumoulin, Heinrich. Zen Buddhism: A History. Vol. 1. India and China. New York: Macmillan. 1988

EP — The Encyclopedia of Philosophy. 8 volumes. New York: Macmillan. 1967.

Frede, Michael Essays in Ancient Philosophy. Cambridge: Cambridge University Press. 1987.

Fung Yu-lan. A History of Chinese Philosophy. 2 volumes. Princeton: Princeton University Press. 1952-53.

Gernet, Jacques. A History of Chinese Civilization. Cambridge: Cambridge University Press. 1982.

Graham, A. C. Disputers of the Tao: Philosophical Argument in Ancient China. La Salle, Ill.: Open Court. 1989.

Idem. Later Mohist Logic, Ethics, and Science. Hong Kong: Chinese University Press. 1978.

Idem. Two Chinese Philosophers: Ch’eng Ming-tao and Ch’eng Yi-Ch’uan. London: Lund Humphries. 1958.

Grayeff, Felix. Aristotle and His School New York: Harper and Row. 1974.

Griffith, Belver C., and Nicholas C. Mullins. Coherent Groups in Scientific Change // Science 1972, vol. 177. P. 959-964.

Guthrie, W. K. C. A History of Greek Philosophy. 6 volumes. Cambridge: Cambridge University Press. 1961-1982.

Hadas, Moses. A History of Creek Literature. New York: Columbia University Press. 1950.

Hadas, Moses. A History of Latin Literature. New York: Columbia University Press. 1952.

Hadas, Moses. Ancilla to Classical Reading. New York: Columbia University Press. 1954.

Havelock, Eric A. The Literate Resolution in Greece and Its Cultural Consequences. Princeton: Princeton University Press. 1982.

Jonas, Hans. The Gnostic Religion. Boston: Beacon Press. 1963.

Jones, A. H. M. The Later Roman Empire, 284-602: A Social, Economic, and Administrative Survey. Baltimore: Johns Hopkins University Press., [l964] 1986.

Kirk, G. S., J. E. Raven, and M. Schofield. The Presocratic Philosophers. 2d edition. Cambridge: Cambridge University Press. 1983.

Knoblock, John. Xunzi: A Translation and Study of the Complete Works. Vol. 1. Stanford: Stanford University Press. 1988

Kodera, Takashi James. Dogen’s Formative Years m China. Boulder Great Eastern Book Company. 1980.

Kodera, Takashi James. Dogen’s Formative Years m China. Boulder Great Eastern Book Company. 1980.

Kuo, You-Yuh. The Growth and Decline of Chinese Philosophical Genius // Chinese Journal of Philosophy 1986, vol.28. P. 81-91.

Idem. The Social Psychology of Chinese Philosophical Creativity: A Critical Synthesis. Social Epistemology 2:283-296. 1988.

Long. A. A. Hellenistic Philosophy. Berkeley: University of California Press. 1986.

Lui. James T C. Ou-yang Hsiu: An Eleventh-Century Neo-Confuciamst. Stanford: Stanford University Press. 1967.

Mann, Michael. 1986. The Sources of Social Power. Vol. 1. New York: Cambridge University Press.

Maslow, Abraham H. Motivation and Personality. New York: Harper and Row. 1970.

McEvedy, Colin, and Richard Jones. Atlas of World Population History Baltimore: Penguin Books. 1978.

McMullen David. State and Scholars in T’ang China. Cambridge: Cambridge University Press. 1988.

McRae, John R. The Northern School and the Formation of Early Ch’an Buddhism. Honolulu: University of Hawaii Press. 1986.

Needham, Joseph. Science end Civilization in China. Vol. 2. History of Scientific Thought. Cambridge: Cambridge University Press. 1956.

OCCL = The Oxford Companion to Classical Literature. Compiled by Paul Harvey. Oxford: Oxford University Press. 1937.

Odin, Steve. Process Metaphysics and Hua-yen Buddhism. Albany: SUNY Press. 1982.

Price, Derek J. de Solla. Science since Babylon. New Haven: Yale University Press. 1975.

Price, Derek J. Little Science, Big Science, and Beyond. New York: Columbia University Press. 1986.

Pulleybank, Edwin G. Neo-Confucianism and Neo-Legalism in T’ang Intellectual Life, 755-805. In: The Confucian Persuasion, ed. Arthur R Wright. Stanford: Stanford University Press. 1960.

Rawson, Elizabeth. Intellectual Life in the Late Roman Republic. London: Duckworth. 1985.

Reale, Giovanni. A History of Ancient Philosophy Vol. 4. The Schools of the Imperial Age. Albany: SUNY Press. 1990.

Reale, Giovanni. A History of Ancient Philosophy. Vol. 1. From the Origins to Socrates. Albany: SUNY Press. 1987.

Reale, Giovanni. A History of Ancient Philosophy. Vol. 3. The Systems of the Hellenistic Age. Albany: SUNY Press. 1985.

Rist, J. M. Stoic Philosophy Cambridge: Cambridge University Press. 1969.

Scharfstein, Ben-Ami. The Philosophers: Their Lives and the Nature of Their Thought. New York: Oxford University Press. 1980.

Schwartz, Benjamin I. The World of Thought in Ancient China. Cambridge, Mass.: Belknap Press. 1985.

Sextus Empiricus Against the Professors and Against the Dogmatists. Loeb Classical Library. London: Heinemann. 1949 [(orig. ca. 200 c.e.].

Simonton Scientific Genius: A Psychology of Science. Cambridge: Cambridge University Press. 1988.

Simonton, Dean Keith. The Sociopolitical Context of Philosophical Beliefs: A Transhistorical Causal Analysis. Social Forces. 54:513-523. 1976.

Smith, Kidder, Jr., Peter K. Bol, Joseph A. Adler. and Don J. Wyatt. Sung Dynasty Uses of the I Ching. Princeton: Princeton University Press, 1990

Suidae Lexicon. Ed. Ada Adler. Leipzig; B. G. Teubner. 1937 [orig. ca. 950 C.E.].

Sulloway, Frank J. Born to Rebel: Family Dynamics and Creative Lives. New York: Pantheon. 1996.

Takakusu, Junjiro. The Essentials of Buddhist Philosophy. Westport, Conn.: Greenwood Press. [1956] 1973.

Tarrant, HaroLd. Skepticism or Platoism? The Philosophy of the Fourth Academy. Cambridge: Cambridge University Press. 1985.

Travers, Jeffrey, and Stanley Milgram. An Experimental Study of the Small World Problem // Sociometry. 1969. Vol. 32. P. 425-443.

Welch, Holmes. Taoism: The Parting of the Way. Boston: Beacon Press. 1965.

Welch, Holmes, and Anna Seidel (eds.). Facets of Taoism: Essays in Chinese Religion. New Haven: Yale University Press. 1979.

Zeller, Eduard. Die Philosophie der Greichen in ihrer geschichtlichen entwicklung. 5th edition, revised by Wilhelm Nestle. Leipzig: O. R. Reisland. 1919.

Zuckerman, Harriet. Nobel Laureates in Science: Patterns of Productivity, Collaboration, and Authorship // American Sociological Review 1967. Vol. 32. P. 391-403.

понедельник, 2 сентября 2013 г.  ТА 238

Философия и Чувства

Кристофер Александер в споре с Питером Эйзенманом в 1982 году  заявил, что он в архитектуре  опирается не на туманную философию Ролана Барта,  Мишеля Фуко и Жака Дерриды , а на человеческие чувства. Эйзенман же  исходит из философского понимания мира и архитектуры, как системы, управляемой не чувствами, а знаками, знаниями и значимостями. Чувства принадлежат чувствительным индивидам, а вот Знаки — всему человечеству, так что, по мнению Эйзенмана, полагаться на  чувства ненадежно, а на знаки, знания, системы — именно  необходимо, чтобы  сделать архитектуру не частным делом чувствительных  индивидов, а общим делом человечества.

Любопытно, что в 1966 году, когда Эйзенмана еще никто не знал, Кристофер Александер  уже стал известен благодаря своим статьям и книге «Заметки к синтезу формы» (1964) и    его отношение к системам и знакам было иным и оценивалось иначе. Мало кто помнит, что в 1966 году журнал «Декоративное искусство СССР» опубликовал статью,  тогда еще очень молодого критика Славы Глазычева под названием «Системы и систематики», в которой Глазычев дал критику книги Александера. Попутно стоит обратить  внимание, то сегодня Глазычева уже нет с нами, тогда как Александер и Эйзенман живы и активно  действуют. Более того, в том мире, в котором живут Эйзенманн и Александер,  Глазычева уже нет, его их мир не заметил, хотя если бы рецензия 1966 года появилась не в «ДИ», а в  «Architectural Review»,  судьба молодого советского критика сложилась бы иначе, и  мир ориентировался бы и на мнения Глазычева. Причина тут не в самом Глазычеве, а  в том изоляционизме и провинциализме, в котором советская архитектурная мысль оставалась с 1933 года  по сей день. Этот изоляционизм порой становился совсем глухим,  и  ничто из внешнего мира не попадало в СССР, порой же — позднее —  западные идеи проникали в советскую архитектуру и она строила свою историю с ориентацией на Запад. Запад же перестал следить  за советской архитектурой с 1933 года и, пожалуй, так и не изменил своего к ней отношения, хотя нет уже и СССР,  и железного занавеса.

Но вернемся к чувствам.

То, что произошло в 1933 году в СССР,  было как раз из области чувств. Партия и Сталин  сочли авангардистскую архитектуру не соответствующую эмоциональным запросам и вкусам молодого советского народа и закрыли современную архитектуру, открыв богатую чувствами  римскую классику и, как удачно отметил недавно Вадим Басс, — своего рода классицистический маньеризм. В 1985 году в ЦНИИТИА вышла книга «Архитектура и эмоциональный мир человека», в которой о чувствах пролетарских масс уже речи не было, но сама категория  чувств оставалась, как бы по наследству от Академии Архитектуры 30-х годов. Книга 1985 года  отчасти сохраняла связь с чувствами через психологию, которой к  тому времени уже многие увлекались как на Западе, так и в СССР, и феноменологию,  с позиций которой в этой книге выступил и я, опираясь, в основном, на Романа Ингардена, книга которого каким-то чудом была издана в СССР.

Интерес к чувствам и эмоциям  был в свою очередь реакцией на хрущевский период  архитектуры «без излишеств», в том числе и без эмоциональных излишеств. То был период, ориентировавшийся на экономику и стандарт, а не на чувства. Хрущевский поворот в архитектуре. тем не менее,  не был прямо ориентирован на продолжение авангарда —  авангард продолжал оставаться под частичным запретом, как  идеология  мелкой и крупной буржуазии, но плоды модернизма начали быстро прорастать  сквозь асфальт экономической политики панельного домостроения и в СССР  стал понемногу цвести некий вариант модернистского маньеризма,  который строился уже не на римских ордерах, а на геометрической фантазии, принимавшей порой  квази-классические (Посохин),  порой,   маньеристские формы.

Понемногу интерес к советскому авангарду  20-30 годов стал тоже пробиваться через тот же асфальт, но  практикующие архитекторы им не интересовались, они  фантазировали на темы Ле Корбюзье или Миса ван дер Роэ, позволяя себе порой даже больше, чем эти  кумиры могли позволить себе сами. В эти же годы и в Латинской Америке, которая всегда была чем-то близка к России, модернистский маньеризм блеснул творениями Оскара Нимейера. Близость тут была, прежде  всего, в новом этатистском идеологизме. И советская архитектура, реабилитируя  чувства, загнанные в  подполье  крупнопанельной экономикой, выдвигала в оправдание новых композиционных вольностей  потребность советских людей (и властей) в возбуждении советского патриотизма, которого крупнопанельные  дома  с необходимой силой  возбудить были не способны. Конечно тут на первом месте, хотя и несколько потускнев, оставалась монументальная пропаганда, то есть  пластика и  Вучетич  лидировал в этой области возбуждения сильных эмоций.  Но необходимость конкурировать с Западом на международных ЭКСПО продвигала к этому новому архитектурному маньеризму и зодчих. Второй опорой  нового идеологического экспрессионизма была, естественно, наука, права которой уже не ущемлялись  физиками и селекционерами. Психология и теория информации была призвана  вместе с кибернетикой поднять выразительность архитектуры на уровень  сильных эмоций.

На этом дело застопорилось до 90х годов, когда  на московской сцене начали плясать архитекторы, ранее  известные только по журнальным снимкам.  Эти новые кумиры архитектуры были воспитаны  критикой  60-8-х годов,  в которой развивались идеи  французской и американской философии, выросшие в свою очередь из немецкой почвы — Хайдеггера, Гуссерля и Франкфуртской нео-марксистской школы. Среди них, правда, не было Питера Эйзенмана, но, при случае, в Москве мог бы появиться и он.

Исторический парадокс  спора Эйзенмана с Кристофером Александером состоит, однако, в том, что философия Эйзенмана, заимствующего идеи Барта, Фуко и  Деррида  отнюдь не была оторвана от чувств. Напротив, как раз вся эта критическая философия от Адорно и Хоркхаймера до Деррида  строилась именно на чувстве протеста против буржуазной идеологии  массового и тоталитарного общества. То есть буквально  воспроизводила  критику авангарда  в СССР 30х годов, с той разницей, что эта критика теперь  уже понималась  как критика тоталитарных режимов и тоталитарной идеологии, а в  30х она как раз и исходила из тоталитарных режимов, боровшихся с  дегенеративным авангардом.

В 80х -90х годах,  в философии неомарксизма и авангарда произошло перетолкование этой критики, как критики не столько буржуазной идеологии, сколько критики демократического либерализма, идущей от лица тоталитарных государств. Сходство вкусов Сталина и Гитлера (при всех их различиях) состояло именно в том, что они оба исходили из одного главного чувства — чувства монолитной сплоченности масс вокруг партийной бюрократии.

Лидеры авангарда не были бы против такой эмоциональной сплоченности, если бы она при этом строилась на их формально-композиционных основах — то есть стандартного производства геометрических форм и композиций. ( Ганнес Мейер надеялся, что в СССР так и будет, но жестоко просчитался). На Западе архитекторы своей любви к геометрии не изменили и переехали  работать в США, но советские архитекторы, такой возможности были лишены и  перестроились под  ренессансные и классические увражи под руководством Жолтовского, Щусева и Иофана (который, все же, тяготел к ненавистному для Корбюзье «Ардеко»).

Итак, Маркс потерпел поражение в России и одержал победу на Западе, где вместе с Фрейдом и Гуссерлем  строил посмертно новую философию сопротивления тоталитарному и массовому обществу во имя индивидуальной свободы и прав человека на экзистенцию. Начавшись во Франкфуртской школе, эта идеология, не без помощи Александра Кожева, (который, будучи племянником Кандинского и образованнейшим человеком своего времени,  все же был одно время сталинистом), перекочевала во Францию где  выстрелила залпом из десятков философских пушек — имена которых теперь знакомы каждому студенту гуманитарных и философских университетов США и Западной Европы. Эта критическая философия была не просто эмоциональной, она была по своему неистовой и  ее энтузиазм  можно сравнивать только с  энтузиазмом  первых христианских философов начала  Новой эры.

Но это были чувства, которые питались своего рода ненавистью к идеологии, как ложному сознанию (Маркс и Энгельс) как к иллюзии (Фрейд), завладевающим массами с неотвратимостью  законов Ньютона.

И так как архитектура в течение тысячелетий  была  зримым воплощением идеологии (прежде всего религиозной)  архитекторы  поколения П.Эйзенмана, Б.Чуми и философов 60х годов,  решили бороться с идеологией на своем, архитектурном фронте. Сбросив  с себя иллюзии модернизма, они искали способы превращения архитектурной композиции в оружие против конформизма, основанного на некритическом восприятии идеологических штампов.

Но тут случилось  нечто  крайне важное. В ходе анализа ложной по своей природе идеологии выяснилось, что  эту свою ложность идеология заимствует не только у  классового сознания эксплуататоров, но и у самого языка, как формы тоталитарного программирования и чувств, и мыслей масс. Первые бои  новых борцов за свободу опирались как раз на язык и  удачно вскрывали вслед за Бартом и Фуко — какие системы  ценностей внушаются массам вроде бы невинными лозунгами и картинками (рекламными прежде всего, но и политическими плакатами)- так как  свойства языка были обнаружены и в изобразительных сферах и даже в сновидениях. Но самое  тяжелое разочарование было  впереди. Выяснилось, что всякая критика,  в том числе борющаяся с идеологией, все равно остается идеологией и опирается на язык с его мифологическим  структурным порядком внушения идей незамысловатым умам. Оказалось, что все  мысли, а, следовательно, и все покоящиеся на мыслях чувства, не обладают иммунитетом против идеологического манипулирования властями. И что  сам язык оказывается на стороне властей. Сам язык, однако не способен порождать какие-то конкретные идеологии. В языке всегда есть возможность иного прочтения и иной конструкции смыслов. Поэтому  идеологии  не просто используют язык, но и  придают его конструкциям особые формы путем искусственных, метафорических, метонимических и иных допущений, которые внутри я зыка ни доказать ни опровергнуть невозможно и деконструкция оказывается способом выявления этих приемов дополнения языковых моделей  — доводящими их до идеологической устойчивости смыслов.

Таковы были выводы  полученные Жаком Деррида на анализе самых разных философских и художественных текстов.  И если бы  эти выводы были применены и к языку архитектуры, то сторонники деконструкционизма увидели бы, что вся их борьба за свободу  не может принести никаких результатов, ибо  она мгновенно обретает языковые штампы, которые уже  не значат ничего кроме одного – верности системе, на сей раз системе языка. Но эта система непреклонна и неуничтожима никакими  энтузиазмами и чувствами.

В архитектуре  язык на самом деле не играет уже той же  конструктивной роли, что и в философских идеологиях. В архитекторе принципы конструирования строятся на геометрических, пространственных и иных принципах и аксиомах. Но эти аксиомы в отличие от норм языка не составляют какой-то заранее сложившейся системы — эти системы принимаются в самом проектировании или наследуются по традиции, или складываются в ходе территориального освоения участка. И мы можем менять их простейшими способами конструктивного полагания. Что  же делает деконструкция в архитектуре — она изменяет некоторые сложившиеся синтаксические нормы, и получает новые конструктивные варианты компоновки пространства и места. Но эта новизна не имеет какого то нормативного смысла и не способна изменить кардинальные способы самого оперирования пространствами. Показательно, что в деконструкции архитекторы часто используют конструктивные приемы авангарда, например, супрематические — но эти супрематические конструкции не являются глубинными  структурами пространственной традиции. напротив, — как раз они и были ее  нарушениями. Развертывая их в новых масштабах, архитектура не получает существенного приращения архитектонического смыслообразования, она лишь плодит новые экзотические  конструкции. Или когда Эйзенман отказывается от единства  инфраструктурных осей проекта и принимает за эти оси множество случайных  конфигураций — он лишь имитирует возможности смыслообразования путем создания неопределенных инфраструктурных  ситуаций. вместо того, чтобы выявлять эту неопределенность в системах, скажем, ортогональных схемах планировки.

Получается не столько новое мышление, сколько моделирование возможностей более сложных и менее нормированных  систем  ориентации. Получается то, что продемонстрировал в парке Ля Виллет  Чуми- фолиз — то есть случаи чего-то вроде безумия, а на самом деле шутки и мистификации. Тут уже не язык мистифицирует философа или архитектора, сколько архитектор мистифицирует публику, хотя такая мистификация и может служить чем-то вроде искусственного приема расшатывания стереотипов косного восприятия.

Чем же отличается этос этих чувств борцов за свободу  от чувств Кристофера Александера. Они, вопреки  мнению и  диагнозу юного Глазычева, не построены на системе. Они строятся на эмпирических частностях. И они, по Александеру, остаются  во власти человека, а не системы, то есть власти. Глазычев в качестве  упрека Александеру приводил тот довод, что его метод не развивает систем, индийская деревня,  которую проектировал Александер, по мнению Глазычева, останется такой же допотопной , какой и была тысячи лет, а системное проектирование ориентировано на развитие. Это замечание характерно для 1966 года, эпохи первых космических полетов и культа инноваций. Сегодня ситуация изменилась. Мы видим, что инновации не только  совершенствуют образ жизни, но и приводят к его деградации. Созидая новое, мы часто безвозвратно теряем нечто, что стоило бы сохранить. Новаторство оказалось не только оживляющим, но и мертвящим, и сегодня методы Александера можно рассматривать уже в  свете проблемы сохранения живого и компенсации мертвящих нововведений.

Но тут и само понятие системы раздвоилось. Системы разделилась на систему языка, то есть систему социальных символов и ценностей и систему природы, которая пронизывает весь  природный мир и человека с обществом, поскольку они еще остаются частью природы.

Александер, Салингарос и теперь уже новые физики вслед за Пригожиным видят в природе некоторые системы, которые  пронизывают общество, но в то  же время и свободны от общества. Дилемма, обозначенная некогда В.Лениным, всплывает на поверхность архитектурной  критики и теории. Можно ли жить (и строить) в обществе (мире) и быть свободным от общества? Ленин и Эйзенман считают — «не может!» Кристофер Александер и Никос Салингарос, кажется,  склонны думать иначе. Следующий раунд этого спора открывают работы Жиля Делеза, шедшего за Ницше, Люисом Кэрроллом и Анри Бергсоном, и одновременно писавшего книгу «Величие Маркса».

среда, 4 сентября 2013 г.

Египет и архитектура

Реплика на  заметку В.Розина

Нижеследующие замечания не следует  считать полноценной теоретической дискуссией, для каковой мы еще не созрели, но это «разминка», ее предваряющая. В.Розин начинает с естественности страха смерти. Кажется, что иначе и быть не может, но в культуре немало парадоксов. Не стал ли страх смерти является следствием запугивания, или как же быть с идеей Рая, сохраняя этот страх. Почему люди не боятся сна — этого маленького небытия, и боятся смерти. Архитектура вырастает на грани жизни и смерти, но  сводится ли ее задача  к  преодолению или нагнетанию страха — вопрос, на мой взгляд, не имеющий однозначного ответа.

Мне кажется крайне продуктивной сама постановка вопроса, предпринятая В.Розиным (ВМ) — «Была ли в Египте архитектура?» Или иначе, — можно ли считать то, что мы привыкли  считать египетской «архитектурой» на самом деле архитектурой. То, что в египетском языке не было слова «архитектура» нас не может удовлетворить, ведь такого слова не было и в греческом языке. И если попробовать расширить эпистемологический скепсис ВМ, то можно  было бы предположить, что и в Древней Греции не было архитектуры, так как личность как таковая сложилась в греческой  культуре после того, как эта культура обзавелась известными архитектурными памятниками. Но продуктивна  ли такая гипотеза?

Многие считают, что сама греческая архитектура  испытала оплодотворяющее влияние египетского зодчества, прежде  всего — храмового. Но этим вопрос Розина тоже не снимается — ведь можно допустить, что архитектура рождается из чего-то иного, в частности, из не-архитектуры. Тогда логично было бы считать, что, хотя бы если  в самом Египте архитектуры еще не было, но влияние того, что там было,  способствовало появлению архитектуры в древней Греции. Но из этого вытекает необходимость понимания механизма возникновения или происхождения того, что мы сочли бы возможным, в конце концов, считать архитектурой. Или мы оказались бы перед необходимостью признать, что архитектуры не было не только в Египте, но и нигде позже — и нет до сих пор.

Последнее утверждение звучит как грубая провокационная шутка, но на самом деле ведь у нас до сих пор нет «понятия» архитектуры и те  эклектические определения, которые мы применяем в наших учебниках и энциклопедиях логико-понятийной проверки не выдерживают. Этого не надо пугаться и шарахаться от  возмущения. Мы ведь до сих пор не знаем природы силы тяжести,  что не мешает нам продуктивно рассуждать о тяготении и даже пользоваться законом Ньютона и теорией относительности. То есть даже наука (которой теория архитектуры так и не стала и вряд ли когда-нибудь станет) может жить без «понятия», хотя такого рода случаи все же исключения и  теории  в науке строятся на понятиях, даже если эти понятия уязвимы для логической критики.

ВМ  развертывает свое понимание египетской архитектуры исходя из социальной и религиозной жизни древнеегипетских деспотий. По его мнению, египетская архитектура  выступает как  средство обеспечения  социального и мифологического порядка древнеегипетского общества и все  наблюдаемые особенности этой архитектуры соответствует тем или иным  структурам этой общественной и религиозной системы.

Эта точка зрения  не является новой, так рассматривали архитектуру уже в 18 и 19 веках и в дальнейшем эта картина лишь уточнялась, но радикально в основном не пересматривалась. Исключение составляют только те  кажущиеся экстраординарными или экзотическими концепции, по которым само строительство пирамид, например, требует признания каких то внеземных или магических сил. Против такой архитектурной магии  выступает столько же  людей, сколько и ее сторонников, В частности, у нас против этих идей всегда боролся покойный В.Глазычев.

У меня нет на этот счет твердого мнения, но я задаю принципиально иной вопрос. Я спрашиваю, а  чем объяснить само соответствие, находимое многими авторами между  социальным и мифологическим и архитектурным миром Древнего Египта. Все имеющиеся объяснения носят характер интерпретаций. То есть имеющиеся памятники  связываются с воззрениями и социальным строем египтян в порядке их интерпретации. Но интерпретация еще не раскрывает механизма становления этих символических форм.

Мы знаем из истории языкознания, что вопрос о происхождении имен и слов занимал уже Платона. Но так и не нашлось пока что единого механизма изобретения звуковых комплексов, обозначающих понятия. В случае с материальными символами, такими как архитектура, этот механизм должен был бы иметь менее ускользающий от внимания характер. Другой стороной этого же вопроса оказывается проблема первичности. Почему мы считаем архитектурные сооружения следующими за  религиозными и социальными институтами, а не наоборот.

Убедительность  интерпретаций покоится на двух  основаниях. Первое  — убедительность генетических моделей усложнения — когда  некий сложный символ «выращивается» из простейшего. Такова знаменитая «витрувианская хижина», из которой выводится вся архитектура последующих веков. Второе основание — историческое положение архитектуры как подчиненной   социальным иерархиям — жреческим или финансовым. Тут темпоральная направленность интерпретации оборачивается, и не будущее объясняется прошлым, а прошлое — будущим или современным. Обе интерпретации  достаточно  неопределенны и едва ли могут иметь твердые доказательства. В качестве интерпретаций они играют все то же идеологическое значение, подтверждая ту или иную идеологему, в которой настоящее превосходит будущее  как взрослое состояние превосходит младенчество. В свое время Маркс, пытаясь объяснить воздействие древнего искусства на современных людей, объяснял его именно через метафору детства и умиления детством. Но едва ли египетские храмы смогут производить впечатление детских игрушек.

С другой стороны тут имеется и странная логическая подмена естественной эволюции нормативностью. Когда Ложье рекомендует современным архитекторам учиться у дикарей логике конструктивной работы  он вменяет  это детское конструирование (принадлежащее его воображению и только)  в качестве моральной и технической нормы современным зодчим. Хотя, казалось бы, в ходе эволюции современные зодчие далеко должны были уйти от первичных образцов. Тем самым выплывает вопрос о постоянной деградации зодчества, противоречащий логике постепенного развития искусства, дегенерация оказывается несовместимой с эволюцией или требующей особого пояснения. Либо на самом деле и не было никакой эволюции, либо параллельно законам эволюции действуют законы дегенерации.

Эти вопросы могут быть перенесены и на происхождение самой египетской архитектуры. Казалось бы, та мощная архитектура, которая возникает ко времени великих пирамид и храмов должна опираться на тысячелетние традиции. Вспомним — много ли достигло христианское зодчество на Руси со времен Крещения. Скорее всего, мы наблюдаем дегенерацию. В Египте же, видимо, действовали принципы эволюции, тогда почему от них так мало осталось следов.

Наконец последнее, хотя, может быть, оно должно стоять как раз на первом месте. Отвлечемся от  загадочной техники, которая устанавливала стотонные массивные блоки на высоте современных домов и попробуем  понять  причины и технику идеальной  качественной  пригонки  египетской гранитной облицовки. Если бы дело было только в технике шлифовки камня. Египетская храмовая скульптура свидетельствует о тончайшей артикуляции  каменных форм,  о высокоразвитом чувстве  детали и  пронзительной согласованности всех масштабов — от мелкой пластики до  комплекса храма в целом.

Пользуясь современными аналогиями мы могли бы постичь это уникальное и совершенное согласование только высокоразвитой техникой проектирования (отчасти раскрываемой в  последнем из очерков ВМ), но мы ничего не знаем об этой технике за исключением нескольких чертежей на основе квадратных сеток. Мы плохо представляем  себе как могла бы  сочетаться высокоразвитая техника материальной реализации с техникой  графического или иного (деревянного, глиняного) моделирования, числовых расчетов. О существовании последних мы можем догадываться по астрономическим соответствиям в расположении  пирамид и внутренних коридоров в их теле, ориентированных на звезды. Стало быть, тут перед нами довольно высокая астрономия, уже не  вытекающая из наивной мифологии родственных связей фараонов  с солнцем (или солнечным диском).

Кстати сказать, сам этот диск остается мало использованным в геометрии  храмов и пирамид, что составляет контраст с ролью креста в Христианском зодчестве.

Техника интерпретации свободно пользуется выбором  идей, подтверждающих ее гипотезы, и игнорирует идеи, не соответствующие им. Таким образом, вся структура проблематизации остается в тени объяснения, а объяснение имеет под собой идеологические ценности, не входящие в критический самоанализ интерпретаций. В  итоге мы получаем   картины, в которых объясняются некоторые схемы египетской архитектуры (пирамида, ступени,  двойственность «ка» и пр.) и не получаем никаких объяснений  того стилистического совершенства и уникальной пластической монолитности  артикуляции материала, пример которой дает египетское зодчество и которое является величайшим достижением цивилизации в большей мере, чем нарративные мифы о загробной жизни.

http://papardes.blogspot.ru/2013/09/blog-post_6612.html

Автор: А.Раппапорт на 3:37  

3 комментария:

Юлия Зубарева4 сентября 2013 г., 8:06

Спасибо за статью.
У меня есть только маленькое ответвление (от большой и важной темы)…
Архитектура на сегодня, закрепляется не в культуре, а в законах ( СНИПах). Сомневаясь, что законы могут в России считаться нормами культуры.
А «законы» проектирования были сделаны под индустриальный период. То есть, если им следовать, то получаем жилье при заводе. Причем не важно, насколько, красивое здание будет этим жильём.
Можно ли в эту систему вводить новое? А если вводить новое, нужно ли меняя всю систему? А не повлечет ли смена системы к тому , что будущие поколения будут смотреть на нашу архитектуру как на «пирамиды»? 🙂
Теория архитектуры и подходы к ней это очень важно. Но в каком мире будущего мы строим? Какое будущее мы положили?
Но, вообще-то, странное ощущение от статьи. Со всем согласна, многое понятно… И даже спорить не с чем…

Ответить

Ответы

А.Раппапорт4 сентября 2013 г., 8:51

не знаю как ввести ответ на ваш комментарий — написал и все пропало

Попытаюсь — Слова не схватывают предметности, в том числе и языковая мыследеятельность СМД. Можно сказать «возвращение молодости», но для возвращения молодости этого не достаточно.