Архив Август, 2013

А. Левинтов. География деятельности (на винном материале)

Интуитивно понимается, что деятельность описывается исторически, поскольку имеет ход развития (совершенствования, усложнения, упрощения и тому подобное). Более того, она может быть культурно окрашенной – такая деятельность профессиональна, освящена традицией, обычаями, логикой, нравственностью, мифами, авторитетами, системой табу и запретов и т.д. Но сказать что-либо априорное о географии деятельности, несмотря на то, что она безусловно организована пространственно и деятельностное пространство неоднородно (что и служит основанием для попытки географического взгляда на деятельность), практически ничего невозможно, хотя бы до тех пор, пока нет более или менее внятного представления о том, что есть деятельность.

К понятию деятельности

На наш взгляд, деятельность – устойчивая совокупность действий, процессов, позиций, обеспечивающих жизнь людей, а не материала. Такое понимание обеспечивает деятельности осмысленность или осмысляемость, с одной стороны, и существование исторически продолжительное время независимо от людей – с другой. Деятельность может быть: трудовой, производственной, образовательной, педагогической, творческой, рекреативной, воспроизводственной (репродуктивной), служебной, праздной, ритуальной, политической – и так далее вослед за устойчивыми занятиями людей.
Читать дальше >>

Будущее как практика: как и зачем думать о будущем

Мы публикуем стенограмму и видеозапись лекции директора департамента продвижения инноваций и социальных программ ОАО «РВК» Евгения Кузнецова прочитанной 30 мая 2013 года. в рамках проекта «Публичные лекции «Полит.ру»».

Текст лекции

Большое спасибо, я очень признателен за возможность выступить, потому что так получается, что я почти всю свою профессиональную карьеру занимаюсь будущим в той или иной степени. Либо как моделирование-прогнозирование, либо как  практическое создание, запуск или поддержка каких-то социальных процессов, которые на будущее влияют. И у меня практически нет времени, к сожалению, сконцентрироваться на том,  чтобы,  может быть, каким-то образом оформить некоторые наблюдения, которые накопились за время моей жизни, в набор формальных правил, идей, моделей. Возможность об этом поговорить в течение часа – это большой подарок, потому что в кои-то веки можно об этом говорить, не отталкиваясь от конкретной ситуации. Хотя текущая окружающая нас ситуация очень наглядно демонстрирует одно из важнейших свойств времени, как такого социального процесса, а именно: наша способность видеть будущее прямо пропорциональна количеству стресса и напряжения в текущий наш момент. То есть три месяца назад будущее у многих наших процессов можно было измерять годами. Сейчас будущее у многих процессов можно измерять максимум несколькими месяцами. До тех пор, пока мы не достигнем зоны некоторой социальной стабильности, возможность снова уверенно смотреть будущее, вообще говоря, пропадет. Это на самом деле не вполне субъективное свойство человека. Общество как таковое, как коллектив, как целостность, тоже претерпевает такую социодинамическую ситуацию. Оно может в целом находить или терять возможность смотреть в будущее. В то же время способность воспринимать будущее, как-то к нему относиться – это, на мой взгляд, один из ключевых показателей зрелости и человека, и общества. Потому что для меня будущее и его восприятие — эти абсолютно синонимично ответственности как некоторые социальные категории, а ответственность абсолютно синонимична способности людей создавать корректно-этичные практики.

То есть, грубо говоря, это абсолютно прямо взаимосвязанные процессы. Есть этические регуляторы, есть нормы, есть правила — есть будущее. Есть способность людей воспринимать свои шаги ответственно, потребность в нормальном, корректном отношении друг к другу, этическое и прочее регулирование. Это абсолютно синонимичные вещи, и как только один из этих элементов распадается, теряется и вся наша способность к нормальному существованию. В человеческой истории не раз и не два были моменты, когда общество приобретало возможности заглядывать далеко или теряло их. Каждый раз этот момент очень наглядно сигнализировал о, с одной стороны, зрелости общества, а, с другой стороны, о его здоровье, и тот момент, который мы сейчас переживаем глобально, – это момент чрезвычайно показательный, поскольку это тот самый момент, когда степень, с одной стороны, гомогенности и корректности правил, которые существуют в целом, достигла той критической точки, когда всерьез предполагать наличие у нас общего будущего и планирования по отношению к нему становится возможным. На самом деле, сейчас не так много примеров,  показывающих,  что человечество способно относиться к будущему как целостный организм, хотя мы все, вроде бы, привыкли из литературы, из наших привычек считать, что мы относимся к будущему как к целостному, единому, общечеловеческому понятию. Хотя, на самом деле, ещё некоторое время назад,  да и сейчас,  для многих будущее – это исключительно будущее чего-то конкретного — будущее страны, общества, себя лично и так далее. Примеров общего будущего у человечества не так много, и каждая попытка создавать будущее вместе – это проверка на вшивость именно правил, по которым мы между собой договариваемся. Наверное, весь сегодняшний вечер я буду напрямую перекидывать отношение к будущему как аналитической процедуре, то есть некоторый набор методов, техник, моделей и так далее. И действенные  модели, то есть методы экспертизы, методы взаимодействия с политикой и так далее. Потому что в моем понимании эти вещи, вообще говоря, неразделимы. Никакого чистого моделирования, прогнозирования будущего не существует, в принципе. Оно теряет всякую свою осмысленность, когда отрывается от практикицелеполагания, то есть от деятельности. И существует будущее только в практиках деятельности, индивидуальной или коллективной. Это некоторая аксиома, я её так завешу, и, может быть, потом буду к ней относиться, и мы её будем дискутировать, обсуждать, оспаривать и так далее.

Итак, мы  находимся в том моменте, когда будущее становится для достаточно значимых, больших обществ  практической областью, к которой мы можем относиться инструментально, то есть мы можем о нем договариваться, мы можем его планировать, конструировать. Эти глаголы употребляются по отношению к будущему постоянно.  Существует определенная дискуссия, является ли будущее объектом проектной деятельности, или будущее является некоторым потоком разного рода обстоятельств, который предопределяет нашу деятельность. Я об этом буду говорить; если эта мысль и дилемма останется недостаточно проясненной, мы к ней сможем вернуться, потому что, на самом деле, она ключевая. В моем понимании, ни то, ни другое не может быть признано окончательно и абсолютно. Абсолютно бессмысленно утверждать, что будущее является полным объектом конструирования, точно так же нельзя сказать, что оно не зависит от наших сил. Оно действительно зависит он наших сил в какой-то степени, насколько – это предмет определенной деятельности и практики. Так вот, если проводить мысль о том, что будущее – это признак зрелости всего – человека, общества, планеты, — то мы сейчас переживаем тот момент, когда будущее становится востребованной, необходимой практикой, площадкой деятельности практически для всего человечества или, как минимум, для максимально его активной части. Этот момент ставит перед всеми нами задачу условно договариваться, и вокруг этого договора возникает то, что мы понимаем как глобальная политика, глобальная экономика и так далее.

Здесь я сделаю некоторую методологическую ремарку. Вот наследство некоторого советского мышления состоит в том, что мы предполагаем возможность, что будущее может быть достаточно точно инструментально воссоздано. Отношение к будущему как к прошлому, которое мы, в общем-то, знаем. То, что мы не очень-то знаем прошлое, – это предмет других дискуссий. Будущее мы не можем, в принципе, точно предугадать. Примеров тому есть большое количество. Самыми наглядными являются примеры ответственных, долгосрочных прогнозов, которые вступили в противоречие с действительностью достаточно быстро. К одному из самых крупных провалов способности диагностической мысли относится, конечно же, отсутствие прогноза как такового возникновения информационного общества, даже в те годы, когда компьютеры уже существовали, когда уже занимались какими-то расчетами и вычислениями. Не менее наглядный пример истории с прогнозом исчерпаемости ресурсов, уже в данный момент мы видим, что вопрос об исчерпанности углеводородов отложен ещё как минимум на столетие с резким удешевлением добываемых ресурсов и так далее. То есть практически любой прогноз,  который используется даже для принятия ответственных решений (в конце концов,  прогноз Римского клуба повлиял на социальные практики практически всех государств мира в значительной степени), даже такой прогноз имеет все шансы быть опровергнутым даже в тот момент, когда живы его носители.

Очень недавно была занятная беседа с рядом достаточно интересных людей, они рассказали историю, как собрались несколько академиков обсуждать будущее определенной отрасли  — говорили о медицине. И когда они зафиксировали свои представления (это было нужно для разработки очередного долгосрочногопрогноза и стратегии, у нас количество подобных документов в стране измеряется на сотни), один из них сказал: «Коллеги, мы сейчас живем в необычное время: каждый из вас, с учетом развития медицины, имеет шанс дожить до того времени, когда за эти прогнозы придется ответить». Это действительно очень показательный момент, потому что большая часть долгосрочных прогнозов делалась людьми без возможности за них ответить, то есть в ситуации, когда они являются некоторым набором идей, которые  актуальны для настоящего, не для будущего, когда, помимо того, идет политическая дискуссия в настоящий момент. Я вот ремарку на полях завешу и скажу, что, наверное, по моей оценке почти все, что мы сейчас называем прогнозированием, является не более чем аргументацией в сиюминутной полемике, и за рамками этой полемики не существует. Это довольно-таки важный момент.

В советское время точно так же, как мы полагали, что можно промоделировать, запланировать и реализовать экономику, то есть четко понимать, что нам нужно, в каком объеме, в той же степени существовала гипотеза о том, что можно достаточно точно исчислить будущее теми или иными способами. Это довольно интересный момент, который в настоящее время переживает с одной стороны, как опровержение, так и доказательство. С одной стороны мы были свидетелями неудач практически всех математических моделей моделирования будущего, прогнозирования будущего. С другой стороны, в настоящий момент сама возможность применения в социальном прогнозировании математических методов и разнообразного рода естественнонаучных аналогий уже перестает быть столь спорной мыслью.

По моим личным оценкам, их можно оспорить тем, что кто занимался этим глубоко, до 90-х годов, люди, которые пытались применить к социальной динамике, истории, к человеческой деятельностиматематические модели, были, вообще говоря, маргиналами. И практически все эти теории, даже получив на какое-то время доверие, рано или поздно перемещались в область паранауки. Каждая из этих попыток базировалась на иллюзии идеи, что можно взять конкретную работающую модель и применить её к обществу, истории и так далее. Самым знаменитым примером является теория пассионарности  Л.Гумилева, которая построена идеологически на вполне естественнонаучных моделях и, исторические обстоятельства, вообще говоря, к ней подтаскивались. Это довольно характерный момент, когда возникает математизация истории, и к ней факты подтаскиваются. Самым вопиющим примером является новая хронология Фоменко. Тем не менее, есть и вещи, которые являются вполне респектабельными, например экономические циклы Кондратьева являются респектабельной моделью, несмотря на то, что цикличность исторических, экономических процессов — явление непонятной природы, то есть существует много объяснений, но каждое объяснение является не более чем интерпретацией.  То, что экономические и не только экономические циклы существуют, мы, вообще говоря, видим. Некоторые циклы определяют нашу жизнь практически со стопроцентной вероятностью. Например, мы, как правило, летом ездим в отпуск, а зимой сидим дома, у печки греемся. Это, вообще говоря, очевидно. С другой стороны, ни одна из моделей, в основе которой лежит цикличность, не является  объясненной настолько, чтобы мы могли её применять безусловно — брать этот цикл, и уверенно предполагать, что что-то произойдет. Циклы Кондратьева являются вполне официальными, принятыми, но им нет объяснения, а значит, к ним нет и доверия.

Вместе с тем, буквально что было в 90-е годы, то, что я сейчас вижу, происходит в американских университетах. Появляются вполне респектабельные математические модели — конечно, они в основном вытекают из прорыва, совершенного в синергетике и других смежных естественнонаучных дисциплинах, которые дали такую пищу для ума и такой набор моделей, что их уже можно применять с существенно большей гибкостью, ну и разнообразные игры,  вычислительные модели и так далее. И, конечно, торжеством этой попытки придать будущему исчисляемость  является знаменитейший закон, который сейчас практически полностью формирует представление о будущем технологии. Я имею в виду закон Мура. Закон достаточно простой, в котором говорится, что каждые 2 года скорость процессоров удваивается. С одной стороны, кажется, ну скорость процессоров, но причем тут мы? Однако, это показано весьма корректно, и носители этой идеологии, знаменитые Курцвейл и Диамандис, создатели школы Singularity показывают это с такой убедительностью, что является практически аксиоматичным  для всей технологической среды Стэнфорда, да и вообще в целом Америки, что, в общем-то, к этому нужно относиться уже серьезно. Закон Мура показан далеко не только в процессорах. Мы видим, что он определяет полностью развитие всех компьютерных девайсов: скорости, объемов памяти, объемов накопленной информации, стоимости анализов информации и так далее. Можно, с одной стороны, гипотетически предположить, что закон Мура имеет отношение только к digital явлениям, только к цифровым процессам, однако  стоило начаться конвергенции digital и традиционных наук,  как там этот закон тоже начал достаточно ярко работать. Например, как только начался процесс расшифровки генома, сразу стало понятно, что этот закон подчиняется закону Мура, хотя в каком-то смысле он даже идет более быстрыми темпами, чем предполагает закон Мура.  Можно говорить, что есть другие обстоятельства, но скорость удешевления анализа генома – это сейчас один из основных процессов, который ведет к достаточно глубокой, полной перестройке медицины. И, хотя, конечно же, давно уже иллюзии развеяны, что анализ генетических последствий дает нам возможность предугадывать и лечить заболевания, понятно, что это не так, тем не менее, количество эффектов, связанных  с диагностикой, терапией вокруг анализа генома настолько масштабны, что речь идет о полномасштабной революции в области медицины.

Мы немного, конечно, от этого оторваны, но, как говорится, даже если мы в этом не участвуем, это все равно нас настигнет. Таким образом,  с одной стороны, не стоит уповать на то, что естественнонаучные модели в истории и в анализе социальных процессов дадут нам ответы на все вопросы, — их, конечно, нет. Однако, то, что применение этих моделей может вскрывать многие закономерности,  давать нам на их основе возможности прогнозировать ход процессов, — они существуют. Я, наверное, не стану углубляться в это направление, хотя существует много других занятных примеров. Видел совершенно чудесную попытку моделирования истории на основе математической модели, похожей на игру «Жизнь». Вы, наверное, знаете, что это такое, — когда состояние каждой клеточки массива определяется в зависимости от состояния клеточек соседних. На основе похожей модели с заданием определенных правил на карте Европы была разыграна игра, в ходе которой образовалась карта Европы, которая до удивления напоминает реальную карту Европы,  вплоть до того, что северная и южная Италия показаны как две разных страны — что вообще полностью согласуется с реальной социальной ситуацией в этой стране. Довольно многие самые экзотические математические методы показывают прогностическую силу.Случайно ли это происходит, или мы приближаемся к накоплению прогностической массы, когда набор знаний, фактов, моделей об истории и социальной динамике позволят нам ее окончательно сделать точной наукой, — это хороший вопрос для взгляда в будущее. Но я не хочу сейчас углубляться в это, дискутировать, потому что,  мне кажется, значим ряд других вопросов, связанных с использованием этой ситуации.

На данный момент, вернувшись к тезису, что любая попытка заглядывать в будущее – есть предмет актуальный в данный момент дискуссии, должен сказать, что, вообще, большая часть методов прогнозирования является консенсусными методами, иными словами, способами достижения договоренности. Инструменты достижения договоренности разные, способы достижения договоренности варьируются, и есть конкуренция способов. Сам процесс выработки представления будущего через консенсусные методы, достижение консенсуса или согласия, автоматически позволяет проложить прямую дорогу до цели этих упражнений, а именно — договоренности о методах и действиях.  Ну, конечно, классиками,  создателями наиболее корректных консенсусных инструментов является знаменитый RAND с его методом Дельфи и другими инструментами, которые прямо сводили дискуссию о будущем к инструментам достижения договоренности экспертов и инструментализировали  этот вопрос. Все современные методы дискуссии о будущем — это инструменты достижения консенсуса в конкретном экспертном коллективе. Самым классическим является форсайт, и это, на самом деле, не более чем технология работы с экспертами. Внутри себя эта технология не подразумевает выработку знания, она подразумевает исключительно формирование согласования представлений и согласование на этих представлениях возможности двигаться куда-то, то есть переход от консенсуса идейного к консенсусу деятельному.

Большая часть современных инструментов прогнозирования прямо сводится к этому, и практически нет сейчас таких соло инструментов, которые бы всерьез кто-то воспринимал. Любой инструмент, на который  мы с вами ориентируемся, например, прогноз уровневого ВВП или прогноз развития экономики – это плод договоренности экспертов, которые свою договоренность могут строить вокруг той или иной математической модели, того или иного правила, но все равно это консенсус. Недавно наблюдал один очень интересный процесс, когда достаточно корректные российские авторы моделировали,  какие инновационные отрасли могут дать наибольший вклад в динамику ВВП, и результат с очевидностью показывал, что в каких-то областях было достаточное количество экспертов,  чтобы принять решение, а в каких-то явно недостаточное, и обсуждение показало, что это действительно так,  экспертов не хватало. И это прямо накладывает вопрос на точность. Как только мы говорим о том, что выработка представления будущего — это инструмент достижения консенсуса, мы находим два принципиальных правила, ограничивающих возможность применения консенсусных методов в понимании будущего.

Первое – это объективность и этичность экспертов. С одной стороны, вроде бы банальные вещи — чтобы эксперты говорили, и на основе их мнения можно было получить картинку будущего, они должны бытьобъективны и этичны. С другой стороны, я, может быть,  жестко скажу, может быть, обижу, но я почти не видел в России примеров процедур, когда методы контроля объективности и этичности экспертов были бы достаточными, чтобы всерьез отнестись к этой процедуре. То есть конкретные эксперты старались, и были результаты, на которые объективность и этичность не накладывала ограничения. Ноинструментально это не было гарантировано ничем. Дело в том, что в глобальном мире практики выработки экспертных согласований базируются на чрезвычайно жестких, драконовских инструментах гарантии объективности и этичности. Это инструменты, которые не позволяют ученому, эксперту ошибаться и повторять эти ошибки, будучи пойманным. Иными словами, если экспертиза показала, что эксперт скрыл  или проявил любой другой фактор необъективности, например, проводил теорию, удобную ему лично, то факт вскрытия этого обстоятельства гарантирует полное  удаление его из любого повторяющегося процесса. Так работает вся система этического регулирования экспертной деятельности.

Очень важный момент, что мы в России этика не более чем набор каких-то гуманитарных техник, в то время как этика, в моем понимании, является некоторым фундаментом права и любой юридической деятельности. Примерно так, может быть, юристы, глубоко работающие в американском праве, меня поправят или дополнят, но насколько я изучал эти процессы, связанные с выработкой ответственных решений, любое этическое нарушение,  идентифицированное и доказанное, всегда гарантированно имеет возможность превратиться в административное или уголовное дело. Я имею в виду в США, не в России. Соответственно, этика – этические регуляторы, кодексы, процедуры, правила, — это некоторый инструмент, позволяющий выявить грубое нарушение, и дальше его можно как-то квалифицировать, доказывать и применять санкцию. Я ни разу не видел ни одного российского этического кодекса или другой процедуры, которая бы носила: а) недекларативный характер; б) имела практику применения, которая не позволяла бы людям, которые саморегулируются этой нормой, чувствовать себя уверенно в случае, если они её  нарушают. Соответственно, если у нас нет общества, которое пытается относиться к будущему ответственно, нет этических норм, регуляторов, позволяющих гарантировать этичность экспертов, то все прогнозы – это, вообще говоря, предмет надежды.

Второй вопрос — это то, насколько эксперты и экспертное комьюнити, которое участвует в процессе выработке экспертного мнения, обладает компетенцией. В России компетенция имеет очень нездоровую традицию напрямую быть сращенной со статусом, то есть классическое «я начальник, ты дурак» только кажется шуткой. Если кто-то сталкивался с процессами выработки экспертных мнений в ходе согласования государственных программ или чего-нибудь, то он убедится, что это совсем не шутка. Административный статус прямо влияет на вес мнений и очень часто, даже если корректная экспертная процедура старается не  афишировать этот факт, обязательно идет обходной путь, который вернет статусность на её положенное в России место. Это абсолютно опасная история, и именно отсюда идет затяжной тяжелый глубокий конфликт между теми, кто пытается сформировать идеологию, что единственным критерием оценки эффективности ученого, а значит, инструментом его поддержки должна быть научная результативность, измеренная объективными инструментами, не связанными с человеческой волей, условно говоря индекс цитирования и так далее, — и другим лагерем, которые говорят: нет,  все математические методы некорректны, поэтому все равно финальным мнением должно быть мнение экспертов и экспертных организаций. Этот полюс, на самом деле, чрезвычайно показательный. Существует он только в России. Известный мировой протест против баз данных  журналов  касается чего угодно, только не принципа. Идет дискуссия о корректности методик, но то, что это методика является основополагающей, такой дискуссии нет. В России она существует — это, на самом деле, признак достаточной доисторичности, то есть мы еще не вступили в тот момент понимания, чтоизмеримый критерий является абсолютно необходимым для любой деятельности, и без него деятельность не может считаться корректной.

Он, в общем, непонятен, но приведу аналогию — для большого количества компаний, в особенности госкомпаний, до сих пор в России является мучительным открытием, которое приводит к постоянным конфликтам, что нет смысла запускать процесс, проект или любую другую деятельность, если измеримый критерий не является доказанно объективным. Это классика проектного управления в мире. То же самое  наука говорит о том, что должны быть доказательные, оторванные от человеческих предпочтений методы измерения. Даже если этот метод некорректен в ряде случаев, в сумме на круг он создает значительно более здоровую среду. Соответственно,  мы можем сразу сказать, что любая возможность достигать консенсуса по вопросам будущего, заниматься чем-либо, связанным с прогнозированием, стратегированием или выработкой представления о будущем некорректна, если мы не доказали 2 вещи: а) что у нас есть метод, позволяющий жестко гарантировать этичность процесса; б) у нас есть метод, позволяющий абсолютно без участия конкретных людей, в том числе авторов проекта или их партнеров, доказать компетентность находящихся в нем людей. Должны быть объективные критерии; если их нет, мы вынуждены относиться к этому будущему  как к одной из некоторых альтернатив.

Здесь я бы хотел тоже поставить точку, хотя абсолютно уверен, что этот тезис заслуживает довольно большой дискуссии, и перейти, наверно, к последней части, которую в силу дефицита времени постараюсь ударно завершить.

Что происходит сейчас, как мне кажется, я нарочито полемически остро сформулирую, в мировой экономике. Мы это называем переходом от индустриальной к постиндустриальной экономике, мы это видим как отказ от веры в возможность построения плановой экономики. Хотя многие готовы были бы  с этим не согласиться, тем не менее, исторически эта модель проиграла, опять же можно говорить, что она проиграла потому, что кто-то что-то не так сделал, но если кто-то что-то делал и имел возможность эту систему  обесценить, значит, она обладала уязвимостью, а значит, была неполна. Таким образом, сейчас происходит в мире определенный сдвиг экономической модели, у меня есть к нему некоторое описание. Я считаю, что новую экономику можно описать в терминах отношения к будущему в понятии «экономика готовности». Я поясню, что я имею в виду.

Классическая интеллектуальная конструкция, базирующаяся, в общем-то, на естественнонаучном фундаменте 19-20 века, предполагала, что к будущему можно относиться с базовой категориейвероятности. Есть вероятность наступления того или иного процесса. У каждого процесса есть те или иные причины, их можно так или иначе идентифицировать, посчитать, используя либо различные вероятностные модели, или создав дерево сценариев и исчислить их возможные веса и вероятности наступления. Эта модель имеет достаточно сильную уязвимость, а именно всякий маловероятный сценарий автоматически ранжируется как низкоприоритетный, а всякий высоковероятный сценарий ранжируется как высокоприоритетный. Соответственно, если что-то кажется нам невероятным, мы этим не занимаемся. Именно так мы проспали IT-революцию, цифровую революцию, именно потому мы спим, когда происходит революция в биологии, медицине. Именно так мы проспали сланцевый газ. Потому что это казалось невероятным. Два слова, ну этот «дедушка» Митчелл, который свои доходы с торговых центров направлял на бурение скважин с 1960 года до 2000 года, не подавал даже признаков возможной эффективности. Это все было безумно дорого, и казалось не более чем чудачество. Однако, в тот момент, когда комплекс технологий сложился, и сланцевый газ резко начал  падать в цене, и по закону, сравнимому с законом Мура предположили, что скоро он будет стоить столько, сколько стоит обычный, в этот момент туда ломанулись инвестиции, и с этого момента произошел мировой энергетический переворот. В терминах вероятности наша экономическая элита поступала абсолютно правильно: вплоть до 2005 года вероятность успеха была чрезвычайно низкой. Однако в 2010 году вероятность стала чрезвычайно высокой.

Поэтому мне кажется значительно более корректным — и это на самом деле стало элементом практически всех бизнес-практик — оперировать не понятием «вероятность», а понятием «риск». Даже если какое-то явление имеет низкую вероятность, но его последствия имеют высокий риск, стало быть, этот процесс обязан быть в центре нашего внимания. Он обязан получить достаточное количество ресурсов, чтобы быть готовым к тому моменту, когда это тяжелое обстоятельство начинает реализовываться. Очень неприятный факт — будущее невозможно смоделировать вне понятия «риск». Можем ли мы моделировать будущее, используя понятие «глобальное потепление»? Вероятность глобального потепления неисчислима. До сих пор идут абсолютно аргументированные споры, что это не более чем игра, и это вообще не наступит. Невозможно исчислить наступление глобального потепления, если прогнозировать выбросы или ещё что-то. Однако риск этого сценария чрезвычайно высок, поэтому на него совершенно обязательно надо реагировать, и к этому надо готовиться. Вырабатывая разного рода модели, подходы, попытки, снижая выбросы СО2, снижая энергоемкость экономики, вырабатывая новые подходы и так далее, что само по себе генерит огромное количество достижений. Если в будущем будет корректно доказано, что геофизические, космические факторы температуры земли на 3 порядка превышают техногенное влияние, и окажется, что все наши хлопоты по поводу глобального потепления не более чем пшик по аналогии с озоновой дырой, которой тоже все очень боялись, то в терминах экономики вероятности это будет значить, что мы потеряли время и деньги. В терминах экономики готовности это значит, что мы направили деньги на правильные вещи и попутно открыли гигантский класс абсолютно полезных технологий. Это разница между экономикой прогноза и экономикой готовности.

Приведу некоторый наглядный смешной пример, как это работает. Как работает представление о технологических инвестициях и инновациях технологий в России. Предполагается, что некоторый пул экспертов, разбирающихся в теме, рассчитает наиболее вероятные области, где может быть достигнут результат, туда будут вложены деньги — и, в результате, будет получен результат. В это самое время люди, которые считают иначе и при этом почему-то имеют на 2 порядка больше достижений, работают на совершенно другой модели. Никто не рассчитывает, какая отрасль принесет наибольшее количество достижений. А просто делается значительное количество шагов, чтобы анализировать любые возможные достижения в максимально широком спектре областей.

Вот вам наглядный пример, который шокирует всех, кому я его рассказываю. В центре кампуса MIT стоит здоровенный восьмиэтажный куб, где сидит так называемый MediaLab, такой большой инкубатор,  где где-то около 20 технологических компаний занимаются черт знает чем. Например, одни ребята разрабатывают эмоциональный интерфейс для роботов — кто любит гуглить, знает такого ушастого робота, который такой здоровый, улыбается, ты ему улыбаешься, удивляется, когда ты ему даешь по уху и делает много других странных вещей. Рядом с ними сидят люди, которые занимаются анализом данных, другими вещами, стоит здоровенный теннисный стол, на котором эти люди периодически играют, и выглядит все это чрезвычайно странно. Абсолютно непонятна практическая польза от того, чем люди занимаются, — возникает вопрос, кто за это платит. За это платят примерно 50 компаний спонсоров, средний спонсорский взнос которых составляет около 1 миллиона долларов.  Как вы думаете, какое право имеет спонсор на интеллектуальный продукт, произведенный в медиалабе? Ответ — никакого. Они имеют одну возможность — 3 раза в год поговорить с этими ребятами, пообщаться, не пытаться что-то узнать, не повлиять, не войти в долю, поговорить. 50 ведущих мировых компаний за это платят, стоит очередь, по одной простой причине: в этом кубике варится что-то, что никто не знает,  даст ли результат, но все точно знают, что если что-то сварится – это долбанет, и за это подписывается вся профессура MIT, которая дерется между собой смертным боем, чтоб посадить туда своих докторантов, аспирантов и свой проект. То есть люди платят за то, чтобы быть первыми.

Вернусь к сланцевому газу. У старика Митчелла было несколько, условно говоря, «друзей» — техасских бизнесменов, с кем он поддерживал чисто дружеские коммуникации. Эти люди были первые, кто выкупили у него права на технологию, которая дала  результат, у этих людей потом транснациональные компании за миллиарды выкупали их доли. Эти люди 40 лет, условно говоря, «пили пиво» с этим чуваком, утешали его, говорили: «да ладно, дружок,  не получилось — и Бог с ним». Это можно считать напрасными затратами, но все эти 40 лет они были с ним рядом, а вдруг получится. Еще один пример, есть знаменитый стартартап23andMe, наверное многие его здесь знают, там анализ генома по слюне, из которого прогноз по болезни, история твоей семьи и так далее. Все знают, что его запустила жена Брина. Я долго хотел понять, а кто следующий положил туда деньги, была возможность, посмотрел. Следующим  положил в фонд компании Johnson & Johnson. Я посмотрел на его портфель. В портфеле этого венчурного фонда на тот момент было 123 стартапа. 123 стартапа для венчурного фонда означает, что это неправильный фонд, в правильном фонде максимум 20 стартапов, иначе у инвест-директоров нет времени этим заниматься. Это автоматически классифицирует данный фонд как корпоративный «фонд поиска»: есть такая модель, когда у фонда есть одна задача – вложиться в максимум технологий, которые могут быть интересны. У них нет никаких доказательств, к этому фонду никто никогда не предъявит требования по доходности, чтобы он отбил вложения, к нему предъявят претензии в одном —  была технология, в нее вложился сосед, а ты в ней не имеешь даже маленького поискового процентика. Это совершенно другая модель, если вы посмотрите условно корпоративные фонды, то вы увидите, что это достаточно массовая история.

Таким образом, если мы говорим об экономике готовности, то для нее характерны совершенно другие инструменты управления будущим, а именно — будущее перестает быть только вероятностным, будущее становится картиной событий, которые оцениваются по фактору риска, их возможного влияния на твое текущее состояние. Будущее становится паззлом, набором, калейдоскопом  возможностей, которые ты оцениваешь, исходя из того, насколько это серьезно. Естественно, если какой-то сверхрискованный процесс, типа возрождения динозавров на всей Земле, тем не менее, является чрезвычайномаловероятным, то, естественно, его никто изучать не будет, однако если у того же самого процесса появляется вероятностная оценка, например, технически уже можно всерьез обсуждать восстановление мамонтовой фауны — вполне возможно! — вот уже это надо обсуждать, потому что у этого понятия есть риск, последствия, и, стало быть, к этому нужно готовиться, и, соответственно, если какой-то фонд имеет и, грубо говоря, видит, что кто-то что-то делает, значит, надо к этому как-то отнестись. Конечно, экономика готовности на данный момент не является абсолютно полной. Нельзя сказать, что все риски охвачены фондами, инструментами и так далее. Однако, скорость, с какой этот процесс происходит, очень большая, то есть практически сейчас нет областей, в которых бы что-то не попробовали, в которых нет инструментов, даже классическая DARPA – это фонд в основном нацелен на то, чтобы пощупать и посмотреть то, во что другие ещё не верят, тоже критерий максимума проектов, тоже основной риск для менеджеров, что они что-то проспали.

Почему американцы сделали такую модель? Потому что они проспали Спутник. Это даже называется «спутник-эффект». Они проспали риск, момент, когда что-то, что казалось им ненужным или неважным, вдруг кому-то показалось настолько важным и нужным, что он взял и сделал. Они этот урок усвоили навсегда. В моем понимании  этот урок крайне важен для нас, и со всеми остановками: тем, что нельзя полагать, что будущее  можно математически рассчитать, тем не менее, будущее должно быть предметом нашего ежедневного размышления, через то, что будущее достигается только через консенсус, а консенсус можно гарантировать, только если он этичен и компетентен, и через модель готовности, когда мы постарались учесть каждый риск и отнестись к этому риску адекватно, только через это можно говорить, что возникает современная практика управления будущим, в которой оно становится для нас инструментально возможным.

Мне кажется, что, нарушив любой из этих компонентов, мы становимся зрителями будущего, которое формируется без нашего участия. К сожалению, это основной процесс, который происходит у нас, и я, не стесняясь, повторю ещё один момент: мы сейчас боремся не за почетное право соревноваться с лидерами в области технологий. Мы сейчас боремся за почетное право понимать, что они делают, — почему Synthetic Biology была крупнейшим грантом Дарпы, почему  Google вкладывается в прямую трансляцию эмоций в сеть и возможность построения эмоциональных интерфейсов, и понимать, зачем они всерьез полагают, что искусственный интеллект вытеснит профессию врача, и диагностика на  этой штуке (iphone) станет значительно более результативной, чем врач в 3-х поколениях с 10-тилетней практикой и так далее.

Пока мы это не понимаем, нам все это кажется глупостями, мы не участвуем в этом забеге.

Спасибо.

Обсуждение лекции:

Борис Долгин:  Спасибо большое! Да, но я бы сказал, что сразу столько тем и столько поводов для дискуссии, что, конечно, есть большие опасения, что мы не закончим сегодня. Ну, можно какие-то дискуссии в онлайн перенести. По традиции я начну со своих вопросов, но постараюсь дальше чередовать, чтобы у всех было некоторое время. Я бы, единственное, предложил некоторое условно регламентное и для себя, и для других коллег — не задавать сразу несколько вопросов, а задавать по одному, потому что мысль сразу будет уходить. Итак, первое — все-таки, переход от вероятности к риску, вы же сами дальше, по сути дела, если я правильно понял, привели к ситуации некоторого сочетания вероятности и риска, грубо говоря, у нас была лекция Дмитрия Вибе о том, какие грозят Земле опасности из космоса. Он говорил конкретные вероятности тех или иных процессов – конечно, можем, не глядя на эти вероятности, все броситься на преодоление действительно серьезных рисков, но просто безумно маловероятных – того, что… и так далее. Но явно, что дальше ресурсы так распределить не удастся, вот как сочетать подход риска и подход вероятности?

Евгений Кузнецов: Ну, каждая из приоритизаций имеет свои плюсы и минусы, естественно, но оптимальным является баланс в той или иной степени; я ещё раз сформулирую: если полагаться преимущественно на вероятность, а риск считать дополнительным фактором, то эта система обладает следующей  уязвимостью: она просыпает  неожиданные  внезапные изменения. Если полагаться только на риск, не полагаясь на вероятность, эта система обладает другим минусом: она требует чрезвычайно большого количество ресурсов. А значительное количество ресурсов не дает результатов.

Борис Долгин:  Бесконечное количество ресурсов в идеале.

Евгений Кузнецов: И то, в идеале, в пределе все бесконечно. Именно поэтому понятно, почему все наши контрольные органы так зациклены на требовании, чтобы была гарантия, что  вложения в рисковый проект приносят результат, потому что мы исходим целиком из понятия ограниченности ресурсов, и понятно, что американской экономике проще играть в рисковую экономику, эти ресурсы можно более свободно распылять. Тем не менее, самые крупные провалы в нашей истории состоят в том, что мы проспали технологический сдвиг. Поэтому если мы хотя бы у себя в сознании не сбалансируем эти параметры, то мы никуда не двинемся. Здесь одна важная ремарка, очень коротко, вероятность — риск, по моему опыту я во многих проектах участвовал, работал, присутствовал в зависимости от степени, по-разному это получалось. Так вот, в России есть ещё другая модель — будущее оценивают из угроз. Угроза – это отдельное понятие, восходящее к определенным техникам отношения. Угроза — это не просто риск, это ещё и персонализированный риск, то есть представление о том, что есть враждебная сила, которая, как правило, имеет место, время, прописку и обстоятельства, и именно она является причиной тех или иных процессов в будущем. Советское, особенно постсоветское отношение к будущему просто пропитано персонализацией  угроз, и это такое наше отечественное ноу-хау, потому что меньше всего позволяет будущее прогнозировать, и делает эту тему максимально консервативной.

Борис Долгин: Второй вопрос. Вы сказали о том, что очень часто прогноз будущего – это всего лишь в большинстве случаев отражение некоторых разногласий в актуальной дискуссии. Но ведь иначе, наверное, и быть не может, в том смысле, что отношение к будущему и проектирование нашего действия в будущем – это и есть в каком-то смысле подразумеваемый, но главный нерв актуальной дискуссии, то есть она ведь и идет за то, как строить будущее?

Евгений Кузнецов: Если я сделал это не очень акцентированно, я повторюсь: я эти отношения дискуссии в настоящей балансировке интересов и прогноза будущего не сделал направленными, это абсолютно двусторонняя, равнозначная вещь. Потому что действительно будущее —  это не более чем предмет дискуссии; с другой стороны, дискуссия по текущему моменту полностью определяет взгляд в будущее. Более того, социального будущего как некоторой самостоятельной категории вообще не существует в своем понимании. Будет война – это предмет дискуссии, что надо вкладывать в армию, а не разоружаться. Будет война, не будет – это совершенно отдельный вопрос. Войну можно предотвратить, если попытаться, а можно не предотвращать, если она кому-то выгодна, и это, таким образом, будет будущего или не будет – это отдельная история. Это всегда слепок настоящего.

Борис Долгин: Отсюда последний, перед тем, как мы начнем чередоваться, вопрос. О будущем мы говорим в двух основных модальностях — прогноза и рекомендации. Как вы видите соотношение между этими модальностями, как аккуратно эксперту не запутаться между этими двумя подходами?

Евгений Кузнецов: В классике документа раздел под названием прогноз – условно говоря, набор фактов, и модели, из которых потом будут делаться выводы, которые являются предустановкой для того, чтобы перейти к анализу деятельности. Рекомендация – это уже результат деятельности. Это определенная последовательность в интеллектуальной практике: сначала надо спрогнозировать, потом дать рекомендацию. Вот и все.

Борис Долгин: Здесь не бывает проблем? Кажется, очень часто прогноз есть ровно оборачивание рекомендаций.

Евгений Кузнецов: Это абсолютно так, но это даже методологически абсолютный критерий некорректно соблюденной процедуры, да, есть куча народа, кто прогнозирует, это называется прогноз на полшестого, то есть 2 раза в день прогноз, что две стрелки будут висеть вниз, сбывается. Соответственно, есть куча народа, кто все время говорит: «Будет кризис завтра». Завтра нет кризиса, через год, через два – нет, через пять – нет, на шестой – да. И они взлетают: «Мы же говорили». Таким образом, если у тебя задача использовать прогноз как инструмент полемики, естественно, под него подверстываются факты. Но это немного другая история, это использование техники работы с будущим для решения политических, финансовых, личных задач. Это не вопрос о попытке корректного прогнозирования.

Борис Долгин: Будем чередоваться.

Евгений Ершов, Полит.ру. Хотелось бы уточнить одну, видимо базисную категорию в ваших рассуждениях — этический выбор. Выбор должен быть этичный. Вы могли бы объяснить, что такое этичный и неэтичный выбор, и как он влияет на эффективность наших поступков? Спасибо.

Евгений Кузнецов: Я не говорил об этичности выбора, я говорил о том, что любая процедура работы с будущим должна начинаться с дисклеймера, что соблюдены все процедуры, гарантирующие этичность участников. Точка. То есть если мы можем гарантировать их этичность, то процедура корректна; если не можем гарантировать этичность, процедура некорректна. Всё. Что такое этика людей и как это влияет, меня вообще не волнует, меня волнует соблюдение норм, то есть, грубо говоря, у этого есть конкретный измеритель, ученый получал 10 лет деньги от какой-то компании за исследование эффективности лекарств, потом участвует в написании регламента по использованию лекарств, и он не указал фактор, что он 10 лет сидел на этом лекарстве. Это является этическим нарушением, конфликтом интересов. В России это не ведет почти ни к чему, на Западе это может привести к иску с очень крупными последствиями. Я употребляю этику как некоторую юридическую конструкцию, как деятельностную,  не как философскую.

Вопрос из зала: Добрый день, меня зовут Дмитрий. Я хотел узнать ваше мнение. По прогнозам будущего есть не только какие-то комиссии экспертные, но также на протяжении всего времени много известных людей высказывали свое мнение о будущем. Например, наш великий русский классик сказал: «Спросите у меня, что в России будет через 100 лет, я отвечу вам – алкоголизм и воровство».

Евгений Кузнецов: Это прогноз на полшестого, это очевидная вещь.

Вопрос из зала: А фраза Стива Джобса, в середине 80-х годов, когда он сказал, что через некоторое время компьютеры будут у всех? В это же время IBM и Xerox  говорили: зачем компьютеры дома? Что вы об этом думаете?

Евгений Кузнецов: Я понял вопрос. Для начала расскажу одну метафору. Когда Джобс изобрел айфон, в Америке был абсолютно устойчивый тренд на кнопочные смартфоны, модель Blackberry , когда он показывал эту конструкцию своим коллегам инвесторам, они сказали: но ведь популярна кнопочная модель, зачем вы делаете сенсорный экран? он сказал фразу: «Они привыкнут». Они действительно привыкли. Действительно, есть консенсус — есть люди, которые бросают ему вызов, есть модель, традиционное мнение, есть люди, которые идут вопреки. Консенсус возникает не в тот момент, когда этот человек с ним не соглашается, а тогда, когда вокруг этого человека начинают возникать люди, ему доверяющие, то есть когда есть некоторый консенсус, ни одно крупное изобретение не сделано одиночкой. Гаражный проект Джобса – это проект, родившийся через деятельность большого количества людей, кто доверяли ему раньше. Это как раз консенсусный момент. В отношении рамок, будущий вопрос, конечно, чистый консенсус, в отношении конкретных технологий или возможностей – это как раз то, что я говорил про экономику готовности. Джобса запросто могла постичь неудача, и его окружающие люди могли быть правы, однако окружающая ситуация была настроена таким образом, что как только процесс пошел, его начинали поддерживать. Соответственно, возникает будущее. Если мы относимся к категории риска — все нормально, сидят инвесторы времен Джобса и думают, если этот парень окажется прав, то мы перевернем мир. Они вкладывали в него деньги и оказались правы. Если исходить из этого, из модели, что сначала группа мудрецов должна расчертить будущее, а потом  они должны начать вкладывать в будущее, – это не работает. Если я не ответил, скажите, я подумаю ещё.

Борис Долгин: Я чуть-чуть продолжу в двух направлениях. Во-первых, если я правильно понимаю, на самом деле, таким образом, переход от прогнозирования будущего к проектированию будущего – это во многом переход от попытки задуматься к попытке действовать.

Евгений Кузнецов: Да, это очень правильно. Джобс, в момент, когда говорил, что все будут пользоваться персоналками, не был экспертом, он был предпринимателем, а все люди, кто говорили, что так не будет, большая часть из них была экспертами, потому что они ничего в этом отношении не предпринимали, а относились к этому как к сфере, о которой они знают больше, чем другие. Разница, наверное, в этом.

Борис Долгин: Из экспертной позиции в позицию субъекта. Если оставаться в экспертной позиции, насколько можно вообще, знаете ли вы такие технологии, спрогнозировать слом тренда? Понятно, что корректный прогноз будущего —  это из понимания того, как устроена реальность, попытка построить некоторый инновационный сценарий — корректно, точно и так далее. Но в то же время понятно, что у любого тренда тоже бывает слом.

Евгений Кузнецов: Я не знаю другого способа  прогнозировать слом тренда, кроме как в экономике готовности  участвовать в анализе максимально широкого поля возможностей. То есть просто участвовать в процессах. Работает это на самом деле следующим образом. Каждый конкретный предприниматель, ученый, кто делает какую-то новую технологию, предполагает, что её развитие внесет существенное изменение, а данные изменения до того момента, как они свершатся, не имеют никакой ценности. Это классика венчурного инвестирования, что идея не имеет никакой стоимости. Стоимость имеет только продукт, который уже как-то развивается. Поэтому вся технология, венчурная, например, устроена таким образом. Ты говоришь, что ты создашь персональный компьютер, который перевернет мир, но для начала мы сыграем в простую игру, вот тебе 10 000, а ты мне принесешь работающую штуковину. Как только прогноз, что этот чувак сделал эту штуковину, сбылся, ему говорят ОК, вот тебе 10 миллионов, чтобы ты сделал тысячу таких штуковин. Как только прогноз сбылся, можно идти дальше. Если сидеть и относиться к Джобсу как к аналитической модели, что если это сбудется, то это так: вот тебе, чувак, сразу 100 миллионов. Предприниматель, получивший 100 миллионов сразу, как правило, не достигает результатов, а только если он постоянно голодный, он постоянно бежит за этой морковкой, которая привязана перед ним на палочке. Так это работает. Соответственно, слом тренда  может спрогнозировать только одним способом. В эту дырку рвануло много людей, их деятельность результативна. Очень показательный момент, как сейчас Nature прогнозировала некоторое время назад науку, она вычислила те научные области, где больше всего, быстрее всего начали писать высокоимпактные  статьи. И опубликовала эту карту. Для нашего представления науки это нонсенс какой-то, мы же знаем,  как это должно быть, а для них это так: если тысяча важных людей вгрызлось в это, здесь и будут изменения.

Борис Долгин: Потому что они уже туда вгрызлись.

Евгений Кузнецов: В том числе. Потому что заработали механизмы экономики готовности. Туда начали вкладывать  деньги, начали подтаскиваться ресурсы, самые талантливые люди начали туда приближаться. Это штука не может рухнуть драматически. Даже если она рухнет,  это будет значимым событием, но, тем не менее, не настолько ужасно. Я вот сейчас хочу показать некоторое количество таких ужасных картинок, я их всегда показываю, когда начинается дискуссия на эту тему. Про простые исчисляемые инструменты. Эта карта составляется ровно за 5 минут на ресурсе, называемом scimagojr.com.  Это просто приложение, построенное поверх скопуса. Оно анализирует по странам, по базе данных всех публикаций разные процессы. На этой диаграмме показано, сколько статей, по какой конкретной научной области, выпускается в какой стране, и с какими другими научными областями эта область стыкуется. Вот вам карта науки США. Мы видим гигантский кластер медицины, это около 150 тысяч публикаций, огромный кластер биохимии, генетики и молекулярной биологии, а кластер физики тысяч 30. Это Россия для сравнения. Вот эта здоровенная физика примерно вполовину меньше той маленькой физики. Можете масштабировать все остальное. Сейчас я вернусь к этой диаграмме, покажу просто для начала, это Германия. Как вы видите, у нее тот же профиль, что и у Америки, те же самые примерные размеры, ну, физика, разве что, относительно чуть побольше. Ну, это Германия.  А это Китай. Да, его единственно придется интеллектуально перевернуть, диаграмма так построилась, что надо отзеркаливать. Да, в нем медицина маленькая, но не настолько маленькая, как у нас. Вы главное цифру посмотрите – 373 тысячи. Они от Америки отстают незначительно, они опережают Германию раза в 3, 2 с половиной. По индексу Хирша среднему Китай слабее, по среднему цитированию статьи они тоже слабее, не буду говорить про накрутку, про технологии. Но количество рано или поздно переходит в качество. Темп у них сумасшедший. Но картина науки та же. У нас вообще не та карта науки, она соответствует середине 20-го века. У меня нет здесь Японии, но вы можете сами – Япония, Британия.

Борис Долгин: Прошу прощения, сразу есть некоторый вопрос. В каком случае эта карта отражает прошлое, а в каком она отражает будущее?

Евгений Кузнецов: Сейчас вы это увидите, я к этому подвожу. Еще раз посмотрим на Германию. Мы видим, что в ней медицина зелененькая, через биохимию, генетику, молекулярную биологию идет в химию. Молекулы, пилюли, химия. Дальше это идет в физику. Еще раз, что значит «идет». Это количество связей между статьями, то есть статьи на смежные тематики, авторы смежных областей и так далее. То есть взаимный переход, одна в другую. Это классическая карта науки на начало 2000 годов, даже на первое десятилетие 21-го века. Медицина, биология, биохимия, химия, физика. А теперь ещё раз внимательно смотрим на США. Из биохимии сразу в инжениринг, и только потом компьютер сайенс, физика, химия и так далее. Этот переход случился в 2010 году. Если вы построите предыдущий график, на нем точно так же биология и биохимия идут в химию и физику. Этот переход свершился на наших глазах, поменялась карта науки. Что это означает? Что там начался научный прорыв или технологическая революция. На наших глазах это меняется. В данный момент основное количество фондов в США считает для себя приоритетом вкладываться в Digital health, то есть IT проекты в области биологии и медицины. Этот прорыв недавно обсуждали, один из грамотных людей подсказал, что, скорее всего, это последствия расшифровки генома человека, потому что геном человека – это IT–проект, и из него вытекает набор инженерных решений. И этот  макропрорыв отобразился в этом. А сейчас, когда отработают два мегапроекта, европейский и американский, по карте мозга, то мы здесь получим ещё больший сдвиг, потому что мы напрямую  от медицины от компьютер сайенс в инжиниринг получим шифт. И там тогда вообще все передвинется. Вот этот инструмент, условно говоря, как отслеживать смену тренда. Этот инструмент обладает чрезвычайно высокой инерционностью. Мы это увидели в 2011 году, а процесс отображает 2005 год. Для этого существуют другие способы, можно анализировать не за 5 минут, это делается за секунды. Ну а другими, более тонкими методами, например, смотреть не по всем журналам, а только по высокоимпактным, не по всем авторам, а по тем, кто известен своей динамичностью. Смотреть на то, где происходят самые неожиданные заявления, и кто на них откликается. Вот там кто-то сказал, что будет прорыв здесь, а его почему-то послушали, туда пошли деньги, почему-то образовался конгломерат, консенсус других центров, согласны с этим. Методы тонкие, но они существуют, и они все целиком и полностью относятся к анализу данных, они не относятся к анализу личных симпатий или убеждений, которые вызрели ещё в университетское время.

Вопрос из зала: Спасибо большое за замечательную лекцию. Александр. Скажите, пожалуйста, ваша лекция называется «Прогнозирование будущего», но я бы уточнил,  прогнозирование будущего или получение прибыли — или это синонимы с вашей точки зрения?

Евгений Кузнецов: Будущее — это то, относясь к чему мы можем совершенствовать свою деятельность. У этого могут быть любые измерители: прибыть, здоровье, продолжительность жизни, количество войн, смертей в техногенных или военных ситуациях. Любой объективный показатель, и вы можете ему симпатизировать больше или меньше. Хотите про прибыль – смотрите, какие индустрии наиболее динамично развиваются, хотите про безопасность, про войну — смотрите, как меняется армия, почему сейчас в армии снова пехота в центре, почему в армии ключевые технологии — технологии управления. Это другие истории, и они как-то так происходят. Для вас важен критерий. Я, может быть, чаще употреблял термин  «экономические модели», но они мне ближе, более наглядны. Про безопасность, армию сложнее говорить: мы не всё знаем.   Но это не более чем инструментально.

Борис Долгин: На самом деле, рядом с прибылью ещё активно звучала человеческая повседневность, то, что нас активно касается не потому, что она активно принесла кому-то прибыль, а потому, что мы живем сейчас вот с этим и так далее.

Вопрос из зала: У меня уточнение к предыдущему вопросу. Я правильно понимаю, что все эти технологии равно применимы и к технологическому аспекту быстрооборачиваемому, и к фундаментальной науке с длительными сроками понимания, окупаемости?

Евгений Кузнецов: На уровне принципов мне кажется, что это принципы равно применимые, на уровне конкретных инструментов – конечно, нет, но, например, перестройка финансирования науки  на грантовую модель — это в чистом виде экономика готовности, потому что мне рассказали,  как конкурируют между собой менеджеры грантового фонда. Они конкурируют по количеству импакта, заработанного их учеными за конкретный период. У них конкретный результат. Та же самая история про экономику готовности. Если они пропустили исследование или ученого, которые могут дать большой импакт, – это их проблема. Соответственно, инструментально они разные, а принципиально одинаковые. Разговоры о том, что можно представить будущее фундаментальной науки исходя из консенсуса десяти человек, – это неправильно. Для этого должны быть соблюдены этичность, корректность, компетентность, а компетентность показывается только массивами больших чисел.

Людмила Вахнина. Вы сейчас показали просто блистательный мир интеллекта, да ещё плюс соотносимый с этикой, с экономикой, но у меня такое тоскливое представление, что в нашей жизни интеллект имеет минимальное значение, это где-то в Китае, может быть, но у нас господствуют мифы, предрассудки, шарлатаны промывают мозги.

Борис Долгин: Но промывают мозги уже с помощью новых технологий.

Людмила Вахнина: Но вот вопрос. Это не только у нас, есть огромная часть мира, о которой можно сказать, наверно, то же самое. Но как все-таки сделать, чтобы интеллект стал реальной силой в обществе? Я этого не вижу.

Евгений Кузнецов: Непростой вопрос. Абсолютно с вами согласен. Как бы на него ответить, я не знаю. Недавно смотрели хороший доклад, как развивалась технологическая инновационная система Китая. Мы традиционно считаем, начинаем отслеживать эту историю с 90-х годов, когда началось строительство технопарков, вложения в науку и т.д. Корректные коллеги смотрят практически от завершения культурной революции и отслеживают. Вся история китайского взрыва начинается с того момента, когда была переосмыслена китайская революция, когда было сказано то, о чем говорила уважаемая дама, когда вместо превращения интеллекта в предмет травли началась попытка на что-то опереться, на что опирались всегда, — например, на умных людей. Очень наглядный пример,  как у  Китая сработало то, что не сработало у нас. Китайцы абсолютно без зазрения совести хантили высокоимпактных профессоров, давая им зарплаты, сопоставимые с американцами, называя их главными профессорами университетов и окружая всей своей заботой. Мы этого не достигли, у нас по-прежнему это считается неэтичным, некорректным поведением: как же! наши терпели, а теперь мы этому товарищу, который пересидел там, будем платить, как будто он там?! Это же нечестно. Вот китайцы этого не постеснялись и начали они с осмысления ценностей. Боюсь, что нам тоже нужно с этого начать, с консенсуса. Это, кстати, вопрос общественного консенсуса, общественного доверия.

Борис Долгин: Я, правда, боюсь, что никакого общественного консенсуса в Китае в 1977 году на этом месте не было.

Евгений Кузнецов: Там, наверно, общество замыкалось на этом.

Вопрос из зала: Скажите, пожалуйста, как влияет развитие социальных наук: философии, искусствоведения и вообще всего, что связано с культурой, на прогнозирование.

Евгений Кузнецов: Абсолютно прямым образом, потому что если я был недостаточно старательным в разворачивании мысли, то я повторюсь. Всем базовым субстратом любых попыток что-либо делать являются чисто гуманитарные вещи: этика, система ценностей, уважительное отношение к другим людям, корректное отношение к результатам деятельности, то есть сугубо гуманитарный фундамент. Как только гуманитарный фундамент проседает, абсолютно вся надстройка рушится. Вот для меня однозначно, что никакого научного прорыва 19 века, который в России был, на мой взгляд, ярче, чем во всем 20-м,  фундаментальная  наука России 19 века дала больше, чем наука 20 века, по количеству научных прорывов, нобелевских лауреатов. Может быть, по нобелям не считал, но по ярким звездам, количеству прорывных технологий, считается до сих пор, что самой в финансовом аспекте значительно повлиявшей  на нас технологией было телевидение. Это все история конца 19-го — начала 20 века. Вся история про науку 19 века – это история про культуру 19 века, это вещи, абсолютно не отделимые друг от друга. Если не заниматься гуманитарным субстратом, то ничего не происходит. На данный момент идет более активная конвергенция, в частности, гуманитарные науки стремительно становятся инструментальными. Например, революция лингвистики, филологии, которая становится инженерной наукой, и меньше чем через 10 лет она станет массовой инженерной наукой. Что значит массовой?  Как веб-дизайн. Очень интересная история. Но если говорить о чисто гуманитарных аспектах, это фундамент, субстрат, и без него ничего не работает. Это к вопросу о культурной революции и её осмыслении.

Константин Иванович.  Спасибо за красивую лекцию. У меня вопрос такой. Насколько нужно доверять экспертам, и не является ли это глобальной ошибкой, потому что взять реакцию Белоусова и Жаботинского, говорили, что это чушь, бред. Если взять теорию Головатого, говорили что вообще это непонятно и так далее. Есть ли смысл делить  всю прогнозирующую область на 2 половины? Первая половина – это эксперты, вторая – не-эксперты. Спасибо.

Евгений Кузнецов: Очень интересный вопрос. Я, к сожалению, историю реабилитации этих циклических реакций не очень хорошо помню, хотя когда-то читал. Но там был, на мой взгляд, классический момент, когда будучи не в мейнстриме, но в поле, авторитеты не вызывали вопросов, они были достаточно респектабельными. Но то, что они сделали, – непонятно, и когда массив похожих вещей накапливался, появилась возможность его обобщения, появился Пригожин, и дальше началась вся история с реабилитацией этих вещей. Вот, на мой взгляд, эта история про критическое накопление, но в любом случае для того, чтобы быть участником этого забега, нужно соблюсти те принципы, с которых я начал, то есть доказать свою корректность и свою состоятельность. Ты тогда в клубе, ты можешь ждать, пока накопится достаточный массив данных. Точно так же с любой технологией — ты можешь 40 лет вкладываться в убыточный проект, все над тобой будут смеяться, а потом вдруг накопится критическая масса — и айсберг переворачивается. Эксперты имеют второе значение; главное, что ты корректно вошел в процедуру, ты используешь правильные методы, защищаешь результаты, работаешь над измеримыми показателями и стараешься производить знания. Я понимаю, что я, наверно, не до конца ответил на эту дилемму, она действительно существует. Но из неё нельзя однозначно выбрать, нельзя сказать, что эксперт не значит ничего. Значит, но тогда, когда он не один, когда он корректно включен в процедуру, и когда соблюдается вся эта последовательность.

Борис Долгин: Я боюсь, что у автора вопроса есть проблема со словом «доверять», потому что  что такое — доверять экспертам и не-экспертам? Я понимаю, что на момент создания квантовой физики большая часть физиков сомневалась в этом, но другой вопрос, что куда большая часть не физиков вообще ничего в этом не понимала. Коллеги, дальше.

Вопрос из зала: Вы сказали о достаточно рисковых венчурных инвестициях, а в России, например, РВК или другие компании готовы работать по такому подходу?

Евгений Кузнецов: Пытаемся, точнее, мы работаем, конечно, но это сложно. Есть очень много институциональных барьеров, которые мешают в чистом виде эту модель здесь воплотить. Причем барьеров неочевидных. Очевидные – это таможни, мы сто раз говорили, но ключевой барьер – это упомянутое Борисом доверие. Без высокого уровня доверия в обществе конкретные технологии инвестирования в рисковый проект не работают. Потому что ты начинаешь компенсировать доверие анализом, и в этот момент венчурное инвестирование превращается в пшик. Ты вкладываешься в то, что проверить невозможно. Недавно разговаривал с одним из таких знаменитых в Бостоне бизнес-ангелов русского происхождения, Семен, очень известный парень. Он когда-то был знаменит в команде Массачусетского технологического института, которая обыгрывала казино в Лас-Вегасе, и они на этом заработали деньги. Он там капитал себе поднял первый. Потом он начал инвестировать как бизнес-ангел. 35 инвестиций за 2 года, трачу, говорит 15 минут на инвестирование: вижу человека, который вызывает доверие, — я даю ему деньги, считается один из самых успешных бизнес-ангелов, у него уже 2 выхода, он удвоил  капитал. Это работает только на доверии, никакой аналитики, процедур, никакого сонма экспертов, которые посчитают — и ничего не будет. Поэтому без таких сложных гуманитарных инфраструктур эта штука работает очень тяжело, но какие-то результаты есть. Наверное, мы накопим критическую массу в чем-то, общество будет двигаться в сторону, если его не будут бить током. Другого ответа нет.

Вопрос из зала: Спасибо. И второй вопрос. Какой потенциал в России по модернизации научной базы хотя бы по той схеме, которую вы показали? Изменение схемы связанности различных направлений развития.

Евгений Кузнецов: Модификация сферы науки. Это очень тяжелый вопрос. На 160 тысяч публикаций по медицине в США приходится 1500 публикаций в науке у нас. Когда разница достигает двух порядков, очень тяжело о чем-то говорить. Это сложный вопрос, и я попробую ответить на него двумя способами. Во-первых, есть технологические способы, простые технические способы. Китай во многом достиг успехов благодаря чистой технике, технике работы с базами данных и журналами. Эти технические методы воспроизводимы, и они могут дать большой эффект, который может стать мощным ветром в паруса корабля, который начнет плыть все быстрее — и все пойдет более живенько.  Однако если паруса спущены, то и дуть бесполезно, то есть если на идеологическом уровне не принять определенные решения, что например отставание на 2 порядка в медицине – это национальная катастрофа, то технические методы раздувания количества публикаций не помогут.  Если комбинация этих решений состоится, я думаю, что мы реабилитируемся. Россия обладает самым феноменальным свойством поддерживать необычайную способность генерировать умные головы при постоянно колеблющейся надстройке в виде науки, экономики, политики и так далее. Генетика крепкая, замес такой ядреный, и, наверное, можно уповать, что ещё на разок хватит, а может быть, грибница исчерпана. Я не могу на этот вопрос ответить.

Вопрос из зала: Я хотела бы спросить, может быть, я не так поняла. Вы имели в виду, один из аспектов будущего и прогнозирования будущего – это то, что в современное время есть определенные влиятельные круги в экономике, которые могут также лавировать и вместе с тем определять будущее своими интересами. То есть, например, вы говорили об экспертах, но эксперты, не поддерживаемые определенными кругами, — это будут такие безымянные люди, которых мы будем плохо знать. Вопрос такой: действительно ли эти люди, те, которые выбирают направление будущего, они являются источником, по которому мы можем определить, какое это будет будущее?

Евгений Кузнецов: Если мы возьмем три принципа – этичность, объективность и компетентность экспертов, и через эти сита все просеем, и если вдруг окажется слишком мало, то наймем или расширим объект поиска, то наверно все станет легче. Проблема в том, что эти три сита не применяются. И, соответственно, мы имеем искаженное будущее, это так. Вот почему работает американская экономика и все её аспекты? Потому что она на вершине мира, она насос, у нее нет проблемы с нехваткой экспертов. Туда ломятся тучи экспертов, чтобы доказать свою состоятельность.  Китай проблему насоса решал деньгами, просто покупал экспертов, заманивал их к себе. Петр I делал, между прочим, то же самое. Нам нужны какие-то инструменты, чтобы сделать экспертную среду достаточной, чтобы она была способна моделировать будущее. Это сделаем — и начнет что-то меняться.

Борис Долгин: Мне кажется, в вопросе был ещё один момент, он полупрозвучал. Некоторые идеи ограниченности круга тех, кто может определить будущее не с позиции эксперта, а с позиции,  условно говоря, инвестора. Не ошибочно ли это мнение? Каков, на ваш взгляд, массовый слой потенциальных бизнес-ангелов?

Евгений Кузнецов: Я не услышал этого в вопросе, но я на него отвечу. Круг участников процесса выработки будущего, не обязательно экспертов, обязан постоянно расширяться. Вполне возможно, что все эффекты, типа закона Мура, какое-нибудь экспоненциальное увеличение чего-либо есть следствие такого же экспоненциального увеличения количества участников. Чем более массовой становится сеть участников, тем более проявляется эффект способности системы генерировать будущее, представление о нем. Я не вижу другого ответа. Если мы уповаем, что 3 человека отобраны в тщательную процедуру и они все сделают, значит, мы ошибаемся. Если мы говорим что сейчас их 3 тысячи, а должно быть 30 тысяч, а вот когда будет 3 миллиона, мы можем что-то прогарантировать – это нормальный подход. Мы будем биться за конкретно измеряемый результат. Про бизнес-ангелов. Всю историю экономики готовности происходит декомпозиция центров формирования будущего и создание сетей. Самый наглядный пример: корпоративная наука умирает, количество статей, патентов, которые производят крупные корпорации, пикируют. Корпорации избавляются от своих корпоративных центров. Они поняли, что динозавры проиграли, они переходят на open innovation модель, они создают новые инструменты, создают конкурсы, венчурные фонды. Они переходят к экономике готовности. Это абсолютно свершившаяся институциональная  реформа. Количество бизнес-ангелов растет, потому что даже венчурный фонд считается слишком консервативным, там все-таки процедуры не дешевые. Бизнес-ангел делает проще, в венчурном фонде так вот за 15 минут Сеня решение не примет, он дью дилидженс должен сделать, а ангел может. Зато ангелов больше, поэтому если раньше количество субъектов мерилось, например, десятками. Потом они стали мериться тысячами, а сейчас миллионами. Бизнес-ангелов миллионы уже в той или иной степени. Все играют в эту рулетку, большая часть проигрывает, лучшие выигрывают. Посчитали недавно, сколько инвестиций должен иметь бизнес-ангел, чтобы быть успешным. 12 — это что-то, что гарантирует ему, чтобы он остался в клубе, а вот 50 — это нормально, то есть единственный критерий успешности бизнес-ангела — это количество сделанных инвестиций. Все остальное можно забыть.

Вопрос из зала: Я бы хотел прояснить такой момент, вы, конечно, отвечаете в той или иной степени, но хотелось бы получить чуть более наглядную картину относительно России, потому что мы все в ней живем, и хотелось бы всю эту теорию приложить к нам относительно системы образования. Вы знаете, что изменения системы образования, сегодня сильно критикуются, но при этом система образования у нас существует. Можно ли сказать, на ваш личный взгляд, что сегодня наша система образования обеспечивает? И общий вопрос: система образования, которая образовывает всех, неужели она дает нам больше умных людей, чем просто способ отбора самых умных и образование конкретно их? Спасибо.

Евгений Кузнецов: Хороший вопрос, спасибо. Наверное, не по теме, но я постараюсь выплыть к теме. Главный предмет моего спора – кстати, огромное спасибо за лекцию Аузана, который выступил блестяще в этом вопросе. Главный предмет моего постоянного спора с людьми, которые занимаются образованием, что меня злит, когда они считают главной функцией образования – давать знания. Я считаю, что это вообще нелепость. Главная функция системы образования –формировать мировоззрение, встраивать человека в общество, воспитывать. Способность получать знания, технологии получения знаний сейчас есть значительно более конкурентные, чем ходить в школу или университет, значительно более конкурентные.  Современная школа проиграла конкуренцию по образованию репетиторству. Университеты вообще сейчас размываются новой идеей про удаленное обучение, edutainment и прочее, и вообще, по моему личному прогнозу лет через 15 университет второго плана превратится в ассесмент-центр, в котором будут сидеть люди, которые подтверждают, что человек, который получал знания у профессора в университете первого плана, действительно через интернет получил эти знания. Все, точка. И университеты второго плана — там профессора будут не нужны: зачем слушать Рабиновича, если есть радио, и можно послушать Шаляпина? То же самое сейчас происходит в образовании. Поэтому главная беда нашего образования — то, что мы утеряли функцию воспитания. Школа утеряла функцию воспитания, университет утерял функцию воспитания и формирования, вообще говоря, мировоззрения. И воспитание взяли на себя кто попало: телевизор, улица; семья плохо корректирует эту историю. По многим причинам, не хочу уходить от темы. Мне кажется, если возвращаться к этой теме, то это про тот самый гуманитарный субстрат и фундамент, про который мы говорили. Субстрат — это база, это то, без чего нельзя. На мой взгляд, главным школьным предметом является литература. Если человек разбирается в физике, можно его завалить задачкой, он в конце концов сам закопается и будет щелкать  от удовольствия. Главная задача — дать ему эту возможность. Если человек не получил хорошего мировоззренческого образования, единственное что это дает – литература, то, вообще говоря, это  сильная проблема. Я сталкивался, говорил с MIT-шниками, они говорят, что мы год от года принимаем от России все более плохих студентов. А я говорю, в чем проблема, глупее? Нет, не глупее, ленивее, учиться не хотят, немотивированные, не готовы вкалывать, не имеют этой вот потребности. Они одновременно ленивее и самоувереннее. Это исключительно мировоззренческий косяк. Проблема воспитания, вообще говоря. Человеку не привита тяга и потребность в работе. Если, на мой взгляд, способность решать задачки, анализировать закономерности – это все-таки генетическая штука, то есть ещё можно полагать, что в грибнице на 3 поколения хватит, то в отношении воспитательного, эта штука, вырождающаяся на наших глазах за полпоколения. Если не восстановить искусственно, то с точки зрения производства мозгов как ресурса, если в экономике нефть — ресурсы, энергия, то сейчас основной ресурс – мозги, люди.  С точки зрения качества нашего экспорта, мы качество экспорта теряем;  если раньше мы высококалорийные нефть и мозги продавали, сейчас мы продаем низкокалорийные нефть и мозги. На более ранней стадии, требующей большей огранки и подготовки с меньшей гарантией потом выхлопа. То есть этот процесс идет. Я это говорю голословно, нет исследований, чтобы это подтвердить, но все, с кем я общаюсь, это свидетельствуют.

Вопрос из зала: И в продолжение к этой же теме про гуманитарное образование, а как его тогда финансировать? Бизнес-ангелы не пойдут давать деньги на эти исследования.

Евгений Кузнецов: Общий ответ, что есть две модели, точно так же, как с налогами, — есть страны, где большие налоги распределяет государство, где маленькие налоги распределяют через черити фонды (благотворительность). То же самое по отношению к гуманитарной науке. Это должно быть осознано обществом, потребность в высокой культуре должна быть общественной потребностью. Эта потребность может быть реализована либо через высокие налоги и, соответственно, бюджетное содержание, либо через богатые эти фонды и большие филантропические проекты, которые поддержат этот субстрат. Как это лучше сделать сейчас, я  дискутировать боюсь, потому что система поддержки культуры идентична налоговой системе. Они одинаково устроены, эти фундаментальные инфраструктуры совершенно показательны. Китай, когда начал строить свои оффшоры, он перевел их на британское право, они не стали строить гипотез, они просто посмотрели, что все состоявшиеся инновационные экономики выстроены по британскому праву, они даже не пытались анализировать, они скопировали. Вот эти инфраструктуры фундаментальны, мы о них не говорим. Так вот, через эти фонды или налоги, я не знаю, но пока не будет общественного консенсуса, пока общество не будет либо принуждать государство, либо принуждать олигархов, ничего не будет. Когда я говорю такие вещи, я подразумеваю общество. Общество вроде требует, кричит, знаете, кричит-то маленькая часть московского общества, которые  ходят на публичные лекции. Основная часть общества не кричит, а смотрит первый канал. Надо быть реалистами. В 19 веке это решили за счет консенсуса элит, и просто государство вкачало деньги. Абсолютно верно, когда Чайковский получал миллион рублей, то морские офицеры бросали карьеру, чтобы писать оперы. Это логично. Ну, наверно,  возможно, я соглашусь, что государство должно вложиться, от олигархов бесполезных ждать нечего. Я с вами согласен как гражданин, мы можем заставить государство это делать, попробуем.

Вопрос из зала: Вы позволите вопрос на уточнение? Развитие социальных технологий ведь является предметом венчурного инвестирования, не правда ли?

Евгений Кузнецов: Классического – нет, потому что, к сожалению,  венчурная игра – это игра про прибыль. Инвестируется в то, где отбиваются деньги. Это игра про деньги, это казино, условно говоря. Вложиться в новый университет, который начнет зарабатывать огромное количество денег, венчурист согласится с удовольствием, а вложиться в какую-то гуманитарную технологию, результатом которой является просвещение и качество знаний, он не сможет физически, потому что технология устроена таким образом, что он вкладывается первый, потом вкладываются ещё трое, потом ещё пятеро, а потом все зарабатывают на продаже компании. К гуманитарной технологии это неприменимо, к сожалению. Это свойство технологий.

Вопрос из зала: Таким образом, мы никогда не получим изменений в этом общественном запросе, качественного прорыва в развитии науки и никогда не выбьемся из того позорного состояния, в котором мы находимся?

Евгений Кузнецов: Я красиво описал венчурную деятельность, и все начнут думать: а может быть, она поможет? Ни один инструмент никогда не является единственным — нужна и пила, и рубанок, и топор. Венчурный бизнес умеет делать эффективные компании, косвенно это влияет положительно, потому что, например, что сделал Цукерберг, когда уже заработал свои миллиарды? Он создал лоббистскую группу, задача которой – повышение качества образования. Косвенно люди и венчурная индустрия, вложившиеся в Цукерберга, повлияли на то, что денег в социалке стало больше, но это сработало в среде моделей США, где лоббистскую группу можно зарегистрировать, и тебя  за это не посадят, где регистрация лоббистской группы позволяет тебе сделать более стабильным твой капитал, потому что эффективнее распределяешь налоги и так далее.  Где на это работает вся национальная система. В одиночку венчурный капитал ничего не сделает. Если будут все остальные институты дорастать, наверное, система может заработать. Ну, кстати говоря, известные мне люди, сделавшие капитал в России на венчуре, они как раз социально ответственны, причем очень. Посмотрите на Сегаловича с его супругой – это просто образцы корректного этического поведения, это классический миллионер, сделавший деньги на венчурном проекте. Посмотрите на проекты Яндекса, Параллелс,  Эбби, в Университетах, на их образовательные программы. Они, в общем-то, считают деньги и считают, что это развивает их бизнес. Ну, косвенно это развивает МФТИ, развивает программы. Эти люди понимают: возможно,  у нас через 10 лет появятся не 2, не 10, а 100 компаний, сделавших себя на этой  модели. Возможно, эти люди будут более социально ответственны. Это один из позитивных вариантов сценария.

Вопрос из зала: Добрый вечер, меня Герман зовут. Возвращаясь к прогнозированию будущего, вы, как я понял, говорили, что должны быть четко измеримые метрики об этом процессе.

Борис Долгин: В прогнозировании самом по себе четко измеримые метрики?

Евгений Кузнецов: В основе всей деятельности лежат четко прогнозируемые метрики, четко исчисляемые метрики.

Вопрос из зала: А к прогнозированию это относится, я не очень понял?

Евгений Кузнецов: Еще раз: к любой человеческой деятельности. В том числе, прогнозирование становится эффективным тогда, когда есть метрики, на которые можно опереться.

Вопрос из зала: То есть, прогнозируя будущее, нужно иметь некий объективный подход?

Евгений Кузнецов: Естественно, нет такого параметра, измеряя динамику которого, можно прогнозировать будущее, но есть такие параметры, измеряя которые, ты можешь настраивать систему так, что она становится прогностически эффективной.

Вопрос из зала: Как мне кажется, больше людей, делающих будущее, оно сложно прогнозируемо, поскольку…

Борис Долгин: Что сложно прогнозируемо?

Вопрос из зала: Результаты деятельности людей, которые творят будущее, дают прорывные инновации.

Евгений Кузнецов: Снова вопрос о Джобсе, и на который можно снова попытаться ответить. Эффективен не человек, эффективна система. Вот когда такие люди могут эффективно действовать, система обладает способностью создавать будущее. Прогнозировать – не факт, а создавать. Когда Джобс говорил что-то, будущее было ещё туманно, когда он сделал это, все стало понятно. Система способна, будучи правильно настроенной, создавать будущее. Отдельный конкретный человек вне системы ничего не значит.

Вопрос из зала: Возвращаясь к вашим схемам, карте научной, это ретроспективный анализ, мы понимаем, что когда-то было кем-то сделано, на основе каких-то, в том числе, субъективных признаков. Человек подумал, что это крутая вещь, поверил в неё, но не основывался на объективных метриках, правильно я понимаю?

Евгений Кузнецов: Инвестор старается что-то объективно отмерить. Еще раз, это чисто объект системы, то есть те, кто много раз ошибаются, разоряются, — тот, кто делает успешные шаги, выигрывает. Вообще, вы знаете, когда начинаешь смотреть на это дело с макроуровня, человек теряет свою какую-то такую сакральную сущность, он становится автоматом, который либо обучается, либо не обучается, ты видишь его чисто вероятностный подход. Люди вкладывают, вкладывают, и так успешно это делают, что у них капитал растет, и портфель растет, а эти вкладывают, бабки потеряли, с рынка вышиблись — и до свидания. А предположить, что этому можно обучить, можно рассчитать, можно найти людей и опереться только на них… Я уверен, что нельзя, потому что есть такое правило про американский венчурный бизнес. Извините, я про эту тему часто говорю, потому что это очень непривычная сфера для России и там очень много показательных данных в контексте. Там есть правило, как получается венчурный инвестор, — это 20 миллионов долларов и 10 лет неудач. Человек должен потерять 20 миллионов долларов, после этого он начинает что-то понимать. Выпуск Кауфмана за 2 года – это единственное, где пытаются их учить, гарантирован, а потом ты начнешь транжирить деньги фонда и их терять. Другого способа не существует. Деятельность, результат этой деятельности, объективные метрики, позволяющие измерить это, — и система начинает куда-то плыть.

Вопрос из зала: То есть формализовать этот процесс невозможно?

Евгений Кузнецов: Невозможно.

Вопрос из зала: То есть, получается, на объективные метрики опереться нельзя?

Борис Долгин: Метрики чего? Вот я недаром спрашивал.

Евгений Кузнецов: Нет, метрики есть, портфель фонда. Люди собрали один фонд, потом собрали второй. Они прибыльны, им дали денег на второй фонд. Человек сделал стартап, продал его, ему дадут денег на второй стартап ещё легче, и так далее. И метрики есть. Формализовать, то есть посмотреть по параметрам, прогнать через тесты, дать денег и надеяться, что он будет иметь высокую отдачу, нельзя.

Вопрос из зала: Потенциально можно создать такой процесс прогнозирования будущего, описанного какими-то образами, которые давал бы более точный прогноз этого будущего?

Евгений Кузнецов: Можно, совершенствуя систему и процедуру, делать способность работы с будущим максимально более эффективной. Это можно, но это работа системы. Можно ли сделать центр, который прогнозирует будущее медицины в отрыве от всего остального? Нельзя. Можно ли создать университетскую среду, окруженную культурной средой, хорошими законами и хорошими судами, — и в результате эта система начнет вернее и быстрее перенастраиваться под изменение в медицине? Да, можно. То есть никакие частные решения невозможны. Знаете, откуда родилась эта история, что давайте мы тут шарагу соберем, ядерный проект создадим и так далее? Это  создавалось из старой индустриальной модели, и в ней это работало во многом за счет эффекта масштаба взаимного перетекания знаний. Были какие-то тоже элементы, похожие на венчурные элементы. Какие-то технологии не работали, в них стреляли, какие-то технологии работали, за них делали головное КБ, инструмент тоже. Я в одно время прочитал замечательную записку Сталина, письмо от одного белорусского фронтовика. Замечательная задача, человек пишет, просит миллион на создание колхоза, начиная со своей истории разведки, доказывает результативность себя как разведчика, потом говорит, что он хочет переделать в колхозе, потом просит денег. На что получает резолюцию — «дать». Человек сделал первый колхоз-миллионер в Белоруссии. Это классика «питча» в области венчурного дела. Сначала ты показываешь себя, потом трэкшн (историю движения), потом ты получаешь деньги. Просто в венчурной технологии,  если ты потерял деньги, тебя похлопают по плечу, чувак, ещё раз попробуй. Есть правило — если все время фэйл, то иди лесом, больше денег не даст никто. А Сталин стрелял — технология, мне кажется, неэффективная по отношению к субстрату. Так ты просто удаляешь человека,  он не делает больше компании, сидит, ходит или улицы подметает, а так он просто исчезает, или перед лесом. В любом случае работает вот такая штука. А рассчитать: вот этот парень такой умный, ему дают деньги, он справится, — нет, так не работает.

Вопрос из зала: Хотелось бы уточнить, что мы понимаем под словом система. Есть американская западная система, есть российская система. Можем ли мы сказать, что слово «система» заперто в национальных рамках?

Евгений Кузнецов: Подразумевается не как политическая система, а как физическая система, научная система, набор связанных объектов с отношениями, средой, накоплением информации и так далее. Я не употребляю это в политическом смысле.

Вопрос из зала: Есть версия такая, что исчезновение национальных границ во всем мире могло бы дать фантастический толчок.

Евгений Кузнецов: Китай успешно это опровергает и доказывает другой принцип, что если у культуры 5 тысяч лет, то она может встать на ноги, даже если ее просто уничтожили. То есть фундамент культуры, генетики имеет настолько важный фактор, что его нельзя сбрасывать со счетов вообще. Арабская культура, в свое время проиграв технологическую гонку, упала и не встала, а Китай встал, и Иран неплохо стоит, хотя тоже там не все в порядке. Культуре-то сколько тысяч лет?  Это накопленная масса. Я большой противник истории про гомогенизацию населения вообще, любая системность начинается с проявления разницы. Это как закон термодинамики — работа идет тогда, когда есть сразу потенциал. Надо создавать различия. 

источник: КЕНТАВР СЕТЕВОЙ ЖУРНАЛ
http://circleplus.ru/navigator/book/5
Вышла книга В.М.Розина Мышление и творчество. — М.: ПЕР СЭ., 2006. — 360 с. (Серия «Humanitas»), ISBN 5-9292-0158-7
1

Творчество и мышление рассматриваются в книге известного российского философа, методолога и культуролога, с одной стороны, в контексте творчества личности, с другой — в контексте времени и культуры. Анализируются произведения ряда известных философов, эзотерических деятелей, ученых и художников нашей цивилизации, что позволяет Вадиму Розину реконструировать по­нять и особенности их мышления и творчества. Автор старается показать, что мышление — столько же продукт самореализации личности, сколько филиации независимых от личности идей, представлений, способов работы, более широко — опыта культуры. А творчество обязательно предполагает совпадение и синергию личности и культуры, усилий реализовать свои цен­ности, устремления и ответить на объективные запросы и вызовы времени. Книга будет интересна и необходима как ученым и философам, так и любому образованному человеку, который хочет понять, как в нашей культуре соз­давались произведения философии, науки и искусства, какую роль при этом сыграли обстоятельства жизни и личности самих творцов.

Становление личности и творческий путь Г.П.Щедровицкого

(из книги «Мышление и Творчество», М., 2006, стр. 118-146)

23 февраля 2004 года Георгию Петровичу Щедровицкому исполнилось бы 75 лет, а  школа, которую он создал в этом году отмечает пятидесятилетие. При жизни Щедровицкому не удалось в полной мере изложить свои научные и философские взгляды, но после его смерти благодаря усилиям его семьи и учеников все основные работы Щедровицкого были изданы, и поэтому, опираясь на них, можно воссоздать основные особенности и характер его философии. Приступая к решению это непростой задачи, я постараюсь реализовать два следующих принципа: опираться на эмпирический материал и факты (в данном случае опубликованные тексты Щедровицкого); реконструировать не только взгляды Щедровицкого, но и особенности реальной мыслительной работы, которую он в этот период осуществлял (с тем, чтобы сравнить первое со вторым), то есть я хочу понять взгляды Щедровицкого не сами по себе, а в контексте его опыта мышления.

Становление личности. Супруга Георгия Петровича Щедровицкого Г.А.Давыдова, его брат Л.П.Щедровицкий, а также два участника методологического движения А.А.Пископппель и В.Р.Рокитянский в 2001 г. издали удивительную книгу Г.П.Щедровицкого «Я всегда был идеалистом». Читаются эти воспоминания, надиктованные создателем Московского методологического кружка (ММК) первоначально на магнитофон почти 20 лет тому назад, на одном дыхании — интересно необыкновенно. Хотя формально — это рассказ Щедровицкого о своей семье, детстве и юности, поступлении и учебе в Московском университете, сложных взаимоотношениях с преподавателями и психологами того времени (конец 40-х, начало 50-х годов), за всем этим встает целая эпоха и масса вопросов, заставляющих читателей продумывать и собственную жизнь.

Возможно, меня чтение этой книги впечатлило больше остальных, и вот почему. Дело даже не в том, что я был одним из первых, как считал Щедровицкий, подающий большие надежды учеников, а в том, что тесно работая с ним и наблюдая Щедровицкого почти каждый день более десяти лет, я так и не понял до конца, что он за человек. Многие поступки Юры Щедровицкого (так его называли близкие друзья) ставили меня в тупик. Яркая личность, он презрительно отзывался о личности как таковой. В одном из последних интервью, Щедровицкий говорил: “Со всех сторон я слышу: человек!..личность!.. Вранье все это: я сосуд с живущим, саморазвивающимся мышлением, я есмь мыслящее мышление, его гипостаза и материализация, организм мысли” [13].

Человек с первого дня нашего знакомства, приобщавший меня к высокой философской культуре, к Марксу и Аристотелю, нередко презрительно говорил о культуре в целом, фактически как о мертвом монстре, тормозящем наше продвижение вперед.

Мыслитель, создавший после войны одну из первых по-настоящему свободных философских школ, постоянно боровшийся против мертвящего научного официоза, отказывается в начале 70-х годов, когда это стало возможным, как это сделали многие, спокойно заниматься философией и снова набирает замкнутую эзотерическую группу.

И вот, прочтя воспоминания Щедровицкого, я понял, и почему он назвал себя идеалистом, и многое из того, чего не понимал раньше. Эти воспоминания во многом примирили меня со своим учителем. Для меня его воспоминания выглядят как история становления уникальной личности, личности крупнейшего в наше время философа-методолога. Причем сам Щедровицкий нашел правильный ракурс изложения: это рассказ о себе и одновременно о времени, в котором он жил.

Думаю, трагические события той эпохи, прежде всего строительство социализма, непрерывные посадки и война, часто способствовали формированию масштабной личности. Для Щедровицкого эта закономерность сработала с двойной силой, поскольку его семья состояла из незаурядных личностей. Например, дед по материнской линии много возившийся с Юрой “был удивительно интеллигентный русский крестьянин, который вырастил себя от самоощущения и представлений крепостного до ощущения себя хозяином страны, отвечающим за все, что в ней происходило”. Братья отца были крупными революционерами. Сам Петр Георгиевич “участвовал в гражданской войне – и в довольно больших чинах: к 1920-1921 г. носил уже два ромба”, а в мирное время отвечал за проектирование практически всех авиационных заводов страны. Мать Юры, Капитолина Николаевна, которую я хорошо знал, “в общем-то, была, — как пишет Щедровицкий, — главным человеком в семье, и нравственные устои нашего дома определялись именно ею” [16, c.95-96].

Но интересны не только влияния, так сказать, социальные, общие для времени, но и индивидуальные. Например, мне многое прояснила фраза, сказанная Щедровицким по поводу своего отца: “И при этом, как я понимаю, он удивительно соответствовал своей профессии, своему призванию, поскольку его всегда интересовала в основном технология – как все должно делаться” (90). Лет десять тому назад, анализируя природу современной методологии, я обратил внимание именно на ее технологический характер, а марксиcтская установка на деятельность была исходной при создании и первой и второй программы ММК.

По сути, индивидуальной была и ситуация, позволившая Щедровицкому еще будучи подростком, с одной стороны, уяснить двойственность сознания окружающих его советских людей, а с другой –  фактически игнорировать эту двойственность. “Я понимал, — рассказывает он, — что движет окружающими меня людьми, каковы их человеческие интересы, страсти, насколько слова не совпадают с тем, что происходит реально…и мне каждый раз хотелось понять, что же происходит. Это – с одной стороны, а с другой – я даже не осознавал своей социальной принадлежности к правящему слою, что во многом предопределило постоянные трудности моей социализации в предстоящей жизни. Чувствуя за собой поддержку и известную мощь семьи, я никогда не ставил перед собой проблемы “входить” во что-то – входить, приспосабливаться, пристраиваться, подстраиваться, искать какие-то формы социальной адаптации. Напротив, была голая нравственно-этическая максима, полученная от матери, ригористическая по сути своей: белое есть белое, черное – черное. И никаких компромиссов, никаких промежуточных тонов” [16, c.104-106].

Особого разговора требует отношение Щедровицкого к литературе, характерный для него и не только для него “книжный запой”. Это была общая черта времени: одни ребята целые дни пропадали на улице и, как правило, часто пропадали вообще (когда я вернулся из армии большая часть моих сверстников сидела в тюрьме или уже отсидела), а другие, конечно, меньшая часть, жила не в этом мире, а мире книг. Читали день и ночь (под одеялом с фонариком), читали все, что попадало под руку, но у наших родителей, как правило, была огромная тяга к культуре, они собирали библиотеки, ходили в театры, думали и спорили о высоком, старались к этому приобщить детей. Это как раз то, что Щедровицкий называет полученным им в семье “идеальным содержанием”, обращенностью сознания на идеальное. “Если родители, — пишет Щедровицкий, — не “кладут” идеальное содержание своей профессиональной деятельности в коммуникацию, если они просто мыследействуют, то ребенок фиксирует содержание совершенно другого рода – коммунальное, обыденное…в моей жизни так случилось – не знаю, может быть, отец и мать это понимали, а может быть, это происходило само собой, мне сейчас трудно сказать, — что это идеальное содержание всегда существовало как реальное и было более значимо, чем реальное. Может быть, дело в том, что еще существовала та культура старой интеллигенции, где были какие-то, может быть, неотфиксированные приемы подачи этого содержания, выкладывания его – то ли за счет покупки определенных книг, то ли за счет определенных порядков в доме” [16, c. 201, 204]. Сегодня, когда восстанавливаются семейные традиции и интеллигенция, но параллельно нарастает отчуждение в семье, где дети и взрослые живут в разных, непересекающихся мирах (родители трудятся и обслуживают детей, дети занимаются своими делами, принимая обслуживание как должное), размышления Щедровицкого о семейном воспитании и выкладывании идеального содержания – актуальны как никогда.

Для понимания становления Щедровицкого как личности важно отметить, какие книги он читал и любил. Это были исторические книги. “В определенном смысле, — пишет Юра, — я жил историей XIX века, а книги Лависса и Рамбо были очень занятной подготовкой к пониманию реальных событий… вся сложная картина исторического анализа XIX века – его уровни, планы и срезы – стояли передо мной как живые» [16, c. 106].

Одновременно видение практически всех людей моего поколения с самых малых лет задавалось социалистической идеологией. Родители, педагоги, радио, газеты, на демонстрациях – все в унисон говорили одно и тоже: социализм есть высшая форма свободы и демократии, нас ведет к коммунизму мудрая партия  и гениальный вождь Сталин, нашу свободу хочет задушить империализм, но окончательная победа будет за нами, и тогда восторжествует коммунизм. Щедровицкий четко осознавал это влияние: “Вообще, — пишет он, — мир идеологии, марксистской идеологии, партийной идеологией – он каким-то удивительным образом целиком завладел моей душой: я буквально существовал в этой системе идеологических представлений и норм. К нравственно-этическому ригоризму, унаследованному от матери, добавлялся еще этот коммунистически-социалистический ригоризм” [16, c. 107].

Бытовые и социальные условия того времени весьма способствовали становлению самостоятельного поведения молодого человека, то есть личности. Наши родители строили социализм, после войны восстанавливали страну, а мы были полностью предоставлены сами себе. И как только приходило время, мы были вынуждены вырабатывать собственные представления о мире и себе. Учились сами работать, сами образовывали себя. Весь ход развития естественно подвел Щедровицкого к тому, что он становится человеком, которого сам в своих воспоминаниях идентифицирует как идеалиста, а я бы назвал эзотериком.

Лет десять тому назад я писал в “Кентавре”, что Щедровицкий был эзотерической личностью. Он верил в существование двух миров, причем подлинным считал мир мышления; Щедровицкий жил мышлением и в мышлении. Читая воспоминая Щедровицкого, я нашел полное подтверждение своим мыслям, хотя, конечно, Юра осознает свое двоемирие иначе, чем я — как жизнь в истории; в конце жизни это двоемирие он осознает даже мистически. “В какой-то момент, — говорил Щедровицкий в уже цитированном выше интервью, — я ощутил удивительное превращение, случившееся со мной: понял, что на меня село мышление и что это есть моя ценность и моя, как человека суть” [13]. И в этом, настаивал Щедровицкий, как раз и заключается счастье мыслителя, а не в какой-то там самореализации личности.

Но в конце 80-го, начале 81 года, когда Щедровицкий только надиктовывал свои воспоминания, он думает иначе, достаточно рационально и свою личность не забывает. “Итак, действительность моего мышления была задана и определена чтением большого количества книг…там в действительности мышления, существовало мое представление о себе и о своей личности… моя личность мною представлялась не в реальности ситуаций, в которых я на самом деле жил – двора, семьи, класса, школы, спортивной школы, непосредственных товарищей, а в действительности истории. Вот там и должна была помещаться, наверное, моя личность; там я, наверное, представлял ее себе каким-то образом, ну, может быть, не ее, но, во всяком случае, то, что должно быть сделано и совершено мною…для себя, в своих собственных проектах, устремлениях, ориентациях, я существовал только там, и только тот мир, мир человеческой истории, был для меня не просто действительным, а реальным миром, точнее, миром, в котором надо было реализовываться” [16, c. 146, 148].

Надо сказать, удивительно точная рефлексия, обнажившая главную пружину собственной личности. Щедровицкий пишет, что и для Давыдова, Ильенкова, Зиновьева, Мамардашвили “вот такой определяющей реальностью, куда они помещали себя и где они существовали, тоже была историческая действительность”, а для остальных, например, Теплова, Леонтьева, Радзиховского “главным и определяющим являлись сиюминутные ситуации” [16, c. 148 –149]. Здесь мы подходим к пониманию еще одной стороны становления личности Щедровицкого.

Он не просто вырабатывает собственную траекторию жизни. Обычный мир и других людей Щедровицкий оценивает как неправильно устроенные. Одни люди, убежден Щедровицкий, живут идеальным содержанием, честно пробиваются к истине, а другие идут на всяческие компромиссы и только делают вид, что занимаются наукой. “Большой ученый, — говорит Щедровицкий, — не жертвует научной истиной (не надо бояться этих громких слов) ради каких-то там конкретных ситуаций…таких людей, повторяю еще раз, я встретил в мире психологии очень мало, мало, невероятно мало.Все остальные подчинили научный поиск, научное исследование коммунальным, социальным, политическим ситуациям и, практически, в очень многих и многих случаях только делали вид, что их интересуют научные идеи, научные истины, а на самом деле занимались мелкой политикой, политиканством” [16, c. 13].

Здесь не просто частное отношение Щедровицкого к ученым, здесь его личность выступает в маске Сократа. Как эзотерик Щедровицкий выбирает (его выбирает время) тот же путь, что и Сократ, который в «Апологии» говорил про себя, что если афиняне его убьют, то им нелегко будет найти еще такого человека, который, смешно сказать, приставлен к городу как овод к лошади, большой и благородной, но обленившейся от тучности и нуждающейся в том, чтобы ее подгоняли. Есть эзотерики и эзотерики. Одни, подобно Будде переделывают только самих себя, считая, что тем самым спасается и мир, поскольку они и есть мир. Другие, как Сократ или Платон уверены, что и этот неподлинный мир должен быть переделан по образу мира подлинного. Как писал Платон в “Государстве” об особо искусных философах: они, увидев благо само по себе, должны взять его за образец и упорядочить и государтсво, и частных лиц, а также самих себя, на весь остаток жизни”.

Заметим, себя Платон предлагает переделывать себя в последнюю очередь (в отличие от «Пира», где именно эта работа ставится им на первое место), а Щедровицким этим делом не занимался вообще. Он считал, что в переделке нуждается этот мир и другие люди, а не он сам, и замечу, что для того времени это было, действительно, так.

В своих воспоминаниях Щедровицкий немало места посвящает обсуждению своей социальной неадаптированности и говорит о том, что он, подобно отцу, всегда попадал в конфликты. “Я постоянно, — говорит Щедровицкий, — проходил через эти конфликты – с коллективом, с администрацией школы, с преподавателями” [16, c. 29]. Подтверждаю, конфликты сопровождали Щедровицкого всю жизнь: скандалы на научных конференциях, конфликты с партийными органами, даже конфликты с собственными учениками. Помню, отмечалась моя защита, и Юра в коридоре моей квартиры говорил с горечью: “Вы все делаете не так, я ночей не сплю”. А еще раньше его ученик Владимир Лефевр бросил ему в лицо: “Ты лев, который пожирает своих щенков”. Юра был очень расстроен. Но конфликты ли это в обычном понимании?

Думаю, нет. Сократ не имел конфликтов со своими обвинителями, взгляды Сократа для них означали смерть. Поэтому обвинители предпочли уничтожить самого Сократа. Дело не просто в социальной неадаптированности и конфликтности, а в том, что Щедровицкий формируется как сократическая личность. Что означает бескомпромиссную позицию по отношению к взглядам, противоположным тем, которые маркируются и опознаются как подлинные.

Становление Щедровицкого как эзотерической и сократической личности, на мой взгляд, объясняет и такой странный и абсурдный для него самого момент, как обвинения в том, что он был причиной смерти некоторых почтенных людей. Сам Щедровицкий списывает эти факты на витальность тогдашних дискуссий. Это верно, но верно и то, что как сократическая и эзотерическая личность Юра был для некоторых его оппонентов настоящей угрозой для их существования. Слабые не выдерживали этих столкновений, более сильные успешно оборонялись, особенно эффективно те группы, которые были сплочены (например, ученики Выготского), а также группы институционализированные, например, на философском факультете МГУ. Был момент, когда они почти уже подготовили уничтожение Щедровицкого.

“Ну а потом, — вспоминает Щедровицкий, — уже всерьез обсуждался вопрос, не поместить ли меня в психиатрическую больницу, и об этом велись переговоры с комсоргом нашей группы Борисом Пышковым. Он был поставлен перед альтернативой: либо заявление на меня в органы, либо докладная о моей невменяемости. И тогда Борис Пышков, как он мне потом объяснял, выбрал из двух зол меньшее: как представитель общественности он написал заявление о необходимости поместить меня в психиатрическую больницу” [16, c. 270]. Спасла Юру только смерть Сталина.

Наконец, еще одна сторона личности. Щедровицкий формировался как человек действующий и творящий действительность и мир. Он не признавал сопротивления реальности, точнее был уверен, что всегда это сопротивление преодолеет. В этом отношении он очень напоминал известных гуманистов эпохи Возрождения, фактически считавших себя херувимами (ангелами), а следовательно, уверенных, что человек, “славный и свободный мастер”, все может. “То чего я не мог сделать, — размышляет Щедровицкий, — не касалось меня как личности. Если я не мог чего-то сделать, то это означало только то, что я не могу сделать, а не то, что я такой-сякой и поэтому не могу этого сделать. Всегда существовала идея “покамест”: вот я покамест не могу этого сделать, но если поработаю, то смогу…Меня никогда не интересовал вопрос, как меня воспринимают другие, что другие по моему поводу думают. Я действовал, и у меня был свой мир” [16, c.134, 135].

Эта особенность личности Щедровицкого в зрелые его годы очень бросалась в глаза. Подобно Демиургу он создавал вокруг себя целый мир, настоящее силовое поле, попадая в которое люди сразу поляризовались – одни начинали идти вслед за Щедровицким, даже влюблялись в него, другие воспринимали Щедровицкого как настоящий вызов своему бытию. (Интересно, что и после смерти личность Щедровицкого продолжает поляризовать мыслящую аудиторию. И это продолжается по сю пору. Вот например, вышла  свет обсуждаемая книга «Я всегда был идеалистом…». И сразу противоположные оценки и эмоции. Большая часть — восторженные или заинтересованные. Но есть и негативные).

Понятно, что в те далекие 40-е и 50-е годы становление такой личности не могло происходить безболезненно, бескризисно. Тем более, что как всякий эзотерик, Щедровицкий должен был решить для себя непростую проблему, а именно, как относится к обычной действительности, как жить в миру, а не только в подлинной реальности мышления? Нужно сказать, что в силу ригористичности и идеологической нагруженности личности, Щедровицкий долго не мог выработать правильного отношения к обычному миру. Был период, когда он практически погибал и был близок с самоубийству, что близко знавшим его людям представить практически невозможно.

С 1949-го и до осени 1952, вспоминает Щедровицкий, “я совершенно отчетливо, как бы воочию – уже не только формальным знанием, но эмоционально, по ощущениям, по состоянию души – осознал свою отчужденность всему тому, что происходило на философском факультете, неприятие мною всего духа и способа жизни этих людей, и осмыслил это не как свое отношение к этим конкретным людям, собравшимся  здесь. В этих стенах, а как свое отношение вообще ко всему, что происходило вокруг”…я почувствовал “полную для себя невозможность существовать так, как жили и существовали люди, окружавшие меня, вступать с ними в какие-то разумные человеческие отношения. Я понял это как свою противоположность вообще всему, что происходило вокруг” [16, c. 248, 249].

Две жизненные коллизии, описанные в книге, все же позволили Щедровицкому выработать трезвое, но не противоречащее установкам собственной личности отношение к жизни. Смысл его был в следующим: нужно найти нишу, где бы ты был свободен в своем творчестве, нельзя поступаться фундаментальными принципами, а тактически необходимо действовать, учитывая конкретную ситуацию. “Я, — говорит Щедровицкий, — извлек из  истории отца два принципа, которые и проверял дальше в своей жизни.

Первый принцип: нельзя быть частичным производителем, надо искать такую область деятельности, где возможно быть целостным и все, что необходимо для работы, для творчества, для деятельностного существования, всегда может быть унесено с собой. Короче говоря, я понял, что существование человека как действующей личности не должно быть связано с местом, с должностью, которую этот человек занимает. Чтобы быть личностью, надо быть свободным…

И второе, что я понял тогда: вступая в борьбу, надо всегда предельно четко и до конца рассчитывать все возможные альтернативы и четко определять те границы, до которых ты способен и хочешь идти. Я понял, что всякого рода непоследовательность сохраняет человеку жизнь, но лишает его самодостаточности и разрушает его личность. Наконец. В третьих…я никогда не буду обращаться за помощью к людям вышестоящим…здесь возможны только личные отношения и обращения к личности, но никогда не к должностному лицу” [16, c. 232-233].

Могу подтвердить, что Щедровицкий практически никогда не изменял этим принципам. В совокупности, эти принципы наряду с другими позволяли Юре проводить в жизнь эзотерические установки. Поскольку подлинный мир для Щедровицкого – это мир мышления, именно в мышлении он получает максимальные возможности, становится предельно эффективным. Этот момент Юра обнаружил уже в университете, когда ему в начале 53 года удается предсказать приближающиеся события (“буквально по месяцам, так, как оно потом реально и происходило”. Первая жена Щедровицкого, Наташа Мостовенко через много лет спрашивала Юру: откуда он все это знал, кто мог ему рассказать” [16, c. 297].

Мне трудно сказать, в какой мере политические прогнозы Щедровицкого осуществлялись, я лично слышал от него только один. Как-то (это была вторая половина 60-х годов) мы шли по Тверской и Юра сказал: “Я ненавижу весь этот социализм, он рухнет. Когда это произойдет, мы должны быть готовы управлять всеми процессами в стране”. Первая часть этого прогноза сбылась, даже раньше, чем Щедровицкий ожидал, а вторая — нет. Но дело, не в прогнозах, а в априорной уверенности в мощи собственного мышления; по сути, в такой форме мышление конституировалось для Щедровицкого как подлинная реальность.

Если судить по опыту, окончательное становление личности предполагает не только самоопределение в области своих занятий, психологи бы сказали, профессиональное самоопределение, но, что более существенно,  работу, направленную на выработку понимания происходящих в мире событий и в связи с этим уяснение своих задач. Из предыдущего анализа понятно, почему Щедровицкий выбирает специализацию в логике и методологии. Характерны и понимание происходящих событий и задачи, которые Щедровицкий принимает на себя. С его точки зрения, главное препятствие на пути прогресса человечества – архаическое, неразвитое мышление, а в нашей стране – отсутствие эффективно, научно мыслящих людей, интеллигенции.

В начале 1952 года, рассказывает Щедровицкий, “я твердо решил, что основной областью моих занятий  — на первое десятилетие во всяком случае, а может быть и на всю жизнь – должны стать логика и методология, образующие “горячую точку” в человеческой культуре и мышлении…я представлял себя прогрессором в этом мире. Я считал (в тогдашних терминах), что Октябрьская революция начала огромную серию социальных экспериментов по переустройству мира, экспериментов, которые влекут за собой страдания миллионов людей, может быть их гибель, вообще перестройку всех социальных структур…И определяя для себя, чем же, собственно говоря, можно здесь заниматься, я отвечал на этот вопрос  — опять таки для себя – очень резко: только логикой и методологией. Сначала должны быть развиты средства человеческого мышления, а потом уже предметные, или объектные, знания, которые всегда суть следствия от метода и средств…первую фазу всего этого гигантского социального и культурного экперимента я понимал не аспекте политических или социально-политических отношений, а прежде всего в аспекте разрушения и ломки всх традиционных форм культуры (вот почему Щедровицкий третировал традиционную культуру! – В.Р.). И я был тогда твердо убежден, что путь к дальнейшему развитию России и людей России идет прежде всего через восстановление, или воссоздание культуры – новой культуры, ибо я понимал, что восстановление прежней культуры невозможно. Именно тогда, в 1952 году, я сформулировал для себя основной принцип, который определял всю дальнейшую мою жизнь и работу: для того чтобы Россия могла занять свое место в мире, нужно восстановить интеллигенцию России…Я, действительно, до сих пор себя мыслю идеологом интеллигенции, идеологом, если можно так сказать, собственно культурной, культурологической, культуротехнической работы…Интелллигент обязан оставаться мыслителем: в этом его социокультурное назначение, его обязанность в обществе” [16, c. 288, 302, 303].

Владимир Никитаев на сайте «Методология в России» ставит интересный и правильный вопрос: в какой позиции Щедровицкий выстраивал материалы своих воспоминаний, какую сверхзадачу, может быть, сам того не осознавая, он решал. После некоторых  размышлений Никитаев определяет эту сверхзадачу («рамку» рефлексии) так — «выпадение в социальность». Ну, отчасти, это верно. Но мне кажется, что в самом тексте книги содержатся ясные указания на эту сверхзадачу. «Понимаете, — пишет Щедровицкий, — человек в своем развитии до какого-то момента ищет «Великий Рим» — то, где существуют наивысшие образцы самих людей. А вот где-то в тридцать пять я понял, что эти образцы, по-видимому, заключены в членах самого Московского методологического кружка и в том, что мы сами творим… я пришел к выводу, что наш коллектив, это и есть то высшее в каком-то смысле, чего достигло человечество. И с этого момента проблема «Великого Рима» исчезла, ее решение я сформулировал очень четко: «Великий Рим» заключен в нас самих, мы и есть «Великий Рим» [16, c. 138]. «Интеллигент всегда обязан обществу, и его обязанность состоит в том, чтобы понимать, познавать и строить новые образцы. И это было как бы «завещание» и моих родных, и моей страты — я обязан был перед всеми теми, кто погиб, кто был уничтожен, продолжать эту линию… мы все являемся членами группы «свободного поиска». Иначе говоря, мы живем в условиях огромного социального эксперимента, который происходит в мире, и обязаны выполнять свою функцию» [16, c.  303]. «Жизнь моя и работа должны заключаться в том, чтобы выискивать людей, способных осуществлять эту работу, и создавать условия для их жизни, для их развития» [16, c. 301].

На мой взгляд, перед Щедровицким периодически вставала задача, не просто отрефлексировать свой путь, а оправдать его и в своих глазах, но больше, в глазах других людей, которых он учил или которых призывал идти в определенном направлении и организовывал мыслить и жить иначе. Нетрудно заметить, что структурирование и подбор материала в надиктованном тексте подчинен решению этой задачи. Все события жизни Щедровицкого, в изложении самого Щедровицкого, подготавливали миссию Щедровицкого: уникальная семья и родители, уникальные социально-политические условия, уникальные особенности личности Щедровицкого, влияния значимых других, вызовы времени, даже случайные стечения обстоятельств, как, например, во время подоспевшая смерть Сталина. Материал выстроен почти псевдогенетически, подводя слушателя (теперь и читателя) к неумолимым выводам, например, таким:

— «Великий Рим» заключен в нас самих, мы и есть «Великий Рим».

— «Я, действительно, до сих пор себя мыслю идеологом интеллигенции, идеологом, если можно так сказать, собственно культурной, культурологической, культуротехнической работы. И в этом смысле моя позиция является сугубо элитарной» [16, c. 302].

Интересно, понимал ли Щедровицкий, рассказывая историю своей жизни, что он обосновывает, социально оправдывает свою миссию как идеолога методологии, миссию своей школы?

Если личность Щедровицкого стала немного понятной, то можно перейти к рассмотрению эволюции его научных и философских взглядов.

Программа исследования мышления. В начале 50-х годов группа молодых талантливых философов (А.Зиновьев, Г.Щедровицкий, М.Мамардашвили, Б.Грушин) приступила к изучению мышления К.Маркса. «Для нас логическая сторона «Капитала», — пишет Мамардашвили, — если обратить на нее внимание, а мы обратили — была просто материалом мысли, который нам дан как образец интеллектуальной работы. Это не марксизм, это текст личной мысли Маркса, текст мыслителя по имени Маркс… я лично прошел не через марксизм, а через отпечаток, наложенный на меня личной мыслью Маркса…» [2, с. 48-49].

От мышления Маркса Зиновьев со товарищи  перешли к анализу научного мышления, имея целью не только понять его, но также выработать логические представления и императивы для реформирования современного мышления. При этом, если Зиновьев склонялся к представлению исследования мышления в виде сложного диалектического процесса восхождения от абстрактного к конкретному, стремился понять мысль Маркса как его попытку воссоздать в знании сложное органическое целое, не упуская ни одной из его сторон, то Щедровицкий пошел по другому пути.

Вероятно первое естественнонаучное образование Щедровицкого, да и общий дух эпохи, предопределили его отношение к мышлению. Идея историзма сохраняется, но изучение мышления теперь понимается в значительной мере как исследование по образцу естественной науки. Формулируются тезисы, что логика эмпирическая наука, а мышление  — это процесс и мыслительная деятельность, которые подлежат моделированию и теоретическому описанию. Вокруг Щедровицкого в этот период объединяются исследователи (И.С.Ладенко, Н.Г.Алексеев, В.А.Костеловский, Б.В.Сазонов и др.) с близкими естественнонаучными установками.

Тем не менее, речь все же шла о логике, а не о построении естественной науки. Собственно логическая и философская установки отлились в идеи исторического анализа мышления, в требование рефлексии собственного мышления и логического контроля  исследований, которые в этот период велись. Нужно также отметить, что деятельность представители “содержательно-генетической логики” (так назвали свой подход участники семинара Щедровицкого) понимали частично психологически, но больше по Марксу, как общественную практику, главную роль в развитии которой играют сами люди. Одновременно свою роль в науке они истолковывали в рамках философской традиции, идущей от Аристотеля через Ф.Бэкона и Декарта вплоть до Канта, а именно как творцов норм мышления. За этим стояли представления об единой мыслительной реальности и методах, которые строятся на основе законов мышления.

Если Аристотель и Кант, чтобы оправдать эти претензии, апеллировали к тому, что через них действует сам Разум (Бог), то представители содержательно-генетической логики были абсолютно уверены, что они подобно Марксу носители революционного мышления. Эта позиция подкреплялась также ориентацией на естественную науку (в связи с чем, возможно под влиянием ранних методологических работ Л.С.Выготского, формулировалась программа построения логики как точной эмпирической науки); известно, что естественнонаучный подход предполагает принятие единой реальности (идея природы) и описывающих ее законов, на основе которых создается инженерная практика.

В первой программе этого коллектива, которую задним числом можно назвать “методологической”, были зафиксированы как перечисленные идеи, так и результаты их реализации (схема двухплоскостного строения знания, представление мыслительного процесса в виде «атомов» мышления — конечного набора операций мышления, сведение операций к схемам замещения и т. п. [6]). Если сравнить этот результат с исходным замыслом Зиновьева, то налицо разительное отличие: мышление было представлено не как сложное органическое целое, а виде естественнонаучной онтологии. Оно разбивалось на процессы, процессы на операции, каждая операция изображалась с помощью структурной схемы, напоминающей по форме химическую, а исторический процесс развития мышления сводился к набору структурных ситуаций (разрыв в деятельности, изобретение знаковых средств, позволяющих преодолеть этот разрыв, образование на основе знаковых средств новых знаний и операций мышления).

Все это действительно позволяло вести эмпирическое исследование мышления, но мышления взятого лишь со стороны объективированных знаковых средств и продуктов. По сути, анализировалось не мышление как форма сознания и индивидуальной человеческой деятельности, а «вырезанная» (высвеченная) естественнонаучным подходом проекция объективных условий, определяющих мышление; эта проекция и называлась «мыслительной деятельностью».

Обратим внимание на две особенности работы того периода. Выступая против формальной логики, Щедровицкий видел преимущество и даже пафос содержательно-генетической логики, с одной стороны, в деятельностной ее трактовке, позволяющей по-новому анализировать форму и содержание знания (они сводились к объектам и операциям), с другой — в семиотической трактовке мышления. В соответствии с последней мышление понималось как деятельность со знаками, позволяющая схватывать результаты сопоставления объектов знания с эталонами (так определялось содержание знания) в определенной форме (знаковой) и затем действовать с этой формой уже как с целостным самостоятельным объектом.

Другими словами, деятельностная и семиотическая трактовки мышления фактически были исходными, но до поры до времени рассматривались как способы описания мышления, а не основная изучаемая реальность. Анализ ранних работ Щедровицкого показывает, что семиотическая трактовка мышления во многом сложилась под влиянием идей Л.С.Выготского. В работе 1957 «Языковое мышление» и его анализ» Щедровицкий, с одной стороны, критикует Выготского, но с другой — заимствует, естественно видоизменяя, его представление о мышлении [7].

Второе обстоятельство, определившее формирование первой программы, связано с логикой работы будущих методологов. Как я старался показать на первых «Чтениях», посвященных памяти Г.П.Щедровицкого, при создании схем и понятий содержательно-генетической логики содержательно-генетические логики субъективно руководствовались поиском истины и желанием понять природу мышления, однако объективно (то есть как это сегодня видится в реконструкции) решающее значение имели, с одной стороны, способы организации коллективной работы — жесткая критика, рефлексия, обсуждения, совместное решение определенных задач и т. п., с другой — возможность реализовать основные ценностные и методологические установки самих исследователей — естественнонаучный подход, деятельностный подход, семиотический, исторический, социотехническая установка и др. Не должны ли мы, следовательно, предположить, что характер мышления “раннего Щедровицкого” был обусловлен не только проводимыми исследованиями, естественнонаучными и логическими установками, но и ценностями и особенностями того уникального сообщества («союза» преданных идее людей), который в тот период сложился.

Программа исследования деятельности. На следущем этапе, начиная с середины 60-х годов, задача построения науки о мышлении Щедровицким на время отставляется в сторону и ставится новая – построения “теории деятельности”. При этом казалось, что поскольку мышление – это один из видов деятельности, то, создание такой теории автоматически позволит описать и законы мышления (правда, выяснилось, пишет Щедровицкий в 1987 г., “что анализ деятельности ведет в совсем в другом направлении и сам может рассматриваться как ортогональный к анализу мышления и знаний”) [8, с. 282].

Но в середине 60-х это еще не выяснилось, напротив, Щедровицкий считает, что единственной реальностью является деятельность, которую можно не только исследовать, но и организовывать и строить. Почему в качестве реальности берется деятельность? С одной стороны, потому, что представители содержательно-генетической логики считали мышление видом деятельности. С другой – потому, что в жизни они по отношению к себе и другим специалистам отстаивали активную марксистскую и одновременно нормативную позицию. С третьей стороны,  к   деятельности вел анализ механизмов развития знаний и мышления; в работе “Предмет изучения структуры науки” вместе с А.С.Москаевой я старался показать, что именно эти механизмы были опознаны как деятельность [4].

Но все же главным, как мне видится сегодня, было другое обстоятельство — переход Щедровицкого к новому типу работы. Практически прекратив исследование мышления, он осуществляет  методологическую экспансию в духе Выготского (см., например, статью последнего “Исторический смысл психологического кризиса (методологическое исследование)” в нескольких областях: языкознании, педагогике, науковедении, дизайне, психологии. Те, кому удалось видеть эту работу, вероятно запомнили блестящие выступления и доклады Щедровицкого во второй половине 60-х и 70-е годы. Как правило, его выступления были построены по следующему сценарию. Анализировалась познавательная ситуация в соответствующей дисциплине. Подвергались острой критике подходы и способы мыслительной работы, характерные для этой дисциплины, и утверждалось, что она находится в глубоком кризисе. Затем предлагалась новая картина дисциплины и намечалась программа ее перестройки и дальнейшего развития.

При этом всегда осуществлялся методологический поворот: от предметной позиции Щедровицкий переходил к анализу мышления, деятельности, понятий, ситуаций и прочее. Например, от исследования психики, чем занимается психолог, к анализу того, как психолог мыслит и работает, какими понятия пользуется, какие идеалы науки исповедует, какие задачи решает психологическая наука и что это такое и т. д и т. п. Щедровицкий не только заставлял своих слушателей обсуждать несвойственные им разнородные реалии (процедуры мышление, понятия, идеалы, ценности, ситуации в дисциплине и прочее), но и предлагал новый синтез этих реалий, новое их понимание. В процессе анализа ситуаций в дисциплине и синтеза обсуждаемых реалий происходила  реализация указанных выше ценностей и установок — исторического и деятельностного подхода, идеи развития, естественнонаучного идеала, социотехнического отношения и т. д. Иначе говоря, научный предмет заново задавался именно с опорой на эти ценности и установки.

Но почему, спрашивается, специалисты должны были следовать за Щедровицким, вместо своих объектов изучения переключаться на незнакомые им реалии, принимать предлагаемый синтез? Понятно, что одного обаяния Георгия Петровича здесь было недостаточно. Необходимо было подкрепить осуществляемую экспансию указанием на саму реальность. Однако посмотрим, какие к ней предъявлялись требования. Во-первых, новая реальность должна была переключать сознание специалиста со своего предмета на рефлексию его мышления и работы. Во-вторых, нужно было, чтобы эта новая реальность позволяла реализовать перечисленные ценности и установки содержательно-генетической логики. В-третьих, переключала на разнородные рефлексивные реалии. В-четвертых, склоняла к новому пониманию и синтезу этих реалий.

Если вспомнить, что мышление в содержательно-генетической логике уже было связано с деятельностью, что деятельность понималась, еще со времен Выготского и Рубинштейна одновременно и как изучаемая реальность и как деятельность исследователя и практика, преобразующего реальность, что после Гегеля и Фихте деятельность получила эпистемологическое истолкование (в ней порождались и феномены сознания и понятия, и знания), то опознание (полагание) Щедровицким новой реальности как деятельности вряд ли может удивить.

Не логика, а методология. Поскольку нормирование и организация мышления других специалистов рассматривались в тот период как главное звено работы, как деятельность, приводящая к развитию предметного мышления, суть мышления стали видеть именно в деятельности. Постепенно деятельность стала пониматься как особая реальность, во-первых, позволяющая развивать предметное мышление (в науке, инженерии, проектировании), во-вторых, законно переносить знания, полученные при изучении одних типов мышления, на другие типы мышления.

Теоретико-деятельностные представления о «пятичленке» (структуре, содержащей блоки «задача», «объект», «процедура», «средства», «продукт»), о кооперации деятельности и позициях в ней (например, кооперации «практика», «методиста», «ученого», «методолога»), блок-схемное представление «машины науки», схемы воспроизводства деятельности и другие (смотри [9]) позволили Щедровицкому, во-первых, объяснять, почему происходило развитие тех или иных процессов мышления и появление в связи с этим новых типов знаний, во-вторых, использовать все эти схемы и представления в качестве норм и организационных схем по отношению к другим специалистам. Предписывающий и нормативный статус таких схем и представлений объяснялся и оправдывался, с одной стороны, тем, что они описывают деятельность и мышление специалистов (ученых, проектировщиков, педагогов, инженеров и т.д.), с другой — необходимостью проектировать и программировать эту деятельность в целях ее развития.

А как теперь должна была пониматься работа самого Щедровицкого и членов его семинара, ведь вместо разработки норм мышления они перешли к проектам развития научных предметов и дисциплин? Вот здесь и выходит на свет идея методологии как программа  исследования и перестройки деятельности (включая мышление как частный случай деятельности), стоя в самой деятельности. Именно на этом этапе, начиная со второй половины 60-х годов, Щедровицкий идентифицирует себя уже “методолога”, а свою дисциплину называет  методологией.

Но как возможно исследовать и менять деятельность, не выходя из нее? Щедровицкий отвечает: опираясь на идею рефлексии, системный подход и собственно методологическую работу по организации новых форм и видов деятельности. Если рефлексия позволяет понять, как деятельность меняется и развивается (“Рефлексия – один из самых интересных, сложных и в какой-то степени мистический процесс в деятельности; одновременно рефлексия является важнейшим элементом в механизмах развития деятельности” [9,  с.271]), то системный подход – это необходимое условие организации деятельности; “категории системы и полиструктуры определяют методы изучения деятельности вообще, так и любых конкретных видов деятельности” [9, с. 242].

Особенностью методологии является смещение задач, во-первых, от изучения мышления к изучению той реальности (в данном случае деятельности), законы которой по убеждению методологов определяют все и, в частности,  мышление, во-вторых, к задачам вменения заинтересованным специалистам-предметникам(ученым, педагогам проектировщикам и т. д.) законов подлинной реальности (то есть представлений теории деятельности). Так и произошло: Щедровицкий ставит задачу построения “теории деятельности”, включающей в себя как свои части “теории мышления”, “теории знания”, “семиотики”, “теории науки”, “теории проектирования”, “теории обучения”  и прочее. Кроме того, методологи “идут в народ”, пытаясь пропагандировать свои представления среди ученых, педагогов-исследователей, идеологов проектирования и других специалистов.

Здесь требуется основательное разъяснение. По идее, и переход от предметной точки зрения к методологической и новый синтез рефлексивных реалий (подходов, понятий, ситуаций в предмете, идеалов познания и пр.) предполагает анализ этих реалий. Но если бы Щедровицкий пошел этим путем, то во-первых, вряд ли в обозримые сроки решил интересующие его задачи, во-вторых, попал бы под огонь критики со стороны других исследователей этих реалий. Вот, что он, обсуждая данную проблему, пишет, например, по поводу рефлексии.

“Представления, накопленные в предшествующем развитии философии, связывают рефлексию, во-первых, с процессами производства новых смыслов, во-вторых, с процессами объективации смыслов в виде знаний, предметов и объектов деятельности, в-третьих, со специфическим функционированием а) знаний, б) предметов и в) объектов в практической деятельности. И, наверное, это еще не все. Но даже этого уже слишком много, чтобы пытаться непосредственно представить все в виде механизма или формального правила для конструирования и развертывания схем. Поэтому мы должны попытаться каким-то образом свести все эти моменты к более простым отношениям и механизмам, чтобы затем вывести их из последних и таким образом организовать все в единую систему” [9, с. 273].

Другими словами, Щедровицкий решил не анализировать рефлексивные реалии (в данном случае знания, предметы, объекты и их функционирование, а также механизмы производства новых смыслов), а переопределить их (фактически, это редукция) в новом более простом и конструктивном языке. Что это за язык? Системного подхода (системно-структурный язык), в рамках которого теперь задается и деятельность. “Исходное фундаментальное представление: деятельность — система”, — пишет Щедровицкий в работе 1975 г. “Исходные представления и категориальные средства теории деятельности” [9, с.241]. Здесь я не могу удержаться, чтобы не сравнить ход мысли Щедровицкого с кантианским.

Как известно, Кант хотел построить философию по образцу новой науки. Он не скрывает, что идеал такой науки для него задают математика и естествознание. Наличие в идеале новой науки этих двух дисциплин должно было бы вести к пониманию философии, с одной стороны, как описывающей «формы мышления» (философия как математика), с другой — «законы мышления» (философия как естествознание). Но Кант утверждает, что трансцендентальная философия не содержит математические и естественнонаучные способы мышления, а является трансцендентальной («чистой») логикой. При этом он понимает чистую логику одновременно как науку и систему правил. Правда, показывая, что «философское познание есть познание разумом посредством понятий, а математическое знание есть познание посредством конструирования понятий», Кант пишет, что следование в философии математическому методу «не может дать никакой выгоды», что математика и философия «совершенно отличны друг от друга и поэтому не могут копировать методы друг друга» [1, с. 600, 609].

А вот как он характеризует трансцендентальную логику. Кант пишет, что она «содержит безусловно необходимые правила мышления, без которых невозможно никакое применение рассудка, и потому исследует его, не обращая внимание на различия между предметами, которыми рассудок может заниматься… Общая, но чистая логика, — продолжает он, — имеет дело исключительно с априорными принципами и представляет собой канон рассудка и разума, однако только в отношении того, что формально в их применении, тогда как содержание может быть каким угодно… В этой науке, следовательно, необходимо иметь в виду два правила. 1. Как общая логика она отвлекается от всякого содержания рассудочного познания и от различий между его предметами, имея дело только с чистой формой мышления. 2. Как чистая логика, она не имеет никаких эмпирических принципов, стало быть ничего не заимствует из психологии (как некоторые хотят этого), которая поэтому не имеет никакого влияния на канон рассудка. Она есть доказательная наука, и все для нее должно быть достоверно совершенно а priori» [1, с. 155-156].

Итак, чистая логика по Канту — это и правила мышления, и канон рассудка (разума), и наука, и система априорных принципов, и характеристика чистой формы мышления. Как это можно понять? Вспомним, что для Канта разум, с одной стороны, органическое природное целое, с другой — мышление людей. Если философия рассматривается в отношении к первой стороне, то она выступает как наука, а ее основоположения — положения, фиксирующие законы разума. Если же ко второй стороне, то философия — это логика, ее основоположения совпадают с правилами мышления. Наконец, если философию рассматривать как законодателя разума, то она есть канон рассудка. В качестве правил мышления, законов и канона философские основоположения, действительно, не должны зависеть ни от мыслящих субъектов, ни от конкретного содержания мысли, то есть описывают, как говорит Кант, чистые формы мышления. Однако, с математикой все же не так просто.

Дело в том, что если Кант понимает философию как науку, напоминающую естественную (ведь только в этом случае можно было говорить о вечных и неизменных законах разума), ему необходимо было иметь или построить что-то вроде математики, иначе, как философ мог связывать знания или понятия, осуществлять синтез, определять опыт и каким образом сам Кант конструировал свою трансцендентальную философию? Естественная наука опирается на математику, конструкции которой она использует в качестве средств построения своих понятий, а на что мог опереться Кант, если он утверждает, что математические методы не могут применяться в философии? Но и для создания правил мышления Канту необходим был какой-то конструктивный язык, вспомним хотя бы «Аналитики» Аристотеля (для описания своих правил последний вводит такие понятия как посылка, термин, силлогизм, отношение включения и другие, кстати, независимые от содержания конкретных суждений).

Но заметим, в «Критике чистого разума» есть особый слой терминов и понятий, который мы сегодня относим к структурно-системному мышлению. Так Кант широко использует понятия «функции» (функции рассудка), «системы», «систематического единства», «целого», «анализа и синтеза», «связи», «обусловленности». Вот пример. «Рассматривая все наши рассудочные знания во всем их объеме, — пишет Кант, — мы находим, что то, чем разум совершенно особо располагает и что он стремится осуществить, — это систематичность познания, то есть связь знаний согласно одному принципу. Это единство разума всегда предполагает идею, а именно идею о форме знания как целого, которое предшествует определенному знанию частей и содержит в себе условия для априорного места всякой части и отношения ее к другим частям» [1, с. 553-554].

Анализ этой цитаты позволяет понять роль в мышлении Канта структурно-системных представлений. Его мысль и рассуждение движутся одновременно в двух плоскостях: плоскости представлений о разуме (это есть целое, все части и органы которого имеют определенное назначение и взаимосвязаны) и плоскости единиц (знаний, понятий, категорий, идей, принципов и т. п.), из которых Кант создает здание чистого разума. При этом каждая единица второй плоскости получает свое отображение на первой, что позволяет приписать ей новые характеристики, обеспечивающие нужную организацию всех единиц построения. Именно структурно-системные представления позволяют осуществить подобное отображение и по-новому (системно) охарактеризовать все единицы построения.

Этот момент, в частности, объясняет, почему Кант настойчиво подчеркивает преимущество синтеза над анализом, а также важность установки на целое (единство): «Наши представления должны быть уже даны раньше всякого анализа их, и ни одно понятие не может по содержанию возникнуть аналитически. Синтез многообразного (будь оно дано эмпирически или а priori) порождает прежде всего знание, которое первоначально может быть еще грубым и неясным и потому нуждается в анализе; тем не менее именно синтез есть то, что, собственно, составляет из элементов знание и объединяет их в определенное содержание» [1, с. 173]. А вот еще два высказывания. «Отсюда видно, что при построении умозаключений разум стремится свести огромное многообразие знаний рассудка к наименьшему числу принципов (общих условий) и таким образом достигнуть высшего их единства… разум имеет отношение только к применению рассудка, притом не поскольку рассудок содержит в себе основание возможного опыта… а для того, чтобы предписать ему направление для достижения такого единства, о котором рассудок не имеет никакого понятия и которое состоит в соединении всех действий рассудка в отношении каждого предмета в абсолютное целое» [1, с. 344, 358].

Как же Кант осознает роль структурно-системных представлений при том, что системный подход был осознан только во второй половине ХХ века? В его философии эти представления могут быть отнесены к особого априорным основоположениям. С современной же точки зрения — это особого рода математика, ее можно назвать «методологической». Действительно, понятия системы, функции, связи, целого, обусловленности, синтеза, анализа конструктивны и не зависят в философии Канта от содержания собственно философских понятий, то есть используются для схематизации рассматриваемого Кантом эмпирического материала. Другими словами, я утверждаю, что Кант все же создал первый образец своеобразной «методологической математики».

По сути, Щедровицкий для своего времени и в новых условиях повторяет ход Канта, основывая всю свою философию на системном подходе. Одновременно, чтобы обосновать этот ход он утверждает, что системный подход является всего лишь вариантом методологической работы. “Область существования подлинно системных проблем и системных объектов, — пишет Щедровицкий, — это область методологии” [10, с. 81]. “Системный подход в нынешней социокультурной ситуации может быть создан и будет эффективным только в том случае, если он будет включен в более общую и более широкую задачу создания и разработки средств методологического мышления и методологической работы” [11, с. 114].

Если согласиться, что системно-структурный язык представляет собой вариант методологической математики, то спрашивается, откуда Щедровицкий его берет. В XVI-XVII столетии математика (арифметика, алгебра, теория пропорций, геометрия) уже была и физики могли ей воспользоваться. Кроме того, они благодаря творчеству Галилея и Гюйгенса научились превращать математические конструкции в модели природных процессов (приводя в эксперименте локальные природные процессы в соответствие с математическими конструкциями). Затем эти модели уточнялись и доводились в практике инженерии.

По работам Щедровицкого мы знаем, что он, подобно Канту сам создает системно-структурный язык. При этом Щедровицкий утверждает, что источник не только этого языка, но и схем деятельности двоякий: с одной стороны, это опыт его собственной работы и его рефлексия, с другой — законы деятельности и мышления. Подтверждение первому можно увидеть в лекции “Методологическая организация сферы психологии”. “Осуществляется, — подводит итог лекции Щедровицкий, — полный отказ от описания внешнего объекта. На передний план выходит рефлексия, а смысл идеи состоит в том, чтобы деятельно творить новый мыследеятельный мир и вовремя его фиксировать, — и это для того, чтобы снова творить и снова отражать, и чтобы снова более точно творить. Поэтому фактически идет не изучение внешнего объекта, а непрерывный анализ и осознание опыта своей работы” [12, с. 124].

Второй источник обсуждается Щедровицким при анализе того, что собой представляет рефлексия. Оказывается, что это не только и не столько осознание своей деятельности человеком, сколько кооперация в деятельности и создание обеспечивающих ее организованностей материала (практической, методической, инженерной, научной и прочее) [9, с. 275-276].

Кстати, и Кант, обсуждая происхождение априорных основоположений, указывает два источника — деятельность самого ученого (человека) и законы разума, который, как выясняется затем, совпадает с Творцом. Судя по всему, разум Кант понимает двояко: как разум отдельного эмпирического человека и разум как таковой, как особую природу, законам которой подчиняется отдельный эмпирический разум, отдельный правильно мыслящий человек. В какой степени сам Кант осознавал этот двойной смысл используемого им понятия разума, сказать трудно, поскольку в своих работах он этого вопроса не обсуждает.

Кое-что все же мы можем сказать о связи этих двух сторон разума, анализируя семантику высказываний Канта. Так разум «осуществляет синтез», «выходит за пределы опыта», «впадает в антиномии» и т.п. Обсуждая антиномии разума, Кант пишет, что разум «заставляет выступать в защиту своих притязаний» философов, ведущих спор, однако, с другой стороны, что философ является «законодателем разума» [1, с. 592, 684]. Получается, что разум — это своеобразное «разумное» существо, которое, не имея собственных органов, действует с помощью и через людей. Или по-другому, разум осуществляет себя (существует) именно и только в мышлении всех отдельных мыслящих людей. Тем не менее, роль философов особая: как законодатели разума они выступают в качестве «разума» самого разума.

Но не тоже ли самое утверждает Щедровицкий, говоря в своих  последних выступлениях и интервью, что им мыслит мышление: “Итак, основная проблема, которая встала тогда, в 50-е годы — звучит она очень абстрактно, я бы даже сказал схоластически, не боюсь этого слова, — это проблема: так где же существует человек? Является ли он автономной целостностью или он только частица внутри массы, движущаяся по законам этой массы? Это одна форма этого вопроса. Другая — творчество. Принадлежит ли оно индивиду или оно принадлежит функциональному месту в человеческой организации и структуре? Я на этот вопрос отвечаю очень жестко: конечно, не индивиду, а функциональному месту! Утверждается простая вещь: есть некоторая культура, совокупность знаний, которые транслируются из поколения в поколение, а потом рождается — ортогонально ко всему этому — человек, и либо его соединят с этим самым духом, сделают дух доступным, либо не соединят” [13, с. 56-57].

«Со всех сторон я слышу: человек!.. личность!.. Вранье все это: я — сосуд с живущим, саморазвивающимся мышлением, я есть мыслящее мышление, его гипостаза и материализация, организм мысли. И ничего больше… Я все время подразумеваю одно: я есть кнехт, слуга своего мышления, а дальше есть действия мышления, моего и других, которые, в частности, общаются. В какой-то момент — мне было тогда лет двадцать — я ощутил удивительное превращение, случившееся со мной: понял, что на меня село мышление и что это есть моя ценность и моя, как человека суть» [15, с. 9]. Итак, мыслит, действует и общается не Щедровицкий, а его и другие мышления. Сам же Щедровицкий — только «гипостаза и материализация, организм мысли».

К изложенному здесь мировоззрению можно задать вопросы: например, как убедиться, что на тебя “село мышление”, а не какой-нибудь демон софистики, почему помимо твоего правильного мышления в социуме существуют и находят многочисленных сторонников другие неправильные формы мышления, что это за наука, если истинность твоего мышления, в конце концов, зависит от не от тебя как личности? Но посмотрим, как реально Щедровицкий строит системно-структурный язык.

С одной стороны, он, действительно, рефлексирует свой опыт мышления, с другой — конструктивизирует его (отрывает от реального контекста мышления, превращает в объекты-конструкции, определяет последние в форме категорий системного подхода). Но ведь Щедровицкий отказался анализировать рефлексивные содержания (понятия, ситуации познания, установки и т. д.), какое же содержание он тогда в схватывает в категориях “система”, “механизм”, “организованность” и других?  

Анализ его работ позволяет выдвинуть гипотезу, что это содержание не в последнюю очередь задается ценностями и онтологическими представлениями самого Щедровицкого. Действительно, в конце концов, рефлексия — это просто рефлексия Щедровицкого и механизм развития деятельности; деятельность — это разнородные рефлексивные реалии, система и то, что обладает развитием; системно-структурые представления являются продуктами методологической работы, которая в свою очередь, ориентирована на развитие деятельности. У нас,  пишет Щедровицкий, могут быть только две стратегии: 1) непосредственно приступить к “делу” и начать конструировать системно-структурные представления, не зная, как это делать и что должно получиться в результате, либо же 2) спроектировать и создать такую организацию, или “машину деятельности” которая бы в процессе своего функционирования начала перерабатывать современные ситемно-структурные представления в стройную и непротиворечивую систему системных взглядов и системных разработок… то, что это будут методологические представления, гарантируется устройством самой “машины” [11, с.109-110].

“Система методологической работы создается для того, чтобы развивать все совокупное мышление и совокупную деятельность человечества… напряжение, разрыв или проблема в мыследеятельности еще не определяют еще однозначно задачу мыследеятельности; во многом задача определяется используемыми нами средствами, а средства есть результат нашей “испорченности”, нашего индивидуального вклада в историю, и именно они определяют, каким образом и за счет каких конструкций будет преодолен и снят тот или иной набор затруднений, разрывов и проблем в деятельности” [11, с 112 ]. Последнее высказывание говорит о том, что Щедровицкий прекрасно осознает, что источником построения его схем являются не внешняя ему реальность, а филиация его собственных представлений или, как он пишет, “средств”.

Формирование практической философии. Представим на миг, что Кант воскрес, узнал судьбу своего философского учения и его спросили, чем он подтвердит истинность своих системных представлений и других априорных основоположений. Вероятно, он ответил бы так: через меня говорил Бог и вот видите, какое большое значение имели мои идеи в культуре, последнее лучше всего подтверждает их истинность. Известно, что Щедровицкий не стал дожидаться исторического и социального подтверждения своей философии. Он решил создать структуры деятельности и мышления, соответствующие этой философии, что отчасти, можно понимать как социальный эквивалент галилеевского эксперимента и инженерной проверки. К тому же был и важный аргумент: Щедровицкий думал, что теория деятельности уже построена.

Действительно, к концу 60-х годов программа построения теории деятельности оказалась довольно быстро реализованной : в течении нескольких лет было построено столько схем и изображений деятельности, что их, по мнению Щедровицкого, с лихвой хватало на описание любых эмпирических случаев. В результате Георгий Петрович пришел к выводу, что теория деятельности построена (в конце 60-х годов он сказал мне в частной беседе: «Главное уже сделано, основная задача теперь — распространение теории деятельности и методологии на все другие области мышления и дисциплины»).

Но этот финал можно понять иначе: исследование и мышления и деятельности прекратились, построенные схемы и представления были объявлены онтологией, реальность была истолкована как деятельность, а методологическая работа свелась к построению на основе этих схем и представлений нормативных и организационных предписаний для себя и других специалистов. Если же описываемый материал все же сопротивлялся, схемы теории деятельности достраивались и уточнялись. Но вся эта работа уже шла в рамках закрепленной онтологии  и убеждения, что ничего кроме деятельности не существует.

И все же Г.П.Щедровицкому удалось сделать еще один важный шаг — сформировать особый класс деловых игр, получивших название «организационно-деятельностных» (ОДИ), которые рассматривались как полноценная методологическая практика, поскольку в ней методологи получали в свое распоряжение (во власть), правда, только на период игры, специалистов-предметников и могли им предписывать, как мыслить и действовать.

В современной ретроспективе переход к оргдеятельностным играм выглядит вполне закономерным: если в обычных условиях, на территории той или иной дисциплины многие специалисты не хотели принимать методологические требования и нормы, то в игре их ставили в такие жесткие, искусственные  условия, которые позволяли не только распредмечивать (размонтировать) сложившееся мышление специалистов, но и более или менее успешно вменять им методологические схемы и схемы деятельности.

Новая реальность вроде бы целиком лежала в рамках деятельностной онтологии и методологического социального действия. В свое время на методологическом конгрессе в Киеве Г.П.Щедровицкий сформулировал и соответствующее понимание методологии — как сферы организации деятельности и мышления специалистов, против чего я, тогда, резко возражал. Как я уже отмечал, теоретическая установка в методологии являлась достаточно значимой (вспомним соответствующие теории: теория мышления, теория деятельности, семиотика, понимаемая как теория и т.д.). Пока методологам нужно было организовывать на основе методологических схем собственное мышление и деятельность или мышление сочувствующих методологии предметников-специалистов, все более или менее получалось, хотя все равно были проблемы.

Но переход в ОДИ, к организации и нормированию мышления других специалистов или попытки организовать с помощью ОДИ социальные процессы — обозначило границу и предел так понимаемой методологии. Но С.В.Попов, ученик Щедровицкого, как видно из его последних статей в “КЕНТАВРЕ”, оценивает ситуацию по-другому: он думает, что надо идти дальше — к социальной инженерии. Контртезис может звучать так: не дело методологии заниматься социальной инженерией, но помочь социальным инженерам в плане мышления можно. В Киеве я предсказывал, хотя и не люблю этим заниматься, что понимание методологии как социотехники (социальной инженерии) до добра ее не доведет. В этом плане я могу согласиться с психологом и методологом А.А.Пузыреем, который пишет следующее.

“Став “встроенной” в игры, как в особый вид “поставляющего производства”, должного “поставлять в распоряжение” игротехника для “употребления” даже самую мысль, даже самого человека, не разделяет ли уже “методология”, по сути дела, судьбу всей современной техники? Вопреки тому, что во многом из критики ее когда-то зарождалась… До тех пор, пока методология не вернет себе (не значит ли это, обретет впервые?) свою историю, как Историю с большой буквы, сопряженную  с Большой Историей мысли и самого человека, до тех пор она не сможет освободиться из плена ею же индуцированных фантомных форм жизни и лишь имитирующих мысль форм рациональности” [3, с. 126-127 ].

На мой взгляд, методология — это особая культура мышления, точка роста мышления, в принципе над любой сферой мышления и человеческой деятельности (не исключая и социальную инженерию), но все же именно форма мышления, а не практики. Хотя согласен, есть такие точки роста, когда практика и мышление как бы сливаются в одно целое. Такова эзотерическая практика, художественная и в некоторых случаях игровая и методологическая. Однако продолжим рассмотрение эволюции взглядов Щедровицкого. Успехи игр, вскоре сменились проблемами.

Одна из них определялась самой природой игры. Хотя методологи сценировали игры и старались в ходе игры управлять игровой стихией (навязывая ее участникам методологические схемы, логику мышления, общую организацию), тем не менее и самим организаторам игр приходилось менять заранее сценированное поведение, вступать в диалог с ее участниками, частично поступаться собственными принципами. К тому же ряд ведущих методологов отказались следовать общим методологическим нормам и сценариям игр, которые вначале задавал или утверждал сам Щедровицкий.

Они стали создавать и предъявлять как не менее эффективные и обоснованные свои собственные методологические нормы и сценарии игры. Причем на сей раз конфликт разрешился не традиционно: не путем вытеснения нарушителя в «другую комнату», то есть отрицания любого способа мышления, отличающегося от закрепленного и охраняемого самим Щедровицким. Было признано право участников игр и семинаров на свою точку зрения, которая затем, однако, должна была вводится в общее поле коммуникации и там совместно прорабатываться. Примерно в таком контексте и возникло понятие «мысли-коммуникации», потянувшее за собой необходимость очередного пересмотра методологической реальности.

В концепции “мыследеятельности”, сформулированной Щедровицким в начале 80-х годов, мышление понималось как подсистема в схеме мыследеятельности, включающей в себя «пояса» коллективно-группового мыследействия, мысли-коммуникации и чистого мышления [8, с.130-132]. Почему новая реальность была названа мыследеятельностью? Вероятно потому, что в ОДИ, с одной стороны решались познавательные задачи, то есть осуществлялось мышление, с другой — происходило программирование и организация мышления всех участников игры, что по традиции понималось как деятельность. Тем самым, был сделан важный шаг — задана новая рамка для изучения мышления и указан его контекст.

Стало понятным, что мышление не может быть сведено к алфавиту процедур и операций мышления, что это более сложное образование. Хотя мышление задавалось как подсистема мыследеятельности, Щедровицкий признавал за мышлением определенную автономность, самостоятельность. В отличие от других поясов мыследеятельности пояс чистого мышления, писал он, «имеет свои строгие правила образования и преобразования единиц выражения и законы, причем достаточно монизированные; это все то, что Аристотель называл словом «логос»…»[8, с.133].

Однако, что же такое мышление не как аристотелевский логос, а как аспект методологической реальности? Ясного ответа на этот вопрос Щедровицкий не дал. Не заметил он также, что понятие мысли-коммуникации противоречит естественнонаучной установке и деятельностной онтологии, что по сути это понятие из другой парадигмы — гуманитарной, если только, конечно, коммуникацию не понимать так, как ее трактуют в лингвистике и соссюровской семиотике. Если же коммуникацию понимать скорее по М.Бахтину, как форму диалога и общения, в которых разные позиции и точки зрения коммуницирующих выражаются и обосновываются (и именно за счет всего этого и складывается общее поле коммуникации, становится возможным понимание и даже согласованное действие), то в этом случае представление о мыследеятельности противоречит естественнонаучному и деятельностному подходам.

Отчасти, Щедровицкий это чувствовал, в начале 90-х годов он признает, что деятельность – это, оказывается, еще не вся реальность, например, важную роль в формировании последней играют процессы коммуникации; что мышление так и не было проанализировано, наконец, что методолог не может сам подобно демиургу создавать новые виды деятельности; требуется разворачивать организационно-деятельностные игры, которые представляют собой “средство деструктурирования предметных форм и способ выращивания новых форм соорганизации коллективной мыследеятельности”.

“С этой точки зрения, — пишет Щедровицкий в одной из своих последних работ, — сами выражения “деятельность” и “действие”, если оставить в стороне определение их через схемы воспроизводства, выступают как выражения чрезвычайно сильных идеализаций, чрезмерных редукций и упрощений, которым в реальности могут соответствовать только крайне редкие искусственно созданные и экзотические случаи. В реальном мире общественной жизни деятельность и действие могут и должны существовать только вместе с мышлением и коммуникацией. Отсюда и само выражение “мыследеятельность”, которое больше соответствует реальности и поэтому должно заменить и вытеснить выражение “деятельность” как при исследованиях, так и в практической организации” [8, с. 297-298].

При этом Щедровицкий не отказывается от своей исходной программы: необходимо и исследование (теперь мыследеятельности) и практическая организация ее, причем на основе соответствующих теорий мыследеятельности. “Развитая таким образом методология, — пишет он, — будет включать в себя образцы всех форм, способов и стилей мышления – методические, конструктивно-технические, научные, организационно-управленческие, исторические и т. д.; она будет свободно использовать знания всех типов и видов, но базироваться в первую очередь на специальном комплексе методологических дисциплин – теории мыследеятельности, теории мышления, теории деятельности, семиотике, теории знания, теории коммуникаций и взаимопонимания” [14, с. 152-153]. Как спрашивается можно соединить эти два понимания методологии: во второй программе оно трактуется как имманентное целое, в концепции мыследеятельности — как элемент более сложной действительности?

Философия Щедровицкого, на мой взгляд, весьма характерна для ХХ столетия. В ней, как мы видим, сошлись самые разные традиции и направления философской и научной мысли. И все же главными доминантами являются программы Канта и Маркса, а также естественнонаучные и социотехнические установки. Надо отдать должное Щедровицкому, он, подобно Выготскому, доводил свою мысль до логического конца, не отступая перед устрашающими и непопулярными выводами.

Конечно, что такое философ, интеллигент и каковы актуальные задачи современности, можно понимать и иначе, чем Щедровицкий. Для меня, например, культура – это не только традиции и строительство нового, а особая форма социальной жизни, социальный организм, поэтому культуротехническая работа хотя и необходима, но дает не такой уж много. И интеллегенцию я понимаю несколько иначе, чем учитель. Интеллигент должен быть не только мыслителем, но также совестью эпохи и, не меньше, живым носителем культуры.

Обычный человек не обязательно должен быть личностью, и не обязательно каждый человек должен так себя выстраивать и продумывать, как это делал Щедровицкий. Но думаю, для философа и ученого, а также многих современных специалистов, оказывающих влияние своей деятельностью на жизнь культуры, это совершенно необходимо. В частности, перед философией, на мой взгляд, сегодня, на рубеже третьего тысячелетия стоят по меньшей мере три новые задачи. Она должна способствовать становлению нового мироощущения в направлении перехода от натуралистической картины действительности (когда мы думаем, что мир таков, как он представлен в наших знаниях), к деятельностной и культурологической картине действительности. В соответствие с последней мир есть не только данность, которую мы застаем, но и продукт нашей деятельности и усилий, а они, в свою очередь, обладают двойной природой – искусственной (это эксперимент и свобода) и естественной (это — момент культуры и социума). Вторая задача философии – способствовать формированию и реализации нового социального проекта, направленного на сохранение жизни на земле, безопасное развитие, поддержание природного, культурного и личностного разнообразия (многообразия) и сотрудничества. Третья задача – помочь становлению новой цивилизации, в рамках которой складываются метакультуры, новая нравственность, новые формы жизни и мышления.

Литература.

1. Кант И. Критика чистого разума. Соч. в 6-ти т. Т. 3. М., 1964

2. Мамардашвили М.К. Начало всегда исторично, то есть случайно // Вопросы методологии. N 1, 1991

3. Пузырей А.А. Послесловие к статье Г.П.Щедровицкого “Методологическая организация сферы психологии” // Вопросы методологии. N 1-2, 1997

4. Розин В.М. Москаева А.С. Предмет изучения структуры науки // Проблемы исследования структуры науки. Новосибирск, 1967

5. Щедровицкий Г.П. Методологическая организция сферы психологии // Вопросы методологии. N1-2, 1997

6. Щедровицкий Г.П. О различии исходных понятий содержательной и формальной логики // Щедровицкий Г.П. Избранные труды М., 1995.

7. Щедровицкий Г.П. «Языковое мышление» и его анализ. Избранные труды. М., 1995

8. Щедровицкий Г.П. Схема мыследеятельности — системно-структурное строение, смысл и содержание. // Там же.

9. Щедровицкий Г.П. Исходные представления и категориальные средства теории деятельности // Щедровицкий Г.П. Избранные труды М., 1995.

10. Щедровицкий Г.П. Системное движение и перспективы развития системно-структурной методологии // Щедровицкий Г.П. Избранные труды М., 1995.

11. Щедровицкий Г.П. Принципы и общая схема методологической организации системно-структурных исследований и разработок // Щедровицкий Г.П. Избранные труды М., 1995.

12. Щедровицкий Г.П. Методологическая организация сферы психологии // Вопросы методологии. N 1-2, 1997

13. Щедровицкий Г.П. Сладкая диктатура мысли. // Вопросы методологии. N 1-2, 1994

14. Щедровицкий Г.П. Смысл оппозиции натуралистического и деятельностного подходов. // Избранные труды.

15. Щедровицкий Л.П. А был ли ММК? //Вопросы методологии. 1997, N 1-2

16. Я всегда был идеалистом. М., 2001

Дата публикации статьи: 18 марта 2007, 20:53

Адрес страницы в интернете: http://circleplus.ru/navigator/book/5

Дата печати: 26 августа 2013, 8:15

из выступления в Сорбонне Иосифа Бродского:

— Изучать философию следует, в лучшем случае, после пятидесяти. Выстраивать модель общества — и подавно. Сначала следует научиться готовить суп, жарить — пусть не ловить — рыбу, делать приличный кофе.
В противном случае, нравственные законы пахнут отцовским ремнем или же переводом с немецкого. Сначала нужно научиться терять, нежели приобретать, ненавидеть себя более, чем тирана, годами выкладывать за комнату половину ничтожного жалованья — прежде, чем рассуждать о торжестве справедливости. Которое наступает всегда с опозданием минимум в четверть века.
Изучать труд философа следует через призму опыта либо — в очках (что примерно одно и то же), когда буквы сливаются и когда голая баба на смятой подстилке снова для вас фотография или же репродукция с картины художника.
Истинная любовь к мудрости не настаивает на взаимности и оборачивается не браком в виде изданного в Гёттингене кирпича, но безразличием к самому себе, краской стыда, иногда — элегией.

Истина заключается в том, что  истины не существует. Это не освобождает от ответственности, но ровно наоборот: этика — тот же вакуум, заполняемый человеческим поведением, практически постоянно; тот же, если угодно, космос.
И боги любят добро не за его глаза, но потому что, не будь добра, они бы не существовали.
И они, в свою очередь, заполняют вакуум. И может быть, даже более систематически, нежели мы: ибо на нас нельзя рассчитывать. Хотя нас гораздо больше, чем когда бы то ни было, мы — не в Греции: нас губит низкая облачность и, как сказано выше, дождь.

Изучать философию нужно, когда философия вам не нужна. Когда вы догадываетесь, что стулья в вашей гостиной и Млечный Путь связаны между собою, и более тесным образом, чем причины и следствия, чем вы сами с вашими родственниками. И что общее у созвездий со стульями — бесчувственность, бесчеловечность.
Это роднит сильней, нежели совокупление или же кровь! Естественно, что стремиться к сходству с вещами не следует. С другой стороны, когда вы больны, необязательно выздоравливать и нервничать, как вы выглядите. Вот что знают люди после пятидесяти. Вот почему они порой, глядя в зеркало, смешивают эстетику с метафизикой.

Что представляет собой современный студент творческой специальности? Есть ли в России будущие интеллектуалы? Как менялась культура отношения преподавателя и студента в последние десятилетия? На что настроены абитуриенты: на познание или на прибыль?

Повседневность как эманация социальности: трансформации и тренды
Королев Сергей Алексеевичдоктор философских науккафедра сектор социальной философии, Институт философии РАН119991, Россия, Москва, ул. Волхонка, 14/1, строение 5.

s_a_korolev@list.ru

Аннотация: Автор пытается выработать методологические подходы к изучению такого пласта социальности, как повседневность, анализируя при этом возможность и пределы использования в социально-философском исследовании теоретизации П.Бергмана и Т.Лукмана. При этом он приходит к выводу, что концептуализация Бергера и Лукмана безусловна только для ситуации тотального «символического универсума», где одно и то же явление типизируется индивидами, являющимися носителями одного и того же типа сознания, и одинаковым образом. Для анализа же более противоречивого социума эта концепция нуждается в существенной корректировке. Другой проблемой, рассматриваемой в статье, является воздействие модернизации на российскую повседневность рубежа XX – XXI вв. Автор показывает, что технологическая модернизация повседневной жизни в России в значительной мере осуществилась. Технологические инновации серьезно видоизменяют повседневность и придают ей новое качество. Однако параллельно с модернизацией повседневности происходит и обратный процесс, определенная, сегментарная архаизация повседневной жизни, внедрение в повседневность XXI века практик и стереотипов, которые были типичны для повседневной жизни давно ушедших времен. Наконец, в статье исследуется влияние власти на российскую повседневность рубежа веков. Автор констатирует, что в российской ситуации систематическое вторжение власти в ткань повседневной жизни является не более чем эманацией весьма архаичной стратегии самосохранения.

Ключевые слова: социальная философия, повседневность, методология, типизация, рутинизация, модернизация, власть, архаизация, дисциплинирование, сегрегация

DOI: 10.7256/2306-0174.2013.8.709

1. В поисках социально-философской методологии

Исследованием повседневности до начала нынешнего века занимались в основном феноменологи, представители эмпирической социологии и, с некоторых пор, сторонники сравнительно нового научного направления, именуемого социальной эпистемологией. Наша задача – наметить методологические подходы к анализу этого пласта общественной жизни с позиций социальной философии и попытаться реализовать их при анализе хотя бы некоторых конфликтных точек развития и трансформации российской повседневности.

Дефиниции и смыслы

Трактовок и определений того, что есть повседневность, существует множество. Не хотелось бы посредством компиляции и соединения совместимого создавать некое новое определение феномена. В первом приближении повседневность – это совокупность привычных, рутинных, повторяющихся форм и стереотипов жизнедеятельности человека, воспроизводимых в основном механически, вне рефлексии, и протекающих в стандартных, общеизвестных ситуациях.

Наверное, здесь нет необходимости воспроизводить все многочисленные определения повседневности; ограничимся тремя. Сначала – формулировка П.Бергера и Т.Лукмана: «Повседневная жизнь представляет собой реальность, которая интерпретируется людьми и имеет для них субъективную значимость в качестве цельного мира»[2, с.38] (социология знания в специфическом преломлении Бергера и Лукмана).

Далее приведем формулу Н.Н.Козловой: «Повседневность – одно из пространственно-временных измерений развертывания истории, форма протекания человеческой жизни… Повседневность – это целостный социокультурный мир, как он человеку дан»[9, с.13].

Наконец, определение А.С.Ахиезера: «Повседневность – человеческая жизнь, рассмотренная с точки зрения тех функций и ценностей, которые плотно заполняют жизнь личности, включая труд, быт, отдых, передвижения и т. д. <…> Повседневность постоянно воспроизводится как мощный пласт отношений, ценностей, как постоянная система человеческих забот»[1, с.340].

В этих трех определениях акцентируются различные стороны и, главное, различные понимания повседневности: доминанта субъективной составляющей (повседневность – это то, что создается человеком), что характерно для социальной феноменологии и той разновидности социологии знания, что идет больше от Альфреда Шюца, чем от Карла Мангейма; включенность в историю, что характерно для социально-антропологического подхода к повседневности, особенно в том виде, в каком его реализовала в своих работах Н.Н.Козлова; понимание повседневности как проекции всей системы общественных отношений и ценностей и неотъемлемой части этой системы, что наиболее адекватно социально-философскому подходу.

Очевидно, что социальные философы не могут ограничиться чисто феноменологическим пониманием повседневности. Как представляется, специфика социально-философских размышлений по поводу повседневности предполагает ее рассмотрение именно как сложным образом опосредованной проекции всей системы общественных отношений, всех присущих ей противоречий и конфликтов. Заметим, кстати, что подобная постановка вопроса имеет немало сторонников. В частности, можно вспомнить немецкого философа-феноменолога Бернхарда Вальденфельса, который вслед за Норбертом Элиасом подчеркивал, что нельзя обыденную жизнь представлять в качестве особой автономной сферы, отделенной от общества с его структурами власти[3, с.40].

Кроме того, социально-философский подход к проблематике повседневности должен включать и, возможно, даже акцентировать динамическое измерение социальной действительности: не повседневность как данность, а повседневность как процесс, повседневность как текучая, трансформирующаяся реальность. В этом контексте особенно важно понять, каким образом изменяется, варьируется та черта, та грань, которая отделяет рутинное, каждодневное, стереотипное – от экстраординарного, будничное – от «праздничного», и как экстраординарность превращается в рутину, и наоборот, как то, что было рутиной, становится неординарным. Ибо грань между рутинным и экстраординарным – лабильна, вариативна, вибрирует и постоянно смещается в ту или иную сторону.

Определение того, что привычно, рутинно, а что экстраординарно, зависит от стадии развития общества и от степени динамичности протекающих в нем процессов. Кроме того, оно в известной мере конвенционально, как конвенциональна любая социальная норма. Неординарное непрерывно превращается в рутинное в ходе технического прогресса и социальных трансформаций. Некоторые, вероятно, помнят, что 50-е годы в СССР импортная шариковая ручка была раритетом, жевательная резинка была дефицитом, причем, не продаваемым в магазине, а привозимым из-за границы. И телевизор КВН-49 был если не роскошью, то символом материального благополучия доступным далеко не всем (что отражено, в частности, в известном фильме «Пять вечеров»). Сегодня же плоский телевизор с изображением 3D не является ни дефицитом, ни знаковым артефактом, его можно свободно купить в торговом центре.

В то же время неординарное, и неординарное не в силу того, что оно выходит за пределы повседневной рутины, а даже неординарное, выходящее за рамки социальной нормативности, становится повседневностью и обыденностью. Как стало, например, повседневностью для многих наших сограждан регулярное посещение церкви – то, что еще три десятилетия назад считалось в СССР едва ли не вызовом существующему порядку вещей. В сущности, повседневность в определенном смысле вбирает в себя и рутину, будничное, ординарное, и выход за рамки рутинного, праздничное в самом широком смысле слова. Не случайно И.Т.Касавин и С.П.Щавелев подчеркивают, что «повседневность, взятая в целом, как социальный феномен, вряд ли мыслима без целого набора своих бинарных оппозиций (вроде игры, праздника, ритуала, беды и прочих вызовов жизни…)»[8] Н.В.Розенберг, защитившая не так давно докторскую диссертацию по проблематике современной российской повседневности, также полагает, что структура повседневности обладает сложной полиуровневой организацией, включающей в себя амбивалентные элементы, выражающиеся в дихотомиях инновационных и традиционных компонентов (привычка – спонтанность; ритуал – внезапность; рутина – креативность; будни – праздник; традиция – мода; стабильность – экстремальность; реальность – виртуальность), и бивалентные – ценности, менталитет, язык, образующие единство традиций и инноваций[19]. Наконец, С.Н.Тесля фиксирует присутствие в ткани повседневной жизни погребальной символики: «Вся погребальная символика – от обряда причащения, положения во гроб, до зарывания могилы – это полная и емкая, осязаемая и оптическая рефлексия того, что не замечаемо (не осязаемо и не видимо) в повседневной жизни, но присутствует в ней с момента рождения: самоисчезновение»[22].

Вместе с тем для социального философа едва ли подлежит сомнению, что повседневность – сфера конфликтов и противостояний, открытых и скрытых, конфликтов и коллизий, являющихся в числе прочего следствием разнонаправленности векторов и трендов фундаментальных исторических процессов. Иными словами, для социального философа повседневность не может не быть проявлением и средоточием социальности.

Существенно, что при всей кажущейся противоположности принципов и методов анализа сферы повседневности социальными философами и представителями социально-феноменологического направления (в частности, сторонниками сформировавшейся в последние годы школы социальной эпистемологии, стремящимися использовать сильные стороны феноменологического подхода и в то же время преодолеть его известную ограниченность), следует отметить определенное метаметодологическое сходство их подходов. И если для исследователей, ориентирующихся на социально-философское понимание проблемы, повседневность – это среда, где проявляются, в специфических и порой требующих «расшифровки» формах, социальные конфликты и социокультурные противоречия, существующие в обществе, то для философов, идентифицирующих себя как социальные эпистемологи, – это многообразный мир, в котором «за отдельными фрагментами социологической мозаики… скрываются сквозные проблемы онтологии и гносеологии, причем в их нетрадиционной постановке»[7] (И.Т.Касавин). В и том и в другом случае повседневность – это не безликий, подчиняющийся рутине и инерции мир, в котором нет места глубинным смыслам человеческого существования, не некая «поверхность бытия», а полноценное измерение человеческой жизни, могущее быть понятым только в контексте фундаментальных процессов, протекающих в обществе.

Для нас важно понимание повседневности именно как специфического пласта социальных отношений, где проявляются присущие обществу социокультурные противоречия и конфликты, происходит столкновение ценностей и принципов, присущих различным типам сознания, наконец, как среды, в которой индивид, постоянно совершая тот или иной выбор (в свое время Н.Н.Козлова назвала это «плюрализмом маленьких жизненных выборов»[9, с.15]), сам определяет свою линию поведения, причем часто в ситуации глубокого внутреннего конфликта. Подобное понимание проблемы выводит повседневность за рамки рутинных нерефлексируемых повторяющихся актов и дает возможность сделать ее объектом полноценного социально-философского исследования.

Повседневность – это своего рода средоточие социального, то измерение жизненного мира, в котором в весьма наглядных и конкретных формах пересекаются, накладываются друг на друга абстрактные, выделяемые аналитически «сферы» общественной жизни (экономика, политика, культура, власть и т. д.). Обращение исследователя к мирам повседневности, если он не готов удовольствоваться частными и фрагментарными результатами или встать на точку зрения субъекта, погруженного в поток повседневной жизни (позиция, неизбежно ограничивающая социальный и научный горизонт), уже в силу специфики объекта исследования предполагает реализацию социально-философского подхода.

В последние два десятилетия проблематика повседневности была актуализирована как феноменологами, так и философами, весьма далекими от феноменологической парадигмы. Появился целый ряд серьезных, значительных работ[9; 23; 16; 8; 17; 21; 5]. Не будем здесь касаться причин этой «реабилитации повседневности», это увело бы нас далеко в сторону, отметим лишь сам факт того, что проблемное поле, связанное с изучением повседневной жизни, детализировано, дифференцировано и серьезно проработано.

Некоторые узлы этого проблемного поля нашли отражение в ряде публикаций автора (прежде всего вопросы методологии исследования и способы и механизмы воздействия власти на повседневность)[10; 15; 11]. Едва ли имеет смысл повторять здесь уже сказанное. Но еще раз отмечу главный тезис, который обосновывается и по мере возможности реализуется в этих публикациях: чисто феноменологических методов недостаточно для того, чтобы решить задачу социально-философского анализа повседневности (как, вполне возможно, недостаточно и социально-философских подходов для того, чтобы исчерпывающе и эффективно исследовать феноменологию повседневности).

Позиция видения

Следовательно, для продуктивного социально-философского исследования проблематики повседневности необходимо прежде всего зафиксировать социально-философский угол зрения на проблему, социально-философскую позицию видения, в контексте которой повседневность рассматривается прежде всего и преимущественно не как рутина, жизненная инерция, обезличивающий механизм, а как весьма своеобразный и специфический пласт общественных отношений, область проявления социальных и социокультурных противоречий и конфликтов. Следует рассматривать повседневность не как череду одномерных, нерефлексируемых поведенческих актов, а как среду событийности, средоточие микрособытий, представляющих собой эманацию, про-явление сущностных противоречий общества, сложных и многоаспектных взаимоотношений индивидов, групп, человеческих множеств и власти. Речь идет о своего рода дешифровке повседневности как бытийного слоя, в значительной степени детерминированного спецификой того или иного рода пространства власти, о выявлении в глубинах жизни, на самом «дне» общественных отношений специфических, обусловленных глобальными общественными противоречиями смыслов и конфликтов.

Для того чтобы быть в состоянии осуществить упомянутую выше «дешифровку» и реализовать социально-философский подход к проблематике, необходимо сделать некоторые предварительные замечания методологического порядка и определить свое отношение к некоторым концептуализациям, оказавшим существенное влияние на весьма широкий круг исследователей, прежде всего к теоретизации П.Бергмана и Т.Лукмана.

Эти два социолога осуществили весьма глубокую и детальную проработку всех структур и поведенческих механизмов повседневной жизни, выстроили пирамиду своего рода «элементов повседневности» «снизу вверх», от наиболее элементарных форм (типизации) к «символическим универсумам», шаг за шагом проследив процесс «конструирования» общества как объективной и как субъективной реальности. Опираясь, с одной стороны, на постулат Дюркгейма – «рассматривайте социальные факты как вещи» – а с другой, на мысль Макса Вебера о том, что «и для социологии в ее нынешнем смысле, и для истории объект познания ‑ это совокупность субъективных значений действия», Бергер и Лукман сделали акцент на двойственном характере общества, выражаемом в терминах объективной фактичности и субъективных значений, и попытались дать детальный, развернутый, аргументированный ответ на важнейший среди возникающих при такой постановке проблемы вопрос: каким образом субъективные значения становятся объективной фактичностью?[2, с.35-36]

Бергер и Лукман, как явствует из данного ими (и приведенного выше), определения повседневности, делают акцент на том, что повседневная жизнь – это реальность, интерпретируемая людьми и имеющая для них субъективную значимость. «Будучи социологами, – замечают они, – мы делаем эту реальность объектом своего анализа. В рамках эмпирической социологии можно принять эту реальность как данность, а определенные ее феномены ‑ как факты без дальнейшегоисследования оснований этой реальности, которое представляет собой философскую задачу» (выделено мной. –С.К.)[2, с.38].

Конечно, авторы сами вправе определять круг задач своего исследования и отсекать то, что выходит за их рамки. Однако в данном случае попытка не вторгаться в сферу анализа «оснований реальности» неизбежно приводит к тому, что предлагаемая концептуализация становится в некоторых существенных отношениях недостаточной, а результаты осуществленной учеными аналитической анатомии повседневности неизбежно имеют несколько ограниченное применение. Чтобы получить возможность более широкого использования концептуализации Бергера и Лукмана, необходимо действительно выполнить некоторые философские – точнее, социально-философские – задачи.

Как человек творит мир

Прежде всего необходимо обозначить социально-философское понимание характера участия субъектов/индивидов/людей в процессе «творения» существующей реальности. «Важно иметь в виду, – подчеркивают Бергер и Лукман, – что объективность институционального мира ‑ сколь бы тяжелой ни казалась она индивиду ‑ созданная человеком, сконструированная объективность. Процесс, посредством которого экстернализированные продукты человеческой деятельности приобретают характер объективности, называется объективацией. Институциональный мир ‑ как и любой отдельный институт ‑ это объективированная человеческая деятельность»[2, с.101-102]. Но как понимать – «созданные человеком»? Человечество – это не сумма людей. Человечество и «люди», человечество и человек не соотносятся как картофелина и мешок картошки.

Проблемы, с которыми сталкивается исследователь при переходе от анализа индивидуального измерения повседневной жизни к уровню социально-исторических обобщений, – объективны. Начиная с какого-то уровня, слоя, измерения социальности методология выстраивания социальной реальности снизу доверху (и синхронного ее анализа) перестает работать. Оказывается, что мир – результат человеческой деятельности, но конкретный субъект к ней имеет мало отношения, это не его субъективная деятельность. Кумулятивный результат этой деятельности не имеет ничего общего с намерениями субъекта, зачастую ужасает его и делает несчастным. В большинстве случае он не может своей деятельностью повлиять на параметры объективного мира. Кроме того, человек, люди, творя мир, создают сеть отношений власти, а затем власть, персонализированная другими людьми и/или не персонализированная никем, представленная легальными институтами и таящаяся в мельчайших, неинституциональных складках социальности, жестоко, до неузнаваемости исправляет «созданный человеком» мир. И не менее жестко канализирует, детерминирует, направляет и перенаправляет любые усилия человека.

Так называемый «мир», творимый и конструируемый людьми, может складываться стихийно, как равнодействующая многих противоборствующих сил, воль и властных усилий, как результат борьбы. Притом эта равнодействующая – результат взаимодействия не равных и даже не однопорядковых сил, а процессов, происходящих в микросоциумах, и совершенно иного уровня и масштаба процессов и технологических манипуляций, осуществляемых на макроуровне. И даже «целостный мир повседневности» созидается людьми в весьма ограниченном масштабе – и он не может быть изолирован от «большого мира», макромира, как часть реальности творимая, в отличие от реальности данной.

Иными словами, мир не творится индивидуальными субъектами в их повседневной жизни, как полагают Бергер и Лукман. Если мир творится людьми, то он творится большими социальными общностями в экстраординарных актах (великие переселения народов, народные и религиозные движения, войны, революции), причины которых – в глобальных конфликтах внеповседневной жизни. Повседневная жизнь людей протекает в мире, каркас и основные параметры которого определены за пределами повседневности. Иными словами, у Бергера и Лукмана нет философско-исторической составляющей. Их мир – это идеальный тип, их концептуализация имеет ограниченное значение и едва ли может быть без оговорок экстраполирована за пределы того правильно устроенного, ограниченно-противоречивого мира, который они конструируют и анатомируют.

Второе замечание связано с тем, что «элементы поведения», те мельчайшие клеточки бытия, те простейшие жизненные операции, из которых конструируется повседневность, анализируются вне ценностной системы координат. Так, Бергер и Лукман многократно говорят о типизациях и «созданных с их помощью повторяющихся образцах взаимодействия»[2, с.60]. Однако возникающие образцы действия имплицитно рассматриваются как прямая проекция типизаций, как нечто, существующее вне типологических контекстов индивидуального сознания.

В реальности, однако, между типизацией и действиями, на основе которых может сформироваться какой-либо образецдействия или взаимодействия, лежит некая зона работы мысли, причем это не примитивные мыслительные акты («из форточки сквозит, можно простудиться» – встал, закрыл форточку), а мыслительные операции, детерминированные всем содержанием сознания индивида. Иными словами, проективная связь между типизацией и действием по установленным образцам опосредована некими конструктами сознания. Между прочим, М.Фуко в «Археологии знания» называет в качестве предмета такой дисциплины, как история идей, «историю вечных сюжетов, которым никак не удается выкристаллизоваться в строгую и индивидуальную систему, но которые образуют спонтанную, стихийную философию для тех, кто никогда не философствует»[24, с.135]. Конечно, это можно назвать «стихийной философией», однако мы здесь и далее будем называть подобные промежуточные мыслительные конструкции необходимые, в частности, для перехода от типизации объектов реальной жизни к действиям и формированию образцов поведения повседневными теоретизациями, вкладывая в это понятие примерно то же содержание, что Л.Г.Ионин[6, с.212-213]. Кстати, Ионин весьма убедительно описал одну из распространенных в российском сознании матриц подобного рода теоретизаций, служащих обоснованию бытового антисемитизма, выявив, как представляется, алгоритм и общую логику подобного теоретизирования[6, с.220].

Подобного рода теоретизации выстраиваются в первую очередь в зависимости от типологических особенностей индивидуального сознания. Предположим, что во дворе московского жилого дома появляется фигура, которая типизируется как дворник-таджик (при этом, разумеется, этот человек может быть киргизом, узбеком или выходцем из северокавказских республик и т. д.). Из этой типизации как таковой никаких специальных образцов действия выведено быть не может. Для перехода от типизации к действию необходима некая предварительная ментальная работа, результаты которой различны у носителей различных типов сознания. Человек с традиционалистским сознанием, которому присущи недоверие к чуждому, иностранному, элементы ксенофобии и который, опять-таки в силу особенностей своего сознания, упрощает связь между различными социальными явлениями, предельно выпрямляет путь между исходными посылками суждений и конечными выводами, будет рассуждать таким примерно образом: дворник-таджик – это один их тех людей, которые приехали в Россию, хотя их никто сюда не звал, они приносят чуждую культуру, разговаривают между собой на чужом непонятном языке, они отбирают рабочие места у русских, их соплеменники или другие приезжие с юга заполнили все московские рынки и торгуют по высоким, недоступным для рядового человека ценам. К тому же, только появившись в столице, бригада таджиков-дворников въехала служебную квартиру в их доме, а многие москвичи стоят в очереди на получение жилья десятилетиями и до сих пор живут в коммуналках. Или, напротив, гипотетические «дворники-таджики» ведут совершенно непонятное существование в нежилом подвале… И только на основе подобного рода обыденной теоретизации будут определены образцы поведения в отношении появившегося в ближнем социальном пространстве фигуранта.

Для индивида, мышление которого более утилитарно, в его обыденной теоретизации ключевым, возможно, станет то обстоятельство, что работать на грязных и тяжелых работах в Москве некому, москвичи на эту работу не идут, и то, что выполнение некоторых непопулярных и непрестижных обязанностей можно возложить на мигрантов, – только благо для города.

Индивид, ориентированный на западные ценности, возможно, отметит для себя, что если миграция рабочей силы из беднейших стран в страны развитые происходит во всем мире, то это – вполне нормальное явление, так что появление дворника из Средней Азии в его доме не должно вызывать беспокойства, и власти следует лишь ввести темпы и формы миграции в правовые рамки.

Наконец, человек с коммунистическим мировоззрением, возможно, будет воспринимать ситуацию на основе традиционных для него представлений об интернационализме и дружбе народов, и его раздражение обрушится, привычным для этого типа сознания образом, на политических лидеров, которые «развалили Союз» и тем самым заставили миллионы жителей бывших республик СССР искать работу в России…

В зависимости от каждой из обозначенных повседневных теоретизаций будут строиться повседневное поведение индивидов по отношению к дворнику – выходцу из Средней Азии и формироваться определенного рода поведенческие образцы: кто-то, возможно, не будет здороваться, сталкиваясь на лестнице, кто-то напишет заявление в прокуратуру с просьбой проверить законность проживания в жилых или нежилых помещениях, а кто-то будет общаться вполне лояльно и даже доброжелательно.

Равным образом стереотипы поведения, вытекающие из актуальных типизаций, опосредуются повседневными теоретизациями, на которые влияет некий доминирующий кумулятивный вектор сознания эпохи. Это уже не «горизонтальная» шкала типов сознаний, существующих параллельно, в рамках одной эпохи, одного исторического времени, а хронолигическая, историческая вертикаль, отражающая смену различных эпох и различных «сознаний». Возьмем, например, типизацию «негр» (достаточно ли это политкорректно, нет ли, не знаю, но типизации «афроамериканец» не существовало ни в СССР, как не существует ее современной России). Раньше, в советское время, общеупотребительным образцом поведения, выстроенным на основе этой типизации, было проявление доброжелательности и симпатии: подойти, пожать руку, поддержать как представителя расы, угнетаемой мировым империализмом (типизация), в особенности американским империализмом (типизация), в частности. Власть стимулировала этого рода типизацию как прямой индоктринацией, так и созданием имевших отчетливое пропагандистское измерение художественных произведений вроде знаменитого фильма «Цирк».

Представление о злодейском характере американского империализма осталось в сознании множества россиян, но образцы поведения иные: от абсолютного безразличия до агрессивной враждебности (вспомним многочисленные избиения и убийства африканских студентов, обучающихся в российских городах, зафиксированные в последние годы).

Кроме того, специфика выбора самих изначальных понятий, при помощи которых производится акт типизации, обусловлена фундаментальными параметрами сознания индивида, который эту типизацию осуществляет, и особенностями пространства власти, в котором прочерчиваются каналы самоопределения индивидов, порой весьма узкие. Возьмем первый же пример элементарной типизации, приведенный Бергером и Лукманом в их книге: типизацию «моего друга Генри» как «англичанина». Такая типизация обычна для европейца, живущего «по эту сторону» Ла-Манша. Но более чем вероятно, что первичная, основополагающая типизация такого же «Генри» в СССР начала 60-х прошлого века (когда была опубликована книга Бергера и Лукмана) была бы не «англичанин», а – «иностранец». В более дальних веках российской истории, когда словечко «иностранец» еще не было столь употребительным, как ныне, она была бы – «немец», т.е. человек, который не говорит по-русски, который нем, когда надо говорить. При этом главным смыслом типизации было бы не определение национальной принадлежности типизируемого объекта или даже его «нерусскости», а скорее всего фиксация его неправославия, принадлежности к иной, ущербной, с точки зрения православного населения Руси, религии.

Подчеркнем, кстати, отличие типизации в понимании Бергера – Лукмана, типизации, осуществляемой субъектом в процессе его жизнедеятельности, от типизации как методологического инструмента. Н.Н.Козлова, с таким блеском применившая метод case study (исследование отдельного случая) к анализу советской повседневности (и весьма убедительно интегрировавшая этот метод в контекст культурно-антропологических исследований советского общества), вслед за Р.Харре полагала возможным и необходимым исследовать индивидуальные проявления повседневной жизни в рамках этого метода так как если бы они были типичными и считала вполне оправданным введение «случая» в теоретический контекст[9, с.20]. Подобный подход дает возможность перехода от исследования отдельных биографий и пластов документации (case study) к широкому культурно-антропологическому анализу, позволяющему сделать значимые для развития общества и осмысления путей его развития выводы. Однако это – своего рода «объективная», исследовательская типизация, объектом которой становится множество субъектов и их «субъективных типизаций», и ее следует отличать о типизации явлений, фигур и отношений, осуществляемой бергер-лукмановским субъектом.

Альтернативы и вызовы

Очевидно, концептуализация Бергера и Лукмана безусловна только для ситуации тотального «символического универсума», где одно и то же явление типизируется индивидами, являющимися носителями одного и того же типа сознания, и одинаковым образом. Или, если использовать иной терминологический ряд, для ситуации господства в обществе моностилистической культуры; при этом теория едва ли применима к анализу перехода от моностилистической культуры к полистилистической и анализу обществ, где доминирует политистилистическая культура (весьма подробно о понятии стиля в культуре и о содержании понятий «моностилистическая культура» и «полистилистическая культура» пишет Л.Г.Ионин[6, с.164-192]).

Далее. Бергер и Лукман справедливо отмечают, что типизации индивида, при помощи которых он ориентируется в конкретной ситуации, будут сохраняться и определять его действия в конкретной ситуации, пока им не брошен вызов[2, с.56]. Они подчеркивают (в различных контекстах) уязвимость субъективной реальности с ее интернализациями для бросающих ей вызов иных определений реальности: подобные вызовы, с их точки зрения, способны выкристаллизовался в качестве угрозы само собой разумеющейся реальности рутинных действий[2, с.239-240]. Столь же справедливо замечание двух социологов относительно того, что когда девиантных версий символического универсума начинают придерживаются целые группы «населяющих» этот универсум, эта девиантная версия, в силу самой природы объективации, становится реальностью, которая самим существованием в обществе бросает вызов первоначальному статусу реальности символического универсума[2, с.173]. Суть дела, однако, заключается в том, что, если взглянуть на проблему глазами социального философа, то в современном обществе подобный вызов существует всегда. И ситуация сосуществования «символического универсума» и конкурентного, альтернативного (по терминологии Бергера и Лукмана) символического универсума, противостоящего официальной традиции данного общества (на что эти исследователи прямо указывают[2, с.182]) – это норма для большинства обществ в XX – начале XXI века, где существуют и сложным образом взаимодействуют несколько различных более или менее официализированных и легитимированных традиций.

Но если в ткань исследования вводится понятие альтернативного символического универсума, то возникает необходимость заново пройти всю пирамиду элементов, из которых конструируется повседневная реальность, всю, снизу доверху, указывая на возможности альтернативной типизации, альтернативной объективации, альтернативной институционализации… Иначе возникает соблазн интерпретировать эволюцию элементов этого социального конструкта (конструктора) в терминах «разрушения типизаций».

Следует заметить, что помимо основного для Бергера и Лукмана вопроса: каким образом субъективные значения становятся объективной фактичностью? – существует и другой вопрос, ответ на который лежит, по-видимому, за пределами их теоретизации. А именно: почему одни субъективные значения становятся «объективной фактичностью», а другие нет? Или почему одни объективации становятся доминирующими, а другие – периферийными? Какие факторы детерминируют этот своего рода «естественный отбор» субъективных значений, подлежащих дальнейшей объективации и институционализации? И какова в этом процессе роль власти?

Подытоживая все сказанное, можно констатировать, что методология, адекватная задаче социально-философского осмысления повседневности, во всяком случае, в первом приближении к ней, может быть сконструирована, если ввести в концепцию Бергера и Лукмана (а) концепт власти, но не как периферийный (как это имеет место у этих исследователей) компонент теоретизации, а как один из центральных элементов; (б) конфликт различных «повседневностей», различных жизненных миров; (в) акцентировать динамическое измерение повседневности, вектор ее эволюции; (г) обозначить, помимо эмпирического социологического, социокультурный аспект, прежде всего путем включения в сферу анализа типологических матриц сознания и всего слоя ценностей, т.е. того, что авторы книги о социальном конструировании сами, по-видимому, и подразумевают (в числе прочего) под «основаниями реальности». Ибо повседневность отнюдь не безотносительна этим основаниям.

Наконец, последнее замечание. Несмотря на то, что автор исследовал и исследует феномены советской и постсоветской повседневности[10, с.162-184] в основном за рамками феноменологической парадигмы и вне концептуальных подходов, обозначенных сторонниками школы социальной эпистемологии, пытающимися преодолеть некоторую ограниченность феноменологического подхода и выстроить оригинальную социальную теорию, все-таки представляется полезным и продуктивным использование некоторых методов и, главное, понятий, возникших в феноменологическом контексте (в том числе и входящих в понятийный аппарат Бергера и Лукмана). Правда, что касается возможности использования феноменологических методов, то она представляются достаточно ограниченной. В социальной феноменологии общество конструируется «снизу вверх»; создается образ достаточно комфортного для индивидов (ведь это они являются демиургами социальной реальности) и благополучного общества. В реальности же общество выстраивается и «снизу», и «сверху». Столкновение этих двух векторов жизнеустроения и составляет один из основных конфликтов социального мира и порождает множество различных противоречий. Подобный подход к социально-феноменологическим методам представляется тем более оправданным, что, как отмечается в литературе, социальная феноменология сама выявляет области, исследование которых с позиций «объективизма» представляется более эффективным и тем самым в известном смысле сама «полагает собственные пределы»[20, с.204-205] (Н.М.Смирнова).

Если исходить из дифференциации объективистского и социально-аналитического подходов к анализу социальной реальности как двух фундаментальных, базовых подходов, как это нередко делается, то при анализе воздействия власти на повседневную жизни и повседневности на власть целесообразно ориентироваться на сочетание обоих этих подходов, что связано прежде всего со спецификой предмета исследования. Власть и ее воздействие на человека, на социум, на гражданское общество, на человеческие множества любого рода – это, казалось бы, по преимуществу воздействие внешнее, некое давление стоящих вне и над человеком «объективных» (в самом широком смысле) сил. И здесь речь вполне может идти об анализе некоей «“системы” как совокупности объективированных жестких структур» (Л.Г.Ионин). Однако индивиды, подверженные воздействию власти, в частности, властному дисциплинированию, вырабатывают определенного рода типизации, образцы, модели поведенческих ответов. Типизации-ответы, типизации-институты становятся частью властных отношений, характер типизаций влияет на эволюцию и механизмы дисциплинирования, определенным образом корректирует структуру пространства власти и т. д. Наконец, индивидам присуще определенного рода сознание – факт, имеющий гораздо большее значение, чем выработка поведенческих ответов.

Кроме того, пределы властного воздействия на социокультурную сферу ограничены, возможности такого влияния, в силу различных причин, очевидно, сокращаются, попытки перейти пределы возможного вызывают кризисные явления в самой власти и деградацию общества. Более того, ответ человеческих множеств, составляющих социум, на вызовы власти (в том числе политические, экономические и идеологические) носит в значительной части случаев социокультурный характер, принимая форму поведенческих вызовов, результируясь в разного рода формах ускользания и социокультурного сопротивления и приводя в конечном счете к возникновению противостоящих власти субкультур. Подобные феномены, как представляется, не могут быть исследованы и адекватно осмыслены вне культурно-аналитической традиции, фундаментальные принципы которой заложены М.Вебером.

2. Модернизация и повседневность

Дореволюционная Россия не ощущала, что она и Запад принадлежат к двум разным социальным системам. Нынешняя Россия по большому счету не определилась. Вернее, каждая из существующих в ее лоне «Россий» определилась по-своему и различным образом. Во времена Советского Союза наша страна и Запад стали двумя противостоящими друг другу мирами с различными системами ценностей и стандартами поведения. Эта противоположность всячески акцентировалась, как на Западе, так и в особенности в СССР. Появилось понятие «социалистический образ жизни».

После горбачевской перестройки и революции 1991–1993 гг. противостояние повседневностей и образов жизни закончилось – от эпохи «холодной войны» сохранились лишь рудиментарные проявления политического и геополитического противостояния. Новая Россия встала на путь интенсивной переструктуризации экономики, политики и, разумеется, повседневной жизни.

Далее мы постараемся точечно остановится на некоторых сегментах трансформации и некоторых конфликтных точках повседневности в условиях российской модернизации конца XX – начала XXI века, модернизации неполной, частичной, вялотекущей, неравномерно развивающейся как по периметру российского макросоциума, так и по различным сферам общественной жизни.

Видимая часть айсберга

Отметим, по необходимости кратко, пунктиром, наиболее значимые моменты, изменившие повседневность бывшего советского, а ныне российского человека, перечислим сегменты социальности, ставшие объектом этих изменений.

(1) Финансовая сфера: деньги, валюта, банки, инфляция. После глобального исторического слома 1991 г. инфляция стала кардинальным фактором постсоветской повседневности, определяющим стратегию личной жизни и тактику повседневного существования. Напомню, что после либерализации экономики и так называемого «отпуска цен» в начале 1992 г. последние, по некоторым подсчетам, в течение месяца выросли примерно на 350%[4, с.383]. Рост цен и индексация заработной платы стали интегральной частью постсоветской повседневности. В этой ситуации население попыталось снизить негативное воздействие инфляционных процессов, проще говоря, обесценения денег, за счет конвертации их в иностранную валюту, доллары.

В советское время, как известно, операции с иностранной валютой и владение таковой рассматривалось властью как уголовное преступление, кравшееся весьма жестко, вплоть до высшей меры (вспомним дело Рокотова – Файбышенко – Яковлева). Хотя функцию параллельной валюты в какой-то мере, отчасти, выполняли так называемые «чеки» валютных магазинов «Березка», обменивавшихся (нелегально) на рубли в разное время по курсу от одного к двум до одного к четырем.

После крушения Советского Союза и краха советского социализма как социального строя и как идеи ситуация радикально изменилась. В 90-е годы обмен российских рублей на валюту стал актуальным и массовым занятием. Эти практики обращения с личными денежными средствами де-факто подверглись процедуре оповседневнивания (в другой транскрипции – оповседневливания), вполне по Веберу. Граждане даже самые скромные излишки хранили в долларах, чтобы избежать потерь от сильнейшей инфляции, подменивая их по мере необходимости на рубли. Стабилизация курса начинается где-то с мая 1995 г. (впервые за несколько лет курс доллара по отношению к рублю даже начал снижаться); затем был короткий период относительной финансовой стабильности – и обвал в августе 1998 г.

Власть, ощущая ненормальности этой ситуации параллельного существования в стране двух валют, пыталась на нее повлиять, в том числе и административными методами. В частности, в какой-то момент последовало запрещение обозначать ценники в долларах. Но проблема могла быть решена только стабилизацией курса национальной валюты, и в какой-то момент, после дефолта 1998 г. и отчасти именно вследствие дефолта, сделавшего курс рубля реальным, она была хотя бы отчасти решена. Кстати, в 90-е евро еще не было, евро – ровесник XXI века.

Помимо существования в условиях перманентной инфляции знакомство рядовых российских граждан с финансовой сферой предполагало получение приватизационных чеков и, по общему правилу, их продажу за чисто символические суммы или передачу в так называемые чековые инвестиционные фонды. Затем наступила эпоха финансовых пирамид: МММ, «Хопер-Инвест», «Гермес-Финанс», «Чара-банк». Эта волна финансовых афер и спекуляций привела к катастрофе и разорению многих российских граждан, соблазнившихся перспективной быстрого обогащения, и едва ли не всех их – к разочарованию и тотальному недоверию к власти, банкам и предпринимательству как таковому.

Вместе с тем в денежно-финансовой сфере появляются и вполне позитивные новации, быстро проникающие в повседневную жизнь, например, банковские пластиковые карты, на которые переводится зарплата значительной части бюджетников и сотрудников частных фирм. Банковские платежные карты оказываются полезными состоятельным людям в элитных магазинах в России и весьма значительной части населения, проводящей отпуск за рубежом. Внедряются современные электронные методы оплаты услуг ЖКХ, телефонной связи, энергообеспечения через банковские терминалы.

(2) Переоснащение сферы торговли и обслуживания. Либерализация экономики постепенно привела к исчезновению дефицита в советском понимании слова. Соответственно – к ликвидации очередей и изменению облика и качества повседневной жизни граждан. Но одновременно происходило внедрение не только экономических инструментов борьбы с дефицитом и очередями, но и механизмов чисто технических. Видимых и фиксируемых индивидами в потоке их повседневной жизни. В частности, речь идет о современных методах маркировки и обработки товаров: штрих-коды и сканеры. Модернизация этого сегмента повседневной жизни происходит стремительно и незаметно. К рубежу «нулевых» и «десятых» граждане уже не помнят, что кассиры когда-то пользовались счетами, а ассортимент товаров был таков, что продавец знал наизусть, что в его отделе сколько стоит.

(3) Автомобилизация. За два десятилетия стремительной трансформации российской повседневности колоссально выросло количество личных автомобилей. Если 25 лет назад подавляющее число граждан добиралось на работу в общественном транспорте, то сегодня количество граждан, использующих для этого собственные автомобили, вполне сопоставимо с трафиком общественного транспорта. При этом радикально изменилось соотношение между автомобилями отечественного производства и иномарками – здесь достигнуто своеобразное равновесие. В мегаполисах это соотношение, вероятно, уже в пользу иномарок.

Одновременно реальностью крупных городов и особенно мегаполисов стали чудовищные пробки, превратившиеся в существенный фактор повседневной жизни. Заметим, что пробки помимо всего прочего парадоксальным образом маркируют и высвечивают некую новую социальную реальность: у населения есть возможность и время стоять часами в пробках, но нет времени читать книги, заниматься в художественной самодеятельности или играть в шахматы.

(4) Интернет. Русскоязычный интернет – явление недавнее, глубоких исторических корней не имеющее. Напомним некоторые значимые вехи.

В 1994 г. российские коммерческие и научные сети получили полноправный доступ к интернету Европы и США. В том же 1994 г. открывается первый общественно-политический русскоязычный ресурс в Сети – «Московский Либертариум». Тогда же появляется первая полнотекстовая электронная русская библиотека – Библиотека Максима Мошкова.

В марте 1995 г. открывается первый сайт русскоязычного печатного СМИ – «Учительской газеты». В сентябре 1995 г. появляется первый массовый коммерческий провайдер – «Россия-онлайн». В январе 1996 г. в Петербурге открывается первое в России интернет-кафе «Тетрис», а в феврале того же года в том же Петербурге начал выходить первый журнал, полностью посвященный интернету, – “Internet Journal”.

В середине 1996 г. началась работа над поисковой системой Rambler (запущенной в том же году). Наконец, осенью 1997 г. открылся информационно-поисковый портал Yandex.ru.

Сегодня, в начале второго десятилетия XXI в., интернетом в России, по разным данным пользуется (то есть хотя бы один раз в месяц заходит в Сеть) от 60 до 75% населения. Из них ежедневно пользуются интернетом 50,1 миллионов россиян, или 43 процента совершеннолетних жителей страны.

Развитие чрезвычайно стремительное; знаковые события, социокультурные аналоги которых, например, в книгоиздании или на телевидении, некогда разделяли годы и десятилетия, отделяются друг от друга месяцами.

В свое время, оставив за рамками исследования интернет как атрибут повседневности, мы предприняли попытку проследить бытие-в-интернете как проявление человеческой сущности, увидеть Всемирную сеть как жизненное пространство, где присутствует любовь, дружба, надежды и разочарования, личное самоутверждение и творческая самореализация, как сферу, где проявляются комплексы и фобии, и т. д.[14] Иными словами, речь шла об экзистенциальной составляющей взаимоотношений человека и Всемирной сети, связанной с проявлением глубинной сущности человека как «социального животного» и выражением индивидуальности каждого конкретного субъекта. Но есть и другой срез проблемы «человек – интернет», предполагающий рутинное, полуавтоматическое, если не ежедневное, то, во всяком случае, регулярное повторение привычных, стандартных действий и манипуляций, то, что принято связывать с понятием повседневность.

Одним из наиболее важных явлений, связанных с развитием Рунета, русскоязычного интернета, стало превращение его из чисто информационного фактора, инструмента профессионального деятельности, в конце концов, орудия познания в самом высоком смысле этого слова в феномен повседневности, форму времяпрепровождения, составляющую частной жизни человека. В некий аналог радиовещания и телевидения, с точки зрения его места в повседневной жизни, но аналог, по своим возможностям выходящий далеко за рамки возможностей средств коммуникации предыдущих поколений. Интернет дает возможность купить – продать, причем купить – продать, предварительно тщательно изучив параметры товара, а то и получить нечто в подарок (на сайтах типа «Отдам даром»), узнать результаты последних футбольных матчей, проследить онлайн за поединком шахматных гроссмейстеров, узнать прогноз погоды, курс доллара, тарифы на услуги слесаря ДЭЗа, расписание электричек с внесенными в него изменениями, изучить аннотации необходимых лекарств и номера свежих газет и журналов, отправить поздравления друзьям с праздником или днем рождения, найти партнеров на сайтах знакомств и восстановить контакты со школьными друзьями и однокурсниками в социальных сетях типа «Одноклассники» или «Вконтакте», скачать музыку, книги, научные или художественные, а также готовые рефераты (облегчение студенческой жизни вплоть до возможности не учиться вообще), осуществить различные платежи, начиная с оплаты самого интернета и вплоть до ставок на тотализаторе, проинформировать о готовящейся политической акции и многое, многое другое. Мы уже не говорим об интернете как о сегменте развлечений.

(5) Сотовая связь. Первая автоматическая коммерческая система сотовой связи была введена в эксплуатацию в Чикаго в октябре 1983 г. компанией AT&T. Первой коммерчески успешной сотовой сетью была финская сеть ARP. Введенная в эксплуатацию в 1971 г., она достигла стопроцентного покрытия территории Финляндии в 1978 г., а в 1986 г. в ней было более 30 тыс. абонентов (Википедия).

В России сотовая связь начала внедряться с 1990 г., коммерческое использование началось в 1991 г., когда в Петербурге компанией «Дельта Телеком» была запущена первая в России сотовая сеть; тогда же мэром Петербурга А.Собчаком был совершен первый символический звонок по сотовой связи.

Первые мобильные телефоны, появившиеся в России, стоили порядка $5 тыс. и были похожи на небольшой чемодан. Можно без большого преувеличения сказать, что при своем появлении на российском рынке средства сотовой связи были предметом роскоши. Но сотовые телефоны становились все более компактными (и в какой-то момент вполне заслуженно стали именоваться мобильными), стоимость услуг снижалась. В итоге если в конце 1999 г. сотовую трубку имел лишь каждый сотый россиянин, то на рубеже «нулевых» и «десятых» на каждого жителя страны приходилось уже порядка 1,5 sim-карты. Сегодня жизнь человека в России практически немыслима без мобильных телефонов: ими пользуются и топ-менеджер, и школьник, и дворник-мигрант, дома, на улице, в машине, в метро, в электричке. Разумеется, и сейчас доступ к мобильной связи есть не у каждого – но общее количество мобильных телефонов или гаджетов, имеющих аналогичные функции, как уже было сказано, значительно превышает численность населения страны, что является доказательством предельной доступности и оповседневнивания услуги.

(6) Выезд за границу. Сегодня, в начале XXI в., отдых, туризм, учеба, работа за границей стали в России массовым явлением. Хотя не надо преувеличивать его масштабы: по данным Левада-центра, на начало 2013 г. 70% россиян никогда не выезжали за границу, у 83% не было загранпаспорта. Но и 30% выезжавших и 17% имеющих загранпаспорта – это серьезные цифры. В конце концов, катается на лыжах, играет в шахматы едва ли более 17%, да и читает книги сейчас едва ли более трети населения.

(7) Цифровая фотография. В советское время фотография была распространенным увлечением («хобби»), хотя и довольно специфическим. Ведь проявление пленок и печать фотографий – это значительные затраты времени да отчасти и денег. Увлечение не самое дорогое, но и не самое дешевое. Кроме того, это увлечение несет в себе потенциал разочарований, ибо на любительском уровне конфликт между ожидаемым и возможным неизбежен.

Сейчас, в эпоху цифровых камер и мобильных телефонов с встроенными камерами, фотография стала составляющей повседневных практик десятков миллионов людей. Это дает новый тип существования и новый тип повседневности. Возможность задокументировать целую жизнь, изо дня в день, в деталях. Фиксируемая, документируемая, сохраняемая, регистрируемая повседневность.

Отчасти камеры «Полароид», позволявшие делать моментальные снимки, были подходом к этому. Но это были не очень мобильные и не вполне подходящие для съемки динамичных объектов аппараты. Кроме того, стоимость одной фотографии была не столь ничтожна, чтобы возможно было фиксировать все вокруг непрерывно и исчерпывающе (кстати, “Polaroid 636 Closeup” с 1989 г. и до второй половины 90-х производился по лицензии в СССР).

Заметим, что адаптация всех этих немаловажных инноваций, приходивших в Россию с минимальным и притом постоянно сокращающимся лагом от Запада, далеко не является чем-то само собой разумеющимися, как может показаться: напротив, этот процесс социально и политически детерминирован. Напомним, что СССР далеко не всегда успевал заэлементарными новациями, внедряемыми на Западе в повседневную жизнь; например, туалетная бумага становится фактом советской повседневности лишь в конце 60-х годов, после того как для Сясьского целлюлозно-бумажного комбината, что в Ленинградской области, были закуплены два мощных английских бумагоделательных агрегата.

Итак, технологическая модернизация повседневной жизни в России в значительной мере осуществилась. Особенностью нынешнего витка модернизации, которая развернулась в первую очередь в пространстве повседневной жизни, является то, что она не идет сверху, не проводится за счет ущемления или экспроприации каких-то социальных классов или слоев, как проводились практически все предшествующие российские модернизации, она не затратна, не дотационна, а экономически обоснована, эффективна, целесообразна, выгодна, самодостаточна, в конце концов. Здесь нет понятия «цена модернизации». Это модернизация, ориентированная на гражданское общество, поскольку повседневность – это атрибут и измерение этого общества. Модернизация банковской деятельности, техническое оснащение торговли, мобильная связь, интернет и т. д. – все это окупается и приносит прибыль. Потому этот вектор модернизации устойчив и стабилен. В отличие, например, от модернизации авто- и самолетостроения, не говоря уже о модернизации военно-промышленного комплекса.

Говоря о социальных измерениях технологической модернизации рубежа веков, отметим прежде всего очевидный тренд к рутинизации действий, которые первоначально представляли собой чрезвычайные и экстраординарные усилия индивидов по выживанию (речь идет прежде всего о действиях граждан на валютном рынке), и в конечном счете стабилизацию повседневности, но уже в новых, даже не мыслимых в советское время формах.

Процесс внедрения технологических новаций в российскую повседневность был слишком стремительным для того, чтобы выделять в нем какие-то этапы. Но один тренд здесь очевиден – упомянутые технологии, практики и артефакты внедрялись сначала в наиболее состоятельных стратах общества и относительно благополучных регионах, а затем, по мере снижения стоимости новинок и роста благосостояния общества, «расплывались» по более широким социальным слоям и географическим ареалам. И это был процесс того типа, который описан Н.Элиасом в его знаменитой работе «О процессе цивилизации»: цивилизация распространяется сверху вниз и одновременно расплывается вширь и вглубь.

Элиас в свое время описал процесс включения в придворный обиход неких революционных с точки зрения этого обихода предметов: вилки, носового платка и соответствующих поведенческих практик[26]. В контексте нашего исследования появление вилки сначала в придворной среде, а затем в повседневной жизни более широких слоев населения может быть интерпретировано как своего рода знак модернизации. Но цивилизация – это, конечно, не появление вилки как таковой, а введение практик самоконтроля и самопринуждения индивида, которое связано с внедрением в пространство этикета, а затем и в пространство повседневной жизни новых, дисциплинирующих артефактов. Хотя процесс цивилизации состоял помимо всего прочего и в том, что расширялся социальный ареал, в рамках которого утверждались новые техники и практики разделки и приема пищи, в частности, использование ножа и вилки вместо того, чтобы, как это было принято, рубить мясо мечом и отправлять куски в рот руками, – и соответственно, утверждались новые дисциплины. А также в том, что новые практики распространялись поверх классовых и сословные границ.

Равным образом процесс трансформации повседневности в современной России постепенно распространяется, расползается и на все этажи возрастной пирамиды. Хотя это распространение идет сложно и противоречиво. Ибо из модернизационной матрицы часто выпадают (или не полностью в нее включаются) значительные сегменты людей старших поколений, более консервативных и не обладающих навыками, необходимыми для освоения всех современных технологических новинок и оповседневнивания соответствующих практик.

Человеческое измерение

Все перечисленное выше серьезно видоизменяет повседневность и придает ей новое качество. Сокращается время, необходимое для решения рутинных, повседневных дел, на них затрачивается меньше усилий, проблемы решаются с большим комфортом и меньшими издержками. Снижается степень зависимости индивида от обстоятельств. Увеличивается количество свободного времени, которое, по Марксу, является основным мерилом богатства любого общества. Это некая иная ступень повседневности, своего рода – для России, конечно, – «постсоциалистический образ жизни».

Модернизация – это сдвиг не только технологический, это трансформация всех сфер, срезов и сегментов общества, в том числе содержания и стандартов повседневной жизни. Это ревизия и переопределение как базисных ценностей, совокупности социальных норм, так и существующих поведенческих стереотипов. Ибо распространение мобильных телефонов – это не только составляющая технологической модернизации, это непрерывность общения и новое его качество. Равным образом, автомобиль – это не только более комфортный, по сравнению с общественным транспортом, способ передвижения, это новый веер возможностей. Например, это возможность отдать ребенка не в ближайшую школу, уповая на то, что качества образования в ней окажется приемлемым, а устроить его в школу с высоким качеством образования, где бы она ни находилась, и ежедневно отвозить его туда на машине, соответственно, забирая после занятий.

И тот же интернет – это не только набор функций, которые он обеспечивает, но изменение качества жизни. Например, исчезает необходимость физического присутствия в библиотеке: многое (хотя, конечно, не все) становится возможным прочитать, не выходя из дома или не покидая своего рабочего места. И это существенно облегчает жизнь научных работников, преподавателей школ, вузов и т. д.

Глобальные макроэкономические сдвиги, будучи спроецированными на повседневность, принесли также некие, на первый взгляд, парадоксальные сдвиги в сознании и поведении людей. Весьма возможно, что в постсоветскую эпоху, когда стало возможным зарабатывать достаточно серьезные деньги, и не стали меньше употреблять алкоголя в целом, «на круг». Но появились целые социальные сегменты, в которых питие не является стандартом, нормой и добродетелью и где значителен слой людей, вообще не употребляющих алкоголь. Причем, как в среднем классе, так и среди представителей рабочих профессий. Знаменитый пьющий сантехник все больше становится советским мифом, исчезая из постсоветской реальности. Дилемма «водка или айфон» – это то, чего точно не существовало в советском обществе.

Но модернизация повседневности влечет за собой последствия не только однозначно позитивные, но и весьма противоречивые, порой двусмысленные. Инфляция и финансовые катаклизмы создают социальный дискомфорт и ощущение неуверенности. С прогрессом современных средств связи увеличивается интенсивность повседневного существования, нервное и психологическое напряжение. Еще П.Бергер и Т.Лукман отмечали, что «напряженность сознания наиболее высока в повседневной жизни, т.е. последняя накладывается на сознание наиболее сильно, настоятельно и глубоко»[2, с.40-41]. Но в ситуации России рубежа веков речь идет как бы о напряженности внутри напряженности, о напряженности, порожденной не просто повседневностью, но ломающейся, стремительно трансформирующейся, нестабильной повседневностью.

Трансформация реальности и интенсификация жизни порождают иное, предельно утилитарное отношение к времени, в духе максимы «время – деньги». Соответственно, уходят из повседневной жизни миллионов людей, отодвигаются далеко на второй план многие требующие времени занятия и развлечения. В шахматы, например, стали играть меньше, даже энтузиасты уже не просиживают субботы и воскресенья за преферансом. Время делится по-иному: максимально увеличивается время зарабатывания денег – и сокращается время всякого иного времяпрепровождения. Но это, разумеется, тренд, не общая норма.

Современные технические средства увеличивают интенсивность контактов, но сокращают сферу личного общения людей (как, впрочем, и констатированная выше прагматизация использования времени). В.Д.Лелеко отмечает значение темпоральных характеристик повседневной событийности, которые включают такие показатели, как скорость течения событий и частота смены одного события другим. Они, полагает исследователь, задают темпоритм повседневности и определяют плотность событийного ряда повседневности[16]. В контексте этой теоретизации очевидно, что «плотность повседневности» в последние два десятилетия существенно возросла.

Интернет отучает от серьезного чтения, вполне вероятно, каким-то образом влияет на мыслительные способности людей и, как полагают некоторые эксперты, даже на функции головного мозга. Индивиды существуют в социальной среде, влияние которой на человека, если иметь в виду длительную перспективу, не изучено и не вполне предсказуемо. Иными словами, за каждый новый виток технологической модернизации человечество платит определенную, и отнюдь не символическую, цену.

3. Возвратное движение: архаизация повседневности

Примечательно, однако, что параллельно с модернизацией повседневности происходит и иной, обратный процесс, а именно определенная, сегментарная архаизация повседневной жизни, некое возвратное движение, внедрение в повседневность XXI века практик и стереотипов, которые были типичны для повседневной жизни давно, казалось бы, ушедших времен.

Уже упоминавшийся выше Б.Вальденфельс, говоря о механизмах возрождения ценности повседневного, замечает, что существует «путь возвращения к архаичным состояниям, когда Логос и Техне еще не обрели свой собственный предмет. Очарование, производимое прошлыми архаичными формами, возвышает повседневность, преодолевая тенденцию ее развенчания, но при этом происходит перерождение повседневного в суррогат архаики, что, в свою очередь, не позволяет древним формам жизни стать вновь конкурентоспособными»[3, с.45]. Это замечание вполне соотносимо с нынешней российской реальностью.

Деформации реальности

(1) Клерикализация обыденной жизни. В современной России отчетливо прослеживается ревитализация архаичных матриц организации социальной жизни: в частности, религия в разных форматах проникает в пространство светской жизни: школу («православная культура»), вузы (вспомним хотя бы университетские «домовые» церкви), армию.

(2) Переструктуризация сферы занятости и трансформация «среды обитания». Социологи констатируют увеличение значимости и привлекательности досуговой деятельности в российском обществе, в то время как значимость работы в иерархии индивидуальных приоритетов и оснований для самоуважения снижается[5, с.478]. Происходит очевидная эрозия трудовой этики, гедонизация и даже в какой-то степени рантьеризация бытия. В современной России, как и в большинстве развитых стран, значительную часть непрестижных и трудоемких работ, прежде всего связанных с тяжелым физическими трудом, выполняют гастарбайтеры. Нормой стали гастарбайтеры-дворники, гастарбайтеры-водители автобусов и троллейбусов, гастарбайтеры-продавцы в магазинах, маршрутные такси с водителями – выходцами с юга. Мы не говорим уже строительной индустрии и о рынках. Это создает совершенно иную среду обитания и иную атмосферу повседневной жизни, нежели та, что существовала в советское время в условиях прописки и жесткого контроля въезда-выезда на границе. И эта среда, эта атмосфера не являются комфортными ни для местного населения, ни для трудовых мигрантов. Реальностью стала гальванизация национальных предрассудков и бытовая ксенофобия. Конечно, нападения на улицах российских городов на людей с неславянской внешностью – это эксцессы, не рутина, не повседневность. Но если люди с неславянской внешностью зачастую предпочитают оставаться дома и не выходить лишний раз на улицу, особенно в темное время суток, – это уже некоторая трансформация (и деформация) повседневности.

(3) Нетрадиционные способы зарабатывания денег. «Нетрадиционные» – это прежде всего полулегальные и нелегальные способы работы. Начиная с примитивной проституции и посещения митингов за деньги и вплоть до продажи своих голосов на выборах, небезвозмездного предоставления своих документов для регистрации фирм-однодневок и своих трудовых книжек для того, чтобы по ним были оформлены люди, которые не могут устроиться на ту или иную работу легально.

(4) Изменение повседневных стереотипов поведения. Эти изменения в значительной степени являются следствием изменения и трансформации типизаций, которые, как известно, являются опорными точками, ориентирами, которые использует индивид для нерефлексивной, полуавтоматической ориентации в пространстве повседневности. Например, с некоторых пор граждане предпочитают не встречаться лишний раз с милиционером/полицейским (не говоря уже о пересечении автовладельцев с сотрудниками ГБДД), и это стало стереотипом повседневной жизни, основанным на сформированной повседневным, притом едва ли позитивным, опытом бинарной типизации.

(5) Авантюризация социального поведения. На качество и характер повседневной жизни России конца XX – XXI вв. накладывает отпечаток переходность эпохи. Переходная эпоха, переходность ценностей, принципов, сознаний. Релятивизм и девальвация ценностей, одни из которых уже обрушились и скомпрометировны, другие еще не устоялись или стали доступны в карикатурной, вульгаризированной форме. В этой общественной атмосфере соблазн заработать быстро много денег для многих россиян был непреодолимым. Мы уже говорили об МММ-морфных спекулятивных финансовых институтах. Добавим сюда казино (для состоятельных слоев общества) и игральные автоматы (для всех прочих) – зло, с которым власть действительно пытается бороться, в том числе, используя законодательные механизмы; следует упомянуть также букмекерские конторы. Авантюризация поведения граждан, долгое время лишенных возможности проявлять инициативу и рисковать, азарт, являющийся неким отблеском «большого азарта» первоначального накопления, означают, помимо всего прочего, кризис и обвальный распад типизаций советской эпохи и соответствующую ломку стереотипов поведения.

П.Бергер и Т.Лукман пишут неких инстанциях преображения, которые кажутся тотальными в сравнении с меньшими изменениями, и именуют их альтернациями[2, с.253]. В этой системе координат констатированная выше авантюризация сознания и социального поведения российских граждан – это, несомненно, род альтернации.

Итак, мы имеем два листа, два списка. В первом – технологические новации, достижения и знаки технологической модернизации. Во втором – изменения социального, социокультурного и гуманитарного порядка.

Первые – в основном позитивны, вторые – в значительной степени негативны. Очевидно, что внутри матрицы модернизационных процессов, в том виде и в той степени, как они имеют место в России, действуют разнонаправленные тренды и векторы. Речь идет о разновекторности составляющих процесса и присущих ему внутренних противоречиях.

При этом необходимо констатировать, что негативные процессы, определенная архаизация социального пространства, происходящая на фоне вялотекущей и селективной модернизации, – это не органическая часть процесса, не нечто, порождаемое самим процессом и имманентное ему, как было, например, в петровской модернизации. Скорее, речь должна идти о некоем параллельном процессе, который отчасти инициируется властью, отчасти происходит спонтанно. И этот параллельный процесс никак не связан с рассматриваемой нами модернизацией.

Повседневность как сфера властного регулирования

Власть воздействует на повседневность тремя основными способами. Прежде всего она стимулирует производство и воспроизводство удобных ей типизаций, в частности, посредством пропагандистских манипуляций и законодательной деятельности. Ибо есть типизации спонтанные и есть типизации управляемые, направляемые, стимулируемые.

Общий, причем, преобладающий вектор этой стимулируемой типизации – это проекции карлшмиттовской дилеммы «друг – враг» на неполитическое социальное пространство, пространство повседневной жизни в том числе. В котором эта дилемма предстает уже не как антитеза «друга» и «врага», а как противопоставление по линии «свой – чужой». Таким образом, механизмы повседневности упрощаются и уплощаются: мы – они, местные – пришельцы, кавказцы – русские, верующие – безбожники.

Между тем возрождение и выдвижение на первый план типизаций, производных от национальных, этнических или социальных признаков, несомненно, означает примитивизацию социальной ткани и вульгаризацию повседневности. А универсальная, сложносоставная, многофакторная типизация, исключающая членение человеческих множеств на примитивные бинарные оппозиции, отодвигается далеко на второй план и работает уже только в узких и ограниченных сегментах социума.

Российская повседневность все больше становится сферой бинарных типизаций. Например, закон о запрете пропаганды гомосексуализма очевидным образом стимулирует разделение и противопоставление людей с традиционной (гипотетические «мы») и нетрадиционной (гипотетические «они») сексуальной ориентацией и производство соответствующих типизаций. Власть стимулировала создание антагонизма между столичным «креативным классом» и «настоящей», «подлинной», нестоличной Россией – и воспроизводство соответствующих типизаций, которые должны функционировать в мельчайших складках социальности, прежде всего в пространстве повседневности. И эта типизация накладывается на широко распространенные провинциальные предрассудки, опирается на них и гальванизирует их.

Еще один тренд последнего десятилетия – прямое вмешательство власти в повседневную жизнь людей. Это вмешательство не является опосредованным или отраженным воздействием неких макроэкономических решений, а именно прямым и непосредственным вторжением. Приведем несколько характерных примеров: запрет на курение в общественных местах, ограничение продажи алкоголя более жесткими временными и пространственными рамками, законы о борьбе с шумом (пресловутый «закон о топоте котов») и т. д.

Отмена так называемого зимнего времени, но не ради возвращения к времени естественному, поясному, а ради того, чтобы заставить население России на протяжении всего года выстраивать свою повседневную жизнь по так называемому летнему времени. Одним росчерком пера заставить население вставать долгой российской зимой на час раньше. Перевод страны на летнее время и существование страны по летнему времени на протяжении бесконечной русской зимы – это предельный пример зависимости повседневной жизни населения от власти и деформации этой повседневности властью.

Наконец, власть встала на путь наращивания неких технологических инструментов, прежде всего дисциплинарных. Насыщение пространства жизни людей видеоаппаратурой – это, несомненно, попытка реанимировать, причем на новой технологической основе, принципы и технологии паноптизма, воплощенные Бентамом в Паноптиконе и столь впечатляюще анатомированные Фуко[25].

О том, что этот инструмент, видеонаблюдение, при всей его кажущейся универсальности и гипотетической полезности для общества, остается составной частью технологий власти, свидетельствуют некоторые характерные факты. Например, когда после правонарушений и аварий, совершенных фигурантами, имеющим отношение к властным или околовластным структурам, парадоксальным образом не находится следов видеозаписей. В частности, зафиксирован случай, когда, после аварии с трагическим исходом, совершенной небезразличным власти фигурантом, оказались утраченными записи с двадцати двух камер наружного наблюдения на Кутузовском проспекте, тщательно контролируемой правительственной трассе (мы имеем в виду так называемое «дело иеромонаха Ильи»).

Гражданское общество тоже начинает использовать этот ресурс. Контролируются подъезды жилых домов, пространство перед входной дверью, холлы. Видеокамеры устанавливаются в отдельных детских садах и школах, что дает родителям возможность наблюдать за поведением своих детей и их отношениями с другими детьми, воспитателями и учителями. Однако это пока лишь отдельные, частные случаи, а не рутинизированная практика, ставшая частью российской повседневности.

Власть стремится жестче контролировать интернет. Пока что не посещение интернета, а, скорее, содержание, контент. Ибо Всемирная сеть – это единственный сегмент, где «антивласть», пестрый конгломерат оппозиционного настроенных индивидов и групп, может относительно успешно противостоять власти.

В свое время мы уже останавливались на политическом дисциплинировании как на одном из основных векторов развития технологий власти в начале XXI в. Речь шла о возрождение технологической архаики, дисциплинарных технологий, которые в Европе достигли своего наивысшего развития в конце XVIII – первой половине XIX в. Нынешняя российская власть во все возрастающем масштабе использует дисциплинарные технологии, возникшие на пороге Нового времени и адекватные периоду раннего капитализма и абсолютной монархии[12]. Но политическое дисциплинирование дополняется дисциплинированием социальным, которое осуществляется за счет переструктуризации повседневной жизни.

Таким образом, власть систематически вторгается в ткань повседневной жизни. Возможно, это подготовка к грядущей масштабной модернизации, которая, как и всякий глубокий социальный сдвиг, потенциально может вызвать бурную реакцию населения и социальную нестабильность. И тогда речь должна идти о профилактировании и превентивном ограничении, за которым стоят некоторые глобальные смыслы и государственные интересы. Но скорее это подготовка к тому, чего никогда не произойдет. И мы сегодня наблюдаем и анализируем лишь эманации некой достаточно архаичной стратегии самосохранения власти.

4. Многообразие и конфликт повседневностей

В России всегда существовало несколько повседневностей – как в ней всегда сосуществовало и уживалось несколько «Россий». Повседневность черты оседлости – и повседневность высшего столичного света. Повседневность фабрично-заводских городов и кварталов – и повседневность интеллигентских слоев. Повседневность советских колхозов. Повседневность ГУЛАГа («Один день Ивана Денисовича» – это, несомненно, книга о повседневности, о повседневности выживания, хотя и о многом другом тоже). Повседневность партийной номенклатуры и рядовых советских граждан.

Расколы новые и старые

Собственно, и сегодня повседневность тех, кто скачивает фильмы через торренты и сидит в «Жан-Жаке», не выпуская из рук ультрасовременных гаджетов, и тех, кто посещает церковь и выстаивает многокилометровую очередь, чтобы поклониться поясу Пресвятой Богородицы, – разные. И неизбежно конфликтные, ибо это повседневности разных «Россий» и, более того, разных этапов становления человеческой цивилизации.

Контуры российских «повседневностей», в сущности, повторяют границы разломов и расколов, прошедших через социальную жизнь России. Разломы эти идут по нескольким линиям. Во-первых, по линии социокультурной: европеизированная Россия и Россия традиционалистская, «западники», вестернизаторы, «космополиты» – и традиционалисты, почвенники, «патриоты».

Во-вторых, по цивилизационному признаку: православие как религия большинства – и исламская цивилизационная матрица, которая медленно, но неумолимо внедряется в тело православно-языческой (некогда), затем атеистической, а после этого – опять православной России. Сегодня Россия переживает ренессанс ислама. И российская повседневность отчетливо окрашивается в зеленые тона, режут ли баранов в столичных дворах в Курбан-байрам десятки людей или же, не имея возможности попасть внутрь мечети, стоят на коленях на столичном проспекте десятки тысяч молящихся. И это давление ислама делает российскую повседневность предельно конфликтной. (Заметим в этой связи, что стандарты празднования – это тоже часть повседневности, и поэтому трудно согласиться с исследователями, которые проводят жесткую границу между явлениями по линии «будни – праздники»; повседневность – это весь бытийный пласт, все измерения каждодневного и, шире, циклического человеческого существования.)

Но если раскол традиционалистов и европеистов – это разлом социокультурный, то ревитализация ислама в последние два десятилетия, интенсивное встраивание его в ткань российской социальности потенциально предполагает конфликт не только социокультурный, но и, как уже было сказано, цивилизационный.

В-третьих, разлом происходит по духовно-идеологическому признаку: атеистическая, материалистическая («я – материалист», – говорит нынешний министр образования и науки) – и воцерковленная, православная и/или неправославная, а исламская, буддийская, иудейская Россия. Дело Pussy Riot отчетливо показало, что сосуществование это не безмятежно и не бесконфликтно и что пределы взаимной толерантности не беспредельны.

В-четвертых, страна расколота по региональному принципу: Москва и Петербург, столицы, – и остальная Россия.

Наконец, имеет место разлом социально-политический (условная Болотная – условный Уралвагонзавод). Но это последнее разделение – в известной мере вторично и представляет собой кальку разделения номер один.

Самый жесткий, определяющий сегодня почти все раскол: традиционалистская, автохтонная Россия против России европеизированной. Раскол, ставший фактом и детерминантой русской жизни, по крайней мере, с последней трети XVII века. Разрыв между образованными вестернизированными слоями и теми, кто воспитан «почвой» и зачастую враждебно относится ко всему иностранному, существовал в России всегда. Лесковские мужики, которые, послушав в добровольно-принудительном порядке музыку чтимого помещиком Гайдна, расходились, говоря: «Нет хуже, чем эту гадину слушать» – и русские гегельянцы. Стиляги (которых, как полагает Л.Г.Ионин, можно назвать первыми диссидентами[6, с.165]) – и люберы. Прически под битлов у школьников и студентов в 1960-х. Многочисленные проявления вестернизации потребления в так называемую «эпоху застоя», о чем нам уже доводилось писать[13]. Те, кто слушал «Голос Америки» и прочие «вражеские голоса»: «Есть обычай на Руси слушать ночью Би-би-си»; «А вон дантист-надомник Рудик. У него приемник “Грюндиг”. Он его ночами крутит, ловит, контра, ФРГ…» И патриоты, бесконечно повторяющие: «У России есть только два союзника: ее армия и флот». Равным образом, всегда существовали напряжение и конфликтность между столицами и остальной, провинциальной, Россией.

Но только «после СССР» появился разлом, связанный с конфессиональной принадлежностью граждан, во-первых, и с подчеркнутой религиозностью одних и демонстративной нерелигиозностью других, во-вторых, чего в атеистическом Советском Союзе не было и не могло быть. Родители, которые требуют преподавания, в той или иной форме, православия в школе; родители, которые настаивают на том, чтобы их дочери ходили в школы в хиджабе; родители, которые призывают к тому, чтобы школа была полностью очищена от всяких символов, указывающих на конфессиональную принадлежность детей, – это акторы новой российской повседневности.

Это противостояние повседневностей сопровождается дезорганизацией повседневности внутри каждого из ее сегментов и на их стыках, нарушениями и разрывами в классической цепочке «хабитуализация – типизация – институционализация – легитимация». А.С.Ахиезер в свое время указывал на связь процесса дезорганизации повседневности с господством в обществе сравнительно быстрых циклов, как это имело место в советский период, крайностей в принятии решений, инверсионной логики и инверсионных скачков[1, с.340]. Однако в постсоветский период специфическая прерывистость, скачкообразность российской истории была усугублена умножением линий, по которым раскалывается общество. «Стык», наложение друг на друга противостоящих матриц повседневности является мощнейшим и труднопреодолимым фактором дезорганизации.

Названные типы повседневности, различие которых обусловлено различием фундаментальных цивилизационных, социальных, исторических, социокультурных и субкультурных матриц, проекцией которых на жизненный мир людей и является повседневность, противоположны как идеальные типы. Но как реальный поток жизни, как каждодневное существование больших социальных групп и кластеров каждая из них не является абсолютно автономной или изолированной. Существует некая общая зона повседневного существования, вбирающая в себя повседневности конфликтующие и конкурирующие. И православные, и мусульмане, и атеисты, и патриоты, и западники ходят в магазины, все они страдают от инфляции, все оплачивают услуги ЖКХ, возмущаясь постоянно растущими тарифами, все пользуются мобильными телефонами, смотрят телевизор, водят автомобиль, гуляют с собачками, их дети ходят в школу и детский сад и т. д. Хотя, несомненно, существует и та часть повседневности (или несовпадающих и/или конфликтующих «повседневностей»), что протекает дома, в четырех стенах, и практически не пересекается с иными эманациями повседневной жизни.

Конечно, этот общий сегмент может быть больше или меньше, но он практически всегда существует. Собственно, общая повседневность и интегрирует общество, является одним из факторов, обеспечивающих его целостность.

Указанные социокультурные и порой даже цивилизационные противоречия, раздирающие российскую повседневность, развиваются поверх социальных и даже классовых конфликтов, вне оппозиции «бедная – богатая Россия». Библиотекарша с крошечной зарплатой может быть отчаянной европеисткой и сторонницей самых радикальных рыночных преобразований. А очень богатый человек, преуспевший на волне первоначального накопления 90-х, может быть ригидным православным традиционалистом, как небезызвестный Бойко-Великий, увольняющий со своих предприятий женщин, сделавших аборт, или бывший миллионер Герман Стерлигов, обучающий своих детей по церковным книгам дониконовской эпохи.

Сегрегация как повседневная практика

Сегрегация имеет несколько уровней и несколько ипостасей: макроуровнь, где субъектом сегрегации, инициатором и аранжировщиком сегрегационных практик выступает государство, и повседневный, бытовой уровень, микроуровень, где попытка обеспечить себе отдельное, изолированное существование и, соответственно, ограничить, локализовать, сегрегировать всех прочих, «чужих», является жизненной стратегией отдельных индивидов, гипотетически принадлежащих к определенному социальному слою или группе.

Равным образом сегрегация имеет два измерения: сегрегация формальная, юридически оформленная, – и сегрегация, существующая де-факто, как совокупность социальных векторов и дискриминационных практик, как некая неформализованная квинтэссенция реальности.

Применительно к современной России нужно говорить, разумеется, не о государственной сегрегации, а о сегрегационных импульсах и амбициях элиты как определенного сегмента российского общества. О множественных импульсах, которые объективно выстраиваются в достаточно целостную и последовательную стратегию существования, смысл которой заключается в том, чтобы ограничить взаимодействие, общение, взаимопроникновение элиты и массы в пространстве повседневной жизни. (Кстати, в связи с усилением этого нового – и, несомненно, негативного – тренда в российском социуме весьма полезно перечитать то, что писали Питер Бергер и Томас Лукман о сегрегации как об инструменте отделения индивида от «обитателей» иных миров, прежде всего от «сожителей» по только что оставленному им миру[2, с.198-199, 256-257].)

Сегрегация предполагает наличие привилегий и преференций для той или иной социальной группы, оформленных юридически или бытующих фактически. Хотя никакая констелляция привилегий сама по себе не ведет автоматически к сегрегированному обществу или обществу с раздельным/сегрегированным существованием тех или иных социальных групп и сегментов. Существует какая-то черта, за которой совокупность привилегий и преференций переходит в новое качество, когда привилегии имеют цель не только поднять статус, уровень жизни и комфортность существования одной из социальных групп, но и изолировать ее от всех прочих или по крайней мере создать барьеры между ее повседневным существованием, ее жизненным миром и жизненными пространствами других социальных групп и категорий населения.

В советское время партийно-хозяйственная элита («номенклатура»), а также некий узкий слой высшей, обласканной властью статусной интеллигенции обладали совокупностью привилегий, которые имплицитно содержали в себе момент сегрегации. Речь идет прежде всего о специфической инфраструктуре жизни: ведомственные дома, поликлиники, больницы, госдачи и дачные поселки, продуктовые распределители, списки на приобретение дефицитных книг и пластинок и специальные торговые оазисы типа 200-й секции ГУМа, спецшколы, пионерлагеря и т. д. Отчасти в эту структуру вписывалась и сеть магазинов «Березка», хотя ею пользовались и вполне рядовые граждане, работавшие по контрактам за границей.

Однако сегрегированной повседневности как таковой не существовало: во всяком случае, дети партхозэлиты учились не только в спецшколах с углубленным изучением того или другого иностранного языка, но и в обычных школах, а в так называемых спецшколах обучались дети вполне рядовых граждан; отпрыски ответственных работников играли в футбол в тех же дворах и занимались в одних ДЮСШ со своими одноклассниками; затем эти дети учились в советских вузах (хотя дети высокопоставленных родителей, несомненно, имели преимущество при поступлении, особенно если речь шла об элитных вузах типа МГУ или МГИМО). Затем они рожали детей в советских роддомах и нередко работали в обычных советских учреждениях. Наконец, значительная часть выходцев из семей советской партийной и хозяйственной элиты служила в армии (хотя, надо полагать, в процентном отношении меньшая, чем у не-элиты). Иными словами, пространство общей повседневности была весьма значительным.

В постсоветское время, и особенно в первое десятилетие XXI века, жизненное пространство элиты окончательно автономизировалась и как бы выпало из общего пространства повседневной жизни. Реальностью стали закрытые коттеджные поселки (не городские квартиры) как место основного проживания. Равным образом, нормой стало обучение детей в зарубежных школах и университетах, отдых и лечение за рубежом, рождение детей за границей, приобретение недвижимости за рубежом, счета в зарубежных банках и т. д.

Существенным сегрегирующим фактором стала не всегда рациональная, а порой просто маниакальная забота госчиновников и высших представителей бизнес-элиты о собственной безопасности, окончательно пресекающая все возможные спонтанные, неформализованные контакты с внешней средой.

Выше мы отмечали, что в ситуации дифференциации, а часто противостояния различных «повседневностей» практически всегда сохраняется некое пространство повседневности общей. Внедрение принципа сегрегации в российскую повседневность означает, что эта общая для всех зона повседневного существования исчезает. Высший политико-олигархический слой разделяет общую повседневность, включается в нее, разве что перемещаясь по дорогам. Дорога – это, по сути, промежуточное состояние, перемещение из одного места сегрегированного существования в другое. Причем элитарные, привилегированные группы прилагают огромные усилия, чтобы и эту остаточную общность аннигилировать, во-первых, используя для этого пресловутые мигалки, а во-вторых, считая для себя необязательными общепринятые правила поведения на дорогах. Не случайно столь огромным, даже вопиющим является количество дорожных конфликтов, фигурантами которых оказываются представители власти и крупного бизнеса.

Сегрегация, внедренная в пространство повседневной жизни, заставляет нас более внимательно отнестись к пространственному измерению повседневности. Бергер и Лукман в свое время писали: «Мир повседневной жизни имеет пространственную и временную структуры. Пространственная структура здесь нас мало интересует. Достаточно сказать лишь то, что она имеет социальное измерение, благодаря тому факту, что зона моих манипуляций пересекается с зоной манипуляций других людей»[2, с.48-49]. Сегрегация более изощренно, хотя одновременно и несколько прямолинейно расчленяет пространство повседневности и побуждает нас сравнивать эти субпространства и исследовать механику перехода из одного субпространства в другое.

В конечном счете складывается ситуация, при которой жизненные миры различных социальных групп практически не пересекаются, не накладываются друг на друга – и люди, принадлежащие к этим мирам, также практически не пересекаются. Зачастую они контактируют только в интернете, в социальных сетях типа Фейсбука, Твиттера или Живого журнала. Привилегированные социальные группы самоизолируются и превращаются в род сословия со своей собственной специфической идентичностью, своим собственным «повседневным знанием» и своими специфическими реальностями «жизненного мира». Общество XXI в. с мощной информационной составляющей и технологически продвинутой повседневностью феодализируется.

Сегрегация в пространстве повседневной жизни стала симптомом неких глобальных изменений в структуре российского общества и организации российской власти, а именно архаизации, деградации и феодализации социального пространства. И в этом смысле очевидно сходство 2000-х и начала 2010-х с так называемым «периодом застоя» и полуизолированным, полуоткрытым бытием партхозноменклатуры. С той только разницей, что советская номенклатура лишь обозначила тренд к самоизоляции, но не смогла реализовать его полностью. И если технологически артефакты, как было показано выше, распространяются в России практически «по Элиасу», то социальные привилегии, которые в Европе тоже постепенно расползались, расплывались от аристократии на все слои общества, обретая в ходе этого процесса всеобщий характер и переставая быть привилегиями, в России, напротив, все больше концентрируются в верхней части социальной пирамиды.

В современной российской ситуации верхние слои общества, аналог придворного общества средневековья, стремятся локализовать свои бытийные практики и привилегии внутри своей социальной группы. И не только сохранить их, найти алгоритмы воспроизводства этой сословности, но и по возможности приумножить. На новом витке развития возникает нечто вроде правящего сословия. Происходит своеобразная феодализация общества. Вектор развития парадоксальным образом меняется, и Россия начинает двигаться от становящегося гражданского общества к обществу сословному. Культивируется социальная замкнутость на фоне технологического универсализма. Этот процесс, обратный процессу цивилизации, мы и называем архаизацией. Архаизация – это антипод цивилизации, и это то, что убивает субъект модернизации. Элита перестает быть заинтересованной в развитии, а других социальных сил, способных инициировать модернизационный процесс и возглавить его, в российском обществе нет. Прогрессирующая изоляция современной российской элиты и ставшая фактом сегрегация пространства повседневной жизни оказываются непреодолимым препятствием на пути модернизационных процессов в России.

* * *

Подводя итоги, констатируем, что в современном российском социуме на повседневность более, нежели различные проявления технологической модернизации, влияют социальные аберрации того или иного рода. Технологичность отодвигается на второй план, «забивается» деформирующейся социальностью. Параллельно с модернизацией вызревает нечто иное, мало связанное с модернизационными процессами и зачастую противостоящее им.

Мы говорим именно о параллельности, а не о едином симбиотическом процессе модернизации/демодернизация, о чем шла речь применительно к иным эпохам российской истории (см., в частности, написанный автором раздел «Противоречия модернизации: механизмы социальных трансформаций в России» в книге «Меняющаяся социальность: новые формы модернизации и прогресса»[18]). Здесь архаизация не является частью некоего симбиотического процесса, как это было, например, с петровской модернизаций или модернизацией сталинской. Архаизация такого рода не является условием, предпосылкой или неизбежным следствием модернизации. Если, скажем, создание крепостных мануфактур в петровскую эпоху, в отсутствие рынка свободной рабочей силы, было едва ли не неизбежным последствием технологической модернизации, то клерикализация государственных институтов и введение в государственных школах преподавания закона божьего в любых его ипостасях или сегрегация социального пространства никак не являются результатом распространения мобильной связи или пластиковых банковских карт. Если разорение и деградация деревни стали неизбежным результатом сталинской модернизации (иных средств и источников для модернизации этого типа в стране не существовало), то рост ксенофобии никак прямо не связан, например, с автомобилизацией или интернетизацией России. В постсоветской ситуации архаизация является условием и способом выживания власти, не более.

Фиксируемые нами аберрации социальности – следствие не только и не столько объективных процессов, продолжающегося кризиса постсоветского пространства, отдаленных и не столь отдаленных последствий распада СССР. Эти тренды являются также – и в первую очередь – результатом определенной политической стратегии нынешней российской власти. Архаизация социального пространства – это прежде всего эманация власти, которая интересы собственного выживания ставит выше интересов государства и общества.

Библиография
1.
Ахиезер А. С. Россия: критика исторического опыта (социокультурная динамика России). – Т.2. Теория и методология. Словарь. – Новосибирск: Сибирский хронограф, 1998.
2.
Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания. – М.: Медиум, 1995.
3.
Вальденфельс Б. Повседневность как плавильный тигль рациональности // Социо-логос. – Вып.1. Общество и сферы смысла. – М.: Прогресс, 1991.
4.
Гайдар Е.Т. Долгое время. Россия в мире: очерки экономической истории. – М.: Дело, 2005.
5.
Гудков Л. Д. Абортивная модернизация. – М.: РОССПЭН, 2011.
6.
Ионин Л.Г. Социология культуры. – М.: Логос, 1996.
7.
Касавин И.Т. Повседневность в контексте феноменологической социологии // Социемы. – 2003. – № 9.
8.
Касавин И.Т., Щавелев С.П. Анализ повседневности. – М.: Канон+, 2004.
9.
Козлова Н.Н. Горизонты повседневности советской эпохи. Голоса из хора. – М.: ИФ РАН,1996.
10.
Королев С.А. Власть и повседневность в постсоветской России // Новые идеи в социальной философии / Отв. ред. В.Г.Федотова. – М., ИФ РАН, 2006.
11.
Королев С.А. Власть и повседневность: социально-философский взгляд // Россия и современный мир. – 2008. – № 3.
12.
Королев С.А. Дисциплинарные технологии в современной России // Индекс/Досье на цензуру. – 30/2009.
13.
Королев С.А. От «Апостола» до «Архипелага»: социокультурные трансформации в России // Философия и культура. – 2010. – № 1.
14.
Королев С.А. Параллельная жизнь: человек в интернете // Философские науки. – 2010. – № 9.
15.
Королев С.А. Повседневность и власть: в поисках социально-философской методологии // Философия и культура. – 2008. – № 3.
16.
Лелеко В.Д. Пространство повседневности в европейской культуре. – СПб.: С.-Петербургский гос. ун-т культуры и искусств, 2002.
17.
Махлина С.Т. Семиотика культуры повседневности. – CПб.: Алетейя, 2009.
18.
Меняющаяся социальность: новые формы модернизации и прогресса/ Отв. ред. В.Г.Федотова. – М.: ИФ РАН, 2010.
19.
Розенберг Н.В. Аналитика культуры повседневности Поволжья: философский аспект. Дис. … докт. филос. наук. – Тамбов, 2010.
20.
Смирнова Н.М. От социальной метафизики к феноменологии «естественной установки» (феноменологические мотивы в современном социальном познании). – М.: ИФ РАН, 1997.
21.
Смирнова Н.М. Социальная феноменология в изучении современного общества. – М., Канон+, 2009.
22.
Тесля С.Н. Кладбище как образ жизни (Опыт атеистски-структуралистской интерпретации) // Фигуры Танатоса. Философский альманах. – Вып. 6. Кладбище. – СПб.: Изд-во СПбГУ, 2001.
23.
Тесля С.Н. Опыт аналитики повседневности. – М.: Изд-во МГУ, 2001.
24.
Фуко М. Археология знания. – Киев: Ника-Центр, 1996.
25.
Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. – М.: Ad Marginem, 1999.
26.
Элиас Н. О процессе цивилизации. Социогенетические и психогенетические исследования. – Т.1. Изменения в поведении высшего слоя мирян в странах Запада. – М.; СПб, Университетская книга, 2001
Ссылка на эту статью
Королев С.А. Повседневность как эманация социальности: трансформации и тренды // NB: Философские исследования. — 2013. — № 8. — С.356-422. DOI: 10.7256/2306-0174.2013.8.709. URL: http://e-notabene.ru/fr/article_709.html

Просто выделите и скопируйте ссылку на эту статью в буфер обмена. Вы можете также попробовать найти похожие статьи.

источник http://e-notabene.ru/fr/article_709.html

тетраэдр