Источник публикации: Заметки по истории занятий визуальной антропологией // Визуальная антропология и визуальная культура. Материальная база сферы культуры. Науч.-информ. Сб. 2002. Вып. 1. С. 28-57.

http://prometa.ru/olegen/6/14/

Экранные креатуры и психопрактикиПо издавна заведенному обыкновению встречам, проходящим в стенах Союза Кинематогрфистов, присущ своеобразный стиль, больше напоминающий ярмарку умов и тщеславий, чем научные симпозиумы, на которых читаются доклады, обсуждаются проблемы и т.п.

Я же со своей стороны представляю Вам на обозрение фрагменты некой виртуальной исследовательской программы,  осуществляемой столь же виртуальным научным коллективом. Ее название «Экранные психопрактики», а исполняется она при участии Лаборатории психопрактик сознания и культуры и Лаборатории виртуалистики Института человека РАН и ряда других не менее экзотических организаций, многие из которых – по известным (читай «неизвестным») причинам не известны ни одной спецслужбе мира.

Что касается жанра этого выступления, то я не нашел ничего лучшего, как счесть его «спецартом», помятуя о спецгородах, спецучреждениях, спецакадемиях и академиках и т.д.

Виртуальность в психопрактическом залоге

Итак, экранные психопрактики и их отношения к виртуальным реальностям.

Поскольку речь идет о психопрактках, а не чем либо ином, нужно сказать, что в рамках данной программы виртуальность имеет особый привкус, весьма отличный от того, что сие слово означает в computer science или multimedia.

Это вкус случаемости событий и/или состояний (ощущений, восприятий, чувствований, мысли и любых других типов про- и переживаний, вообще каких-либо психических реальностей).

И надо заметить, что в  этой психопрактической перспективе рассматриваемая виртуальность суть древнейшая реальность культуры, а вовсе не порождение очередного этапа научно-технического прогресса[2].

Чтобы увидеть это, достаточно вспомнить буддийскую концепцию мгновенности, согласно которой мирещемгновенно рассыпается на мельчайшие частицы целого, именуемые дхармами, и вновь собирается в целое.

Именно это неминучее рассыпание/собирание, — осуществляющееся как в переживании, так и в самой действительности, — и дает человеку возможность участвовать в делах мира, в его творении (и претворении). Только в промежутках между «до» рассыпания и «после» собирания можно участливо вклиниться человеку своей мыслью и деятельностью в поток вечно становящегося бытия.

С другой стороны, для психопрактической трактовки виртуальности важно, что в экранной мире мы имеем дело с тварными, искуственнными и проектируемыми вещами и мирами, созданными, как нам часто кажется «для нас любимых», для нашей пользы или удовольствия. Эта уверенность существенно определяет строй приэкранных переживаний – у нас, образованием приученных к естественно-научным представлениям о том, что природа (да и мы в ней, как ее часть) самобытийна, сама по себе суть, что и составляет ее (да и нас в ней) достоинстово и  (с чего бы это?) право на существование.

Напротив, мир экранной культуры отсылает нас к куда более давним временам, когда человек в своем ведении и поведении исходил из тварности мира, так или иначе к ней же и приходя.

Экранные дереализации

Вспомним, какой многознатный вклад внесло кино в дереализацию современного человека (в первую очередь – в отношении его личностного начала).

Находясь в затемненном многолюдном кинозале и интенсивно (куда более чем в повседневности своей) переживая происходящее на экране, мы  — о, сила этикета! —  остаемся более или менее пассивными, экспрессивно дереализованным, мало чем телесно и сообщительно себя выражающими. С этой стороны экранный этикет все еще продолжает этикетность поведения в мире классических искусств — в музее,  филармонии, библиотеке.

Однако, кино (а во след ему TV) заходят в этой работе дереализации куда глубже, сохраняя память о том, что экранный образ не просто технически опосредован, а пропущен сквозь летальную фазу бытия на материальном носителе, относящемся к мертвой, а не живой природе.

IT-синтезированная визуальность еще более углубляет эту нашу дереализованность, — приближая ее к зоне предсознания, а тем самым превращая из данности  — в опыт.

Тут мы уже имеем дело не только с экспрессивной, но и с  перцептивной дереализацией, поскольку начинаем проживать сгенерированность (технологическую тварность)  всех без изъятия различимых сторон образа.

Можно сказать, что, находясь перед компьютерным экраном и  воспринимая  полностью сгенерированный образ, мы ничего живым зрением из живой действительности не воспринимаем, и ничего живой мыслью не мыслим. И та психическая деятельность, коей мы  с таким энтузиазмом порой предаемся, сама является  сгенерированной, концептуально-дискурсивно простроенной, — более или менее правдоподобной  — психотехнической моделью душевной жизни и деятельности.

Искусствовед, решившийся посмотреть на то, что видим на подобных этому просмотрах, сказал бы, наверняка, что все это – периферия концептуального искусства, со столь свойственной нынешнему концептуализму поэтикой изобретательности и остроумия.

Первичный жест концептуального искусства состоит, по моему разумению, в том, что вам покажут нечто для первого восприятия несусветное (непонятное, может быть даже абсурдное), что одновременно предложат распаковать (разгадать, словно ребус, решить головоломку) и … удивиться находчивости и остроумию автора. После чего тайна произведения исчерпана и отвергнута именно в качестве тайны.

Ту же игру остроумия легко заметить и в просмотренных нами сегодня видеосюжетах. Неважно, какая техническая натуга за ней числиться, важен результирующий микроэффект: интеллект заточен остро — все решилось очень просто.

Но вот тут-то и кроется самый сильный психопрактический подвох, поскольку образность, с которой мы вступаем в экранный контакт,  в повседневно-человеческом смысле слова  не только не руко-, но и не умотворна. В ее создании большую роль, чем мы сами, играют силы, над которыми,  как сказал бы Ф. Гватари, мы совершенно не властны. Силы, идущие техническим путем, то есть магические, — согласно позитивистскому религиоведению, силы.

Вслед за экспрессивной и перцептитвной дереализацией наступает черед дереализации когнитивной, поскольку мы теперь не знаем, каким умом, благодаря какому разумению возник этот технически синтезированный и экранно проживаемый  образ. Конечно, для его синтеза были налицо какие-то, не сводящиеся к технологическим основания. На экране же перед нами эта вот, концептуально не зачатая, коли так можно выразится, креатура.

Она не была зачата ни каким умом, она появилась в экранном пространстве без участи каких-либо сознающих или бессознательных сил.

Так что тут мы выходим не только из-под юрисдикции концептуализма, но и, пойдя фазу когнитивной реализации, из юрисдикции искусства как такового. До этой именно границы в своем анализе супрематизма дошел в свое время о. Павел Флоренский, дошел … и остановился.

Сегодня и мы поступим также, переходя к следующей теме представляемой исследовательской программы.

Кое-что о  различии статических и динамических идентичностей

Еще недавно остро модное, а ныне ставшее элементом массовой психологической культуры понятие состояния сознания возникло в то время, когда идентичности были преимущественно статическими (о чем собственно и говорит слово «состояние»[3]).

Поэтому нет ничего удивительного в распространенных наставлениях достигать того или иного состояния  путем собирания себя (мобилизации и концентрации), медитативного сосредоточения, что требует своего рода замирания и исключает спонтанную, экстатическую экспрессию.

Более того, буквальное следование установке на достижение том или ином состояния и пребывание в нем  исключает событийность: и как таковую, онтологически полагаемую, и психопрактически проделываемую (испытываемую) событийность ощущения,  чувствования, сознавания, воления и т.д.

При таком понимании состоятельности мир экранных креатур оказывается недоступным и для восприятия, ни для коммуникации, ни для иных учетных форм синергии.

Чтобы стало иначе, нужно по меньшей мере переустановиться на восприятие событий на фоне состояний (например, на гештальтистский манер, считая событие фигурой, а состояние фоном). Ну  а чтобы стать до конца последовательным, стоит довериться рефлексивной спонтанности сознавания и нацелится на безопорное, темпорально-контингентное самоподобие событий, походящих сквозь события.

Тогда станет понятным, почему ходом к замечиванию, сознаванию/проживанию креатур становится поэтика инсайта (внезапного озарения).

Каждую креатуру сначала нужно заметить, опознать. Вот она появилась, не будучи нами замысленной, когнитивно зачатой. При этом  она остается также и не поименованной. Нужно ее пометить хотя бы именем того сознаваемого фонового состояния, в котором мы теперь находимся, — чтобы потом ее можно было заметить хотя бы еще раз.

Затем – и отдельно от констатированной уже осведомленности — должна быть пережита ее привлекательность. Осознано то, почему она нас «достала», экранно царапнула, почему нам досталась.

На следующем шаге замеченная и оцененная на привлекательность креатура может быть картирована (нанесена на когнитивную карту) в каком-то пространстве сознания, и тематизирована, обретая тем самым для нас некоторую значимость.

И так далее… то есть продвигаясь по пути идентификации себя с миром этих именно креатур, заканчивающемся состоянием актирования, в котором становится определенно известным, что же в этом мире можно и должно делать[4].

Отмеченные фазы обретения осведомленности, привлекательности и оперативной доступности – черты уже не состоятельной, статической,  а событийной,  динамической идентичности.

И если фазе статической идентики  соответствует пассивное, рецептивного воображение, то на пути к динамической, контингентной идентике воображение, — этот корень всех иных способностей и потребностей, —  само должно стать активным воображениемдораскрывшись  до способности к процепции.

Тут вот и открывается максимальная неготовность наша к актам внезапного, практически мгновенного претворения/оспособления, отличающая современную психологическую культуру от традиционной (о чем можно судить, например, по главе 8 «Сутры помоста» шестого дзенского патриарха Хуэйнена[5]. Мышлению на больших скоростях, — к чему все более подталкивает нас динамическая экранная событийность, — крайне потребен этот навык мгновенного  претворения, безотлагательного отреагирования любого едва  замеченного события.

Речь идет о своего рода спонтанной перцептивной импровизации, не оставляющей временного никакого, даже самого малого временного зазора между поводом к замечиванию (прилогом) и ответной реакцией на него. Таким образом, каждый психический акт может быть претворен в действие, изменяющее реальность, только во времени его активного протекания.

Впрочем, при таких скоростях протекания психических процессов вряд ли имеет смысл сохранять различие их перцептивной и экспрессино-реактивно направленности, что и составляет характерную особенность сдвоенного культурно-психологического процесса процепции/инкультурации (параллельной перезаписи культурного процесса в психический, и наоборот).

Приходится признать, что в обычных (психопрактически нейтральных) условиях подобная перезапись доступа крайне редко. Обычно она моделируется в модельных распределенных, рефлексивно-коммуникативных условиях, но проектно, как нам кажется,  вполне реалистична и войдет в коммуникативную практику довольно скоро.

Динамическая идентичность –  не покоящееся состояние, а транзит, экранное движение, вступив в которое никогда не знаешь, где окажешься в конце его. Тем не менее, в рамках экранной процепции, как и в хорошем психотерапевтическом трансе, — сохраняет 1) сознаваемость (и критичность) проживаемых событий, позволяющую переживать, полную вовлеченность в процесс движения (позиция участника),  2) перформативную самоуправляемость его (позиция самотерапевта), а в 3) наблюдаемость его как бы со стороны  (позиция супервизора).

Эти навыки осваивается в рефлекивно-коммуникативных видеотренингах, составляющм основу складывающейся на наших глазах экранной педагогики. Если супервизорская позиция не осваивается  и не интериоризируется как особая и отдельная по ходу повседневной экранной (визуально-антропологической практики), комплекс «IT-Video» превращается в фабрику по производству «удобопромываемых  мозгов».

Экранный транс

Надо сказать, тема экранного транса – одна из основных в  психологии виртуальных реальностей, ибо по сути это тема о свободе сознания. Именно сознания, или мысли, а не воли, совести, творчества и т.д. Речь идет о свободе сознавать то, что вообще подлежит сознаванию может быть сознано. О свободной сознаваемости.

Теперь  о главном эффекте экранных психопрактики, свойственном нашей нынешней психокультуре, эффекте, может быть ярче всего и наблюдаемом в этом вот зале Союза Кинематографистов  на Васильевской улице г. Москвы – об извнутренней, глубинной приватизации экранных транзитивных состояний.

В гуманитарных и общественных контекстах «приватное», как нечто внутреннее, свое, личное и глубокое привычно противопоставляется «публичному», внешнему, поверхностному и в некотором понятном, но приемлемом  смысле отчужденному и обезличенному. Так вот это именно ощущение приватности/публичности и проблематизируется в психопрактиках современной экранной культуры. Все более актуальным становитсяпротивопоставление приватности и интимности.

Да,– в коммуникации ли, в сознавании ли, в опыте художественного переживания, или обучении – мы привычно  имеет дело с перцептивно присваиваемыми и лично проживаемыми состояниями и движениями души. Имея на то полное право, так как именно нам, всем и каждому, они – в силу современного культурного этикета — установочно адресованы.

Но есть еще немереный океан интимных, недоступных на данный момент не только публичному отчуждению, но и приватизации состояний/событий[6].

Для непреткновенного проживания собственной жизни, равно как и для личностного роста в ней,   важно сознавать, являются привлекательные и доступные состояния/события  ее присваиваемыми моими (нашими), или же установочно отчуждаемыми, символически-объективируемыми в институциональных или традиционных условностям,  события и состояния.

Когда человек сознает, что преживание, до сих пор казавшееся тебе до кончиков волос твоим, и только твоим, неповторимым, безусловно «оригинальным» и «уникальным», оказывается вдруг – пусть в воображении только – отчуждаемым, овеществленным и как бы украденным, приватизируемым, но не «тобою любимым», его:

— либо настигает шок, запускающий какую-то из доступных на данный момент защит – от галлюциирования до психотического бреда;

— либо катарсис, облегчение, смахивающее  на состояние «условно расконвоированной » жертвы насилия, ищущей не только прмирения с насильником, но и его морального оправдания[7].

Так вот эта  отрицательно-нарицательная изнанка переживаний, у К.-Г. Юнга именуемая тенью, — есть результат ошибочного перевода интимного прямо в публичное, минуя приватное.

Когда же благодаря сознаванию/общению оно, до того интимно проживаемое, приватизируется, становится лично эмоционально и когнитивно значимым,  когда присваивается не только светлая, «светоизлучаемая» часть психики, но и ее тень, происходит шаг интеграции психики и достигается то качество integrity, цельности/целостности, что  свойственно личностному измерение человеческого бытия[8].

Возвращаясь к роли экранных креатур в современной психокультуре, можно сказать, что встречи с ними помогают нам  динамически идентифицировать (отсознать в движении) некоторые наши ранее несознаваемые интимные состояния (которые мы задним числом, рефлексивно склонны пространственно овеществлять и считать их таящимися в бессознательном). А что и какими мотивами руководствуясь мы потом в этих состояниях будем делать или помышлять, на то наша воля (добрая или не слишком).

Эта-то довольно тонкая работа внутренняя работа – в пределах свободы сознания и совести – и составляет смысл и суть динамических идентик, предоставляемые ими, в отличие от статических идентик, возможности.

Особенно это важно для гигиены повседневной экранной жизнедеятельности.

Дело в том, что экранная культура – на первых порах ее публичного освоения — генерирует вокруг себя довольно-таки глубоко аутизированную психокультуру. Оставаясь один на один с «голубым экраном», пусть даже будучи закоммутировнным с другими скринерами, мы аутизируемся, безысходно поваливаясь в себя малоизвестного, «нехоженного» и не проверенного на (благо)надежность.

Аутизм (глубокая всамленность) – состояние куда более безнадежное и скорбное, чем, скажем, эгоцентризм. Обращаясь к шкале «черного катексиса»,  можно сказать, что аутизме нами пройдена зона гордыни и мы приближаемся к зоне уныния.

Эгоцентризм – центростремительная сосредоточенность на себе, когда мы видим (пусть потребительски, даже хитщнически, но все еще видим, что же происходит вокруг, видим мир и сообщаемся с ним). А вот аутист – это уже существо настолько замкнутое в мире своих глубоко заприватизированных состояний, что ему глубоко безразлично, что происходит за пределами той невидимой грани, что как «Я» — этим универсальным рабочим символом аутоидентификации.

Иначе говоря, мы распознаем специфическую  форму аутизма, генерируемую экранной культурой. И потому ей могут (и должны) быть противопоставлены экранные же формы терапии. Как раз таково, на мой взгляд, значение перцептивно-когнитивной приватизации интимно-проживаемых экранных ситуаций.

И если экранный процесс будет развиваться более или менее гуманитарно осмысленно, нам придется иметь далее дело не с постмодернистской, а с постаутистской фазой культуры.

Процепция как источник нуминозности

Если мы экранно оспособлены настолько, что умеем визуально (и синргийно-кинестеически) считывать с экрана тексты, коими в экранных мирах сообщаются креатуры, и относить их к неопознанным еще психическим и экзистенциально-прагматическим реальностям, мы поневоле начинаем относится ко всему случающемуся в экранных мирах как самодовлеющей, проявляющейся на наших глазах  жизни. А «забрендированные» в титрах корпорации, производящие видеопродукцию, воспринимать как орудия истории, позволяющи этой жизни подняться/истончиться от экологических и органических – до витальных форм.

Тут, на мой вкус,  стоит вспомнить судьбу эсперанто. До сих пор живут и процветают хорошо интегрированные сообщества эсператистов, хотя судьба эсперантистского проекта, имевшего целью создание универсального международного языка общения,  остается под все большим вопросом. Оказалось, что язык без мифопоэтической основы, без метафизической (и металингвистической) идеоматики, не может быть рабочим, то есть кративным языком культуры. Перевести на эсперанто «Слово о полку Игореве» или «Капитанскую дочку» можно, а вот написать вряд ли. Пока, говоря языком притчи, не родится эсперантист в седьмом поколении эксперантистов,  говорящих преимущественно на эсперанто. Но это, как говорится, совсем другая история!

Наличие или отсутствии мифопоэтической, — а также ритуально-драматической и мифополитической, — подосновы, по моему разумению, свидетельствует о доброкачественности соответствующей (в нашем случае, экранной, визуально-антропологической ) языковой среды.

Если в экранных (а может быть «экранизированных»?) мирах реализуются эффекты процепции/инкультурации, по крайней мере некоторые креатуры будут обладать нуминозными качествами. И как любит шутить ангел-хранитель Совета по экранной культуре, несравненная Ирина Рафаиловна (Курдина), холера будет и впредь развиваться нормально!

А напоследок я скажу…

Есть, конечно, вопрос о культурно-экологической адекватности обсуждаемых сегодня экранных сред.

Попробуем вникнуть в воспоминание о том, про что молчаливо вещает интуиция пустого светящегося экрана.

Вот ты только что тут, вперившись в экран, визуально проникал сквозь него в те или иные экранно-репрезентировнные миры, а теперь «кино кончилось», а пустой экран все еще мерцает перед тобой[9].

Так вот вопрос: что тебе показывают (или кажется само0 на пустом-пустом экране, на экране, как таковом?

От тебя хотят, чтобы ты видел  и сознавал, что визуально-иконические пространства сущностно пусты. Что мир пуст и  его можно (безнаказанно и даже плодотворно) заселять любыми образами, в любой сюжетно-иконической последовательности. Что сам по себе, в качестве экранного, он сопротивляться таким иконическим интервенциям не захочет и не сможет. Что в нем, в экранном, визуально-антропологическом космосе, нет никаких защит и сопротивлений. Так ли это?

Простейшая мифопоэтическая интуиция говорит нам, что так не бывает.

Поэтика пустого экрана (как и пустого пространства сцены), это не минимализм, противостоящий дебелости экранного барокко, а скорее — буддийско-протестантская ставка на эмансипирующие возможности «расколдованного» ньютоново-декарто-кантовского (по версии позитивистской истории науки) мира.

Ну а дальше «во что веришь, то и имеешь», тем и становишься!

А если нет?

Тогда предстоит обраться к архетипике сюжетно-иконической (и одновременно, кинестетически-соматической) традиции визуалной культуры, восходящей чуть ли не ко временам неолитической революции.

На этом я позволю себе закончить свою процептивно-виртуальную интервенцию.

Благодарю за внимание и терпение!

С. Гинлин: Почему Вы считаете, что экранные сущности более не рукотворны и не умотворны?

О. Генисаретский: Во-первых,  потому, что все меньшим числом перцептивных щупалец мы с видимым сквозь экран миром соотносимся. А во-вторых, потому что информационные технологии, подобно эсперанто, не имеют еще (да и успеют ли приобрести?) мифопоэтичечских, а в сущности — мистериальных корней. Вот, скажем, военное или сельское дело засимволизировано обрядом на протяжении тысячелетий, а компьютерному программированию каких-то пятьдесят лет! Хотя и тут поговаривают о программистских мифах и ритуалах, об эстетике программирования!

С. Гиндин: Насколько я понимаю русское слово «неумотворен», оно предполагает отсутствие замысла. Все, у чего есть замысел, умотворно. Мне кажется, что программирование – вполне естественный процесс.

О. Генисаретский: Во-во! Естественный, то есть не руко- и умотворный!

 


[2] Именуемого ныне без особых мотиваций «информационными технологиями».

[3] Например, в имени достопамятного «Отдела записи актов гражданского состояния».

[4] Иначе доступным будет только «балдеж», кайф, пусть и ломовой.

[5] См. в новом переводе проф. А.А.Маслова в книге «Письмена на воде». М.: Сфера, 2000. С. 428 – 439.

[6] Кстати, на приватизации интимного основаны многие психотерапевтические техники, например знаменитые «12 шагов» в клубах анонимных алкоголиков.

[7] Что означает, между прочим, что катарсис – это позитивный, «жизнеутвердительный»  шок, а шок – негативный  катарсис (для нигилистов и начинающих циников).

[8] Примечание 2001 г. В ответ на мой вопрос  о смысле в методологии менеджмента термина «integrity» В. Р. Рокитянский написал: «Корневой смысл integrity – целостность, неповрежденность. Мне кажется, что за применением этого слова в сфере моральных оценок стоит представление об аксиоматическом ядре личности и его устойчивости по отношению к внешним – повреждающим, энтропийным – воздействиям. Предлагаемая схема стадий развития integrity основана на представлении о возрастающих уровнях автономии аксиоматического ядра от внешней мотивации. Развитие, согласно этой схеме, начинается с поиска одобрения сверстников (которое, как предполагается, освобождает от рабства чисто физиологической мотивации: голоду, страху и т.п.), поднимает человека по ступеням референции и авторитета (семья, общество, Бог) – устремляя его к идеалу моральной автономии в кантовом смысле. Примерно тот же смысл, как я понял, имеет и нумерованный перечень типов integrity: деловая, корпоративная, семейно-племенная, национальная, интернациональная и то, что называется  “постконвенциональной универсальной гражданской integrity” – вполне понятная иерархизация в рамках либерально-индивидуалистической системы ценностей.

Мне в связи с понятием integrity кажутся интересными и важными не эти схематизации, а само положение в основу моральных суждений представления о цельности. В словарях integrity переводят как честность, но это очевидным образом убого, поскольку отсылает к чести, т.е. в конечном счете к одобрению окружающих. Я поначалу едва ли не в шутку говорил о целомудрии как русском эквиваленте integrity, но сейчас начинаю думать, что это слово и правда передает нужный смысл наилучшим образом (если только отделаться от ассоциаций с сексуальной сферой, присутствующих в бытовом его употреблении). Посмотрел в Словарь церковно-слав. языка и обнаружил в толкованиях слова “целомудрие” еще один замечательный вариант: непорочность. Сразу вспомнилось: “за … лет непорочной службы Царю и Отечеству” с одной стороны, и “отсутствие пороков” в заклаемом агнце с другой.

[9] Хороша в этом смысле компьютерная заставка «Stars», добавляющая к постэкранному скринингу еще и эффект расслабленного, примиренного с миром движения.

 

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s