Архив Декабрь, 2012

source: https://www.facebook.com/Bor.Mich.BimBad/posts/532688600074753
Девиз первой инквизиции — XIII века: «Бойтесь Бога и воздавайте хвалу Ему, ибо приближается час суда Его». Мало бояться Бога, надобно из страха перед скорым судом восхвалять его.
Августин, неоспоримый авторитет церкви, показал, что страх и наказание спасительны для верующих: строгость есть акт человеколюбия, подлинное спасение души погибавшего.
Впрочем, имущество спасаемого совершенно необходимо отобрать во всех случаях.
Завистливые глаза жадно устремлялись к богатым — городам, областям, людям.
Крестовые походы против «неверных» Востока весьма поправляли состояние финансов крестоносцев. Инквизиция пользовалась недовольством бедных и невежественных классов богатыми и образованными. Всякий имущий возбуждает зависть меньше его имущего, поэтому разыскать недовольных людей нетрудно. А заодно единомышленников и укрывателей богачей. Надобно просто платить доносчикам деньги и давать им небольшой процент от добычи.
Новая, самая яркая, эра инквизиции начинается в пятнадцатом столетии. Ее девиз тоже хорош, как и самый первый. Он гласил: «Едино стадо и едина вера». Как это мудро!
Умница Торквемада первый придал инквизиционному трибуналу политический характер.
Под шумок религиозных диспутов с пути правительства заодно удалялось все, что могло вредить власти. Правительство получает львиную долю поступлений от денежных штрафов и конфискаций. И это правильно!
Богатого надобно не только освободить от богатства, его надобно долго и страшно мучить перед сожжением, чтобы пораженный страхом народ не вздумал укрыть хоть полушки от взоров властей. А чтобы некому было мстить за ограбленных, замученных и убитых, искоренению подлежат также все родственники погибшего, включая детей.
«Сострадание к наследникам виновного, — говорится в руководстве для испанских инквизиторов, — не должно смягчать строгости, так как, по божеским и человеческим законам, дети наказываются за грехи отцов». И как же это правильно! Только зачем говорить об этом открыто?
Кто сознавался в еретических мыслях до срока, добровольно и, главное, открывал других еретиков и отступников, мог рассчитывать на помилование. Но добро всех еретиков в любом случае — раскаяния или сожжения — подлежало конфискации. Как же это верно!
Чтобы никто и ни при каких обстоятельствах не мог опровергнуть обвинения в ереси, всякого арестованного автоматически объявляли нераскаявшимся при малейшей его попытке отрицать обвинение. Разве это не гениально?
Действительно, если ты считаешь, что власть может арестовать тебя по ошибке, ты противник власти! Глупец, коли арестован, то, значит, надобны твои пожитки, или твое рабочее место, или просто твоя слишком умная голова. Скорей сознавайся, что ты — еретик, а то ведь палачи давно ждут пищи для развлечений и удовольствий. Им надобны кровь, мучения, стоны, агонии, трупы. Как это прекрасно!
Жалованье следователям выплачивалось за счет конфискаций. Чем больше арестов и обвинений, тем выше заработная плата. Как это мудро!
Противники инквизиционного террора всегда гнездились почти только в среде интеллигенции, притом наиболее передовой. Вот почему инквизиция с особенной яростью преследовала интеллектуалов. Она опиралась при этом на те самые народные массы, которые интеллигенция защищала, и неумолимо уничтожала проявления свободной мысли и творческого гения. Как это правильно, как необходимо!

Доносы и недоносительство
Инквизиторы приглашали к себе коменданта какого-либо поселения и предписывали ему исполнение всех их действий. Иначе ему и городу грозило отлучение. Виновных в ереси (хранении золота, иностранной валюты, запрещенных книг и т.д.) приглашали явиться к инквизиторам для раскаяния в видах легкого церковного наказания. Физиономия города сразу менялась. Граждане от мала до велика спешили на все богослужения. Общение со знакомыми ограничивалось только тесным кругом. Все боялись друг друга: родители — детей, дети — родителей, хозяева — слуг. Беседы велись на благочестивые темы. Между тем помещение инквизиции начинали осаждать по ночам разные личности. Давние счеты с соседом, затаенное недовольство и злоба — все это выходило наружу теперь в приемной инквизиции для населения. Там с охотой выслушивали доносчиков и вносили их вести в особую книгу. Все спешили донести друг на друга, поскольку недонесение было не меньшим преступлением, чем сама ересь. Два свидетеля по слуху считались равносильными одному очевидцу. Кто отрицал обвинение, того объявляли упорным. Его переносили в камеру пыток. Пытали в подземелье, чтобы ни один вопль не доносился до слуха посторонних. Пытка нередко кончалась смертью узника тут же, в зале мучений, или в темнице, куда его переносили после каждой пытки. Умерших потом публично сжигали или тайно хоронили. Конечно, тайно — лучше!
Большинство признавалось в чем угодно после первой же пытки, но это лишь подводило их под категорию сознавшихся из страха мучений и все равно вело к казни. Этих жертв из милости сперва душили и потом уж сжигали.

Инквизиция показала всему миру, как экономически выгодны депортации разных племен.
Все племена не любят друг друга. Изгнание одних всегда приветствуется другими. Собственность, движимость и недвижимость, скарб и пожитки изгнанных остаются гонителям. И некому их требовать назад. Изгнания целых народов — один из наиболее эффективных способов массового грабежа.
Как это одобрялось всеми, а недовольных немедленно уничтожали. Сами уничтожали друг друга! Как это восхитительно!

В Советском Союзе Сталин один к одному повторил идеологию и возродил почти все методы исторической инквизиции.
«Индивидуальный террор не выход», — не раз подчеркивал генсек. Сталинская инквизиция была средством массового ограбления и уничтожения ограбленных, а также запугивания множества людей. Простого признания в ереси было для генсека недостаточно.
Только вступив в ряды обвинителей, «еретик» (например, внезапно объявленный таковым верный подручный Сталина Емельян Ярославский) иногда мог рассчитывать на некоторое снисхождение.
Великий инквизитор товарищ Сталин организовал многочисленные дела по уничтожению одной группы людей за другой. Аппарат госбезопасности использовался им как орудие в этой борьбе с собственным народом.
Сложился сталинский инквизиционный процесс с системой доносов и «доказательств». Сталин инициировал разработку и осуществление пыточных следствий. Пытки были важнейшим источником «признаний» арестованных во вредительстве, заговорах, покушениях и шпионаже.

 

10 декабря 2012, 09:50
Адрес → http://polit.ru/article/2012/12/10/claster/

Мы продолжаем начатый беседой с Владимиром Княгининым разговор о кластерных моделях в экономическом развитии. О понятии кластеров и их роли рассказывает член правления Фонда «Центр стратегических разработок «Северо-Запад»» Петр Щедровицкий.

Эксперты расходятся в своих оценках: кто-то говорит, что кластер – дитя инновационной экономики, кто-то, что такая пространственная организация видов деятельности существовала всегда. Как и когда появилось понятие «кластер»?
Термину «кластер», в его нынешнем понимании, около 150-200 лет. В частности, этот феномен — концентрации предприятий одного вида деятельности на компактной территории — назвал кластером немецкий экономист Альфред Вебер. И до него называли. Сложно отследить, кто первый ввел этот термин, смысл которого – сгусток, концентрация. В начале XX века вышел целый ряд серьезных исследований, посвященных этой проблеме: как нужно обустраивать территорию, какое обустройство помогает экономическому развитию, а какое мешает. В этих работах появилась типология территориальной и пространственной организации, где обозначен и такой тип, как кластер.

Значит, к этому времени, человечество уже понимало, что деятельность «выбирает» место?
Человечество это понимало всегда, вернее – отмечало, накапливая эмпирический опыт. Но начинать, наверное, нужно с другого: вопрос о влиянии пространственной организации деятельности на темпы и качество экономического развития, не имеет однозначного ответа. Это значит, что люди не знают, почему на одних территориях и при одной форме пространственной организации развитие идет бурно, а в других происходит стагнация и распад хозяйственных связей. Есть масса теорий, но по-прежнему нет ответа — за последние 500 лет, которые люди думают об этом.

От ресурсов не зависит?
Ни от чего конкретно не зависит. Более того, одна и та же совокупность факторов — застройка, ресурсная корзина, инфраструктуры — в одних случаях приводит к экономическому развитию, а в других нет. Вспомните, например, президент де Голль в начале 60-х годов приезжает в Силиконовую долину и говорит: «А ну-ка давайте у нас во Франции сделаем то же самое!» Французы делают 25 лет, и ничего не получается. С тех пор в США перебывали все возможные президенты и премьеры, которые ставили своим странам задачу повторить этот опыт. И ничего не повторяется.
Я недавно на лекции сказал, что Силиконовая долина была заложена в 1870 году. И все очень удивились, стали шушукаться, что Щедровицкий ошибся, наверное, на 100 лет. А я имел в виду историю формирования этого места и Западного побережья в целом, в развитии Соединенных Штатов.

В таком случае, насколько глубоко уходят корни понятия «кластер»?
В тот самый период, когда человечество перешло на новый, по сравнению с протребительским, этап своего развития. «Про-требление» — термин американского социолога ЭлвинаТофлера буквально обозначающий «уклад из рук в рот». Вспомните какую-нибудь деревню 9 века. Чем заняты люди? Одним: что-то вырастить или поймать, чтобы съесть. Потребляется все, что производится, а производится только то, что можно потребить. Никакой продуктивности сельского хозяйства, позволяющей избавить кого-то от необходимости заниматься выращиванием или «поимкой» продовольствия. Люди живут «из рук в рот» и озабочены только этим. А, следовательно, нет тех, кто специализировался бы на производстве утвари – самых первых ремеслах. Просто жена или бабка, параллельно с приготовлением еды, делает горшки.
Затем, появляется простейшие формы разделения труда: общество уже настолько богато, что может позволить себе специализировать деятельность по производству продовольствия и освободить от этого занятия других. Новая группа людей начинает специализированно делать что-то другое — появляются ремёсла. Как это происходит? Сначала отдельный ремесленник в этой деревне делает что-то. Почему, никто не знает. Он специализировался на этом и передает своему ребенку или подмастерью этот навык. Потом начинается обмен опытом уже между ними. Появляются целые деревни, занимающиеся чем-то конкретным: деревня кузнецов, деревня бочкарей. Или деревня фарфора или шелка в средневековой Японии. В России, кстати, шел тот же самый процесс.

Такая деревня и есть прародитель кластера?
Конечно. Определенная территория начинает специализироваться на определенном виде продукта. В первую очередь, это связано с природными факторами: глиняную посуду делают там, где есть глина. Или, например, вас же не удивляет, что виноделием занимаются в Бордо? Это кластер. Природные предпосылки, безусловно, влияют на тип специализации. Потом этот тип специализации закрепляется через систему непосредственного простого воспроизводства – от отца к сыну. А ремесло – это капитал, и инструменты, которые дед и отец копили в течение всей свое жизни, передаются по наследству.

А как происходит разрастание вот такой деревни до серьезного центра, специализирующегося на чем-то конкретном?
Через 300-400 лет после того, как сложились эти поселения с определенной специализации, на какую-нибудь Шампанскую ярмарку приезжают, например, кузнецы из Толедо и приводят самые лучшие клинки. Обратите внимание: тот, кто покупает, прекрасно понимает, что от качества клинка напрямую зависит его жизнь, он же не на стену его повесит, он им будет защищаться. Поэтому, естественно, он будет искать по всей Европе лучшее, а потом скажет: «Я проверил, клинки из Толедо рубят все остальные пополам».А в Толедо, тем временем, складывается группа специализированных предприятий, которые занимаются производством холодного оружия, и навык передается. Это и есть центр компетенции. Не нужно придумывать, что это понятие возникло сейчас. Само слово — может быть. А в сущностных вещах, в общем-то, ничего не меняется.
Параллельно с наработкой опыта  идет разведка, потому что разные центры компетенций конкурируют друг с другом. Выкрадывают или перекупают людей, носителей знания. У Толедо эстафету перехватывает, например, Нюрнберг и делает клинки не хуже. Мы же знаем, что каждая такая компетенция приносит гигантское богатство. Венеция специализировалась на производстве стекла и была самым богатым городом в Европе. Несмотря на то, что и воровали, и продавали повсеместно контрафакт, она долгое время держала первенство. И обратите внимание, до сих пор на этом специализируется и хранит рецепт. Это неплохая статья экспорта.

Почему эта модель работает? Почему концентрация однотипных производств в одном месте дает экономический эффект.
Да потому что есть возможность разделения труда. Вот представьте себе простую ситуацию: есть десять однотипных производств и у каждого какой-то свой технологический цикл: операция А, В, С и т.д.
И вот какой-то один передел, который в силу технологической цепочки обязателен, делается либо раз в год, либо один час в день. Выкинуть его нельзя, а производить невыгодно. А тот, кто этим занимается, должен на что-то жить – значит, вы вынуждены платить ему постоянно зарплату.
И в тот момент, когда однотипные производства, расположенные рядом, видя это, осознают проблему, возникает простая мысль: а почему бы ни взять из пяти цепочек этот передел и объединить его в одно предприятие, которое будет обслуживать их всех, но делать это лучше? Ведь если у меня каким-то видом деятельности занимается один человек один час в день, я не могу развивать этот вид деятельности и бороться за качество. А когда кто-то говорит: «Давайте я у вас у всех заберу этот передел и внутри него добьюсь большей производительности», получается эффект. Это же решение!
Обратите внимание, территориальная близость здесь очень важна: люди должны увидеть проблемы друг друга, договориться, а кроме того, они должны доверять тому, кто взял у них что-то на «аутсорсинг», соответственно, они должны знать его лично. А основавший новое производство должен гарантировать, что будет делать лучше и дешевле. И вот этот эффект – дальнейшего углубления кооперации и специализации – начинает работать в близких территориальных образованиях. Поэтому компактность – это не только проблема логистики, это проблема коммуникации: глаза в глаза, а не по переписке.

С этим ясно. Теперь проясните, пожалуйста, откуда в этой схеме берется предприниматель? Какова его роль в первых производствах?
Предприниматель фактически выстраивает специализацию, технологическое разделение труда. Лидер здесь Европа, конечно. Возьмем ткачество, например. Появляется человек, первый предприниматель, который ножками обходит все технологические переделы. Он приходит к тому, кто делает холст, передает ему материал, забирает продукт, идет к тому, кто красит, забирает  и идет дальше. Он держит «целое», он продает конечный продукт, следит за скоростью и качеством выполнения отдельных операций.
Но первоначально все построено на межличностных отношениях: этот предприниматель должен быть уверен, что нанятые люди выполнят заказ вовремя и качественно, а они должны знать, что им за это заплатят. Так возникают первые «кредитные отношения», когда люди делают за будущую плату, или на давальческом сырье. И вот этот интегратор проходит ножками всю будущую технологическую цепочку, объединяя ремесленников в технологию, создавая систему разделения труда. А когда таких цепочек в одном месте сосредоточено 30-40-50, то это кластер. В этом отношении, очень интересна промышленная революция в Нидерландах.

Чем именно? Первыми кластерами?
И первыми кластерами тоже. Интересна эта революция тем, что она идет чрезвычайно интенсивно и на небольшом участке территории — во всех Нидерландах в это время живет чуть больше миллиона человек, которые одновременно развивают 20-30 видов деятельности,  добиваясь гигантской производительности труда.  Производство судов, ювелирное дело, или пример, который я все время привожу: производство оптики в Дельфте – это кластер. А голландцев всего ничего! Но у них самое лучшее в Европе сельское хозяйство, а в городах живет 40% населения в 16 веке, то есть уровень урбанизации такой же, как в США в конце 19-го.
И они все друг друга знают: исключительно доверительные отношения и чрезвычайная плотность коммуникации. Поэтому неслучайно эта энергия скоро выплескивается за пределы страны, и голландцы захватывают торговлю и часть промышленного производства во всем мире. Такая компактность, постоянная передача знаний — основа процесса кластеризации. И это не в 20 веке появилось.

Итак, к 16-17-му веку человечество поняло, что располагать производство компактно – эффективней. Что происходит дальше?
А дальше, в какой-то момент, люди сталкиваются с цикличностью экономического развития. И на опыте понимают, что в зависимости от цикла, скученность одинаковых предприятий может либо способствовать развитию, либо играть абсолютно противоположную роль – вести к банкротству и деградации.

Например?
Например, феномен Демидовых. Вспомните, привезли голландцы технологию металлургического производства  в Россию: не могли у себя этим заниматься – нет леса. После нескольких попыток построить заводы в Центральной России и запрета Петра Первого на вырубку лесов, состоялся договор Никиты Демидова с царем: Петр отдал ему земли на Урале под строительство металлургических заводов, а к заводам прикрепил крепостных.
Демидов берет технологическую цепочку, известную в тот момент, и сажает ее на территорию. Но он в лучшем положении, чем те же голландцы — у него все бесплатно: рабочая сила, лес. Цепочку он делает еще более дробной, чем обеспечивает высочайшую производительность труда на тот период.Создает огромную концентрацию металлургических предприятий на одной территории. Все как у Майкла Портера: расстояния между отдельными элементами не больше 30-40 км. Все компактно расположено, вдоль реки, все учтено. Экономгеографическое планирование лучше всяких стандартов.
Результаты гигантские: к середине 18 века Демидов вытесняет «свейское» (шведское)  железо с российского рынка, выполняет весь госзаказ для армии и начинает экспорт. В 1750 году 20% мирового экспорта железа и чугуна  — российские, 50% железа и чугуна Англии – российские. Вот эффект кластеризации! Что мы видим дальше?  В1800-м экспорт падает до 7%, в 1830-м – до нуля, а в 1850 начинают завозить новые металлургические продукты из-за границы.

Почему так недолго просуществовал этот кластер?
Почему недолго? Больше, чем советская власть. А умер он потому, что в тот момент, когда его создавали, англичане уже, за неимением леса, разрабатывали свою технологию – на коксующемся угле. Другое сырье, другой тип металлургии — и вся технологическая платформа меняется. Через 50 лет после пика демидовского производства начинается спад, и вскоре даже в России невозможно продать эту продукцию. Наступает стагнация. И оказывается, что эффект кластера — концентрации одинакового производства на одной территории — при смене технологической платформы может играть обратную роль. Именно это мы сейчас наблюдаем в наших моногородах: масса одинаковых устаревших производств и специалисты одного типа, которым некуда деваться.

И, тем не менее, в советские годы металлургия у нас все так же размещалась на Урале…
Правильно. Здесь стоит напомнить, что в середине 20-х годов, в преддверии советской индустриализации, была очень интересная дискуссия в среде интеллектуалов. Экономисты пытались убедить власть не размещать на Урале металлургическую промышленность: там нет угля, лес закончился, крепостных тоже больше нет – работать некому. Изменилась технологическая платформа и эту промышленность, в крайне случае, можно привязать к угольным месторождениям, а лучше – к портам: транспортные издержки высокие и чем ближе к рынку сбыта, тем эффективнее. А поэтому говорили буквально следующее: размещение  металлургической промышленности на Урале – это преступление, разбазаривание национального богатства.

И с каким результатом?
Расстреляли тех, кто спорил, и разместили металлургию на Урале. Главное здесь что? Когда однотипные производства собраны на одной территории, вы можете добиться краткосрочного эффекта, но у вас возрастают долгосрочные риски. Поменялся рынок, поменялась технологическая платформа, и территория сразу стала депрессивной.
Если вы посчитаете полученный эффект от концентрации однотипных производств, а потом проблемы, которые возникли на следующей стадии, вы увидите, что вы больше потеряли, чем выиграли. Это временная иллюзия выигрыша. Как в Советском Союзе – иллюзия индустриализации: ни на чем не крепилась, поэтому как только ситуация поменялась, все рухнуло. Не было фундамента.

Что в данном случае фундамент?
Фундамент – это разделение труда. Везде в мире. А мы отстаем по глубине разделения труда на много десятков лет.

 А на чем же наши кластеры построены?
Да, по большому счету, в России нет кластеров. Старые – деревни, специализирующиеся на чем-то одном – мы благополучно развалили, а нового ничего не построили. Мы продолжали строить однотипные предприятия, когда в мире, в 30-40 годы, началась рефлексия феномена кластера: какая структура у него должна быть, чтобы он мог приспосабливаться к экономическим циклам. И давались разные ответы: например, что нельзя концентрировать на одной территории только однотипные производства, или же что в составе кластера необходим университет. В мире началось осмысление происходящего. Кстати, все эти проблемы наш соотечественник экономист Николай Кондратьев, основоположник теории экономических циклов, описал в начале XX века.
Он говорил о больших циклах конъюнктуры, о смене технологических платформ, о том, что циклы вызваны этой сменой. Он вычислил и описал в 20-е то, что Запад обнаружил эмпирически в 30-40-е.

На Западе были его работы.
Были, но ведь люди открывают все по 10 раз. А люди на Западе наблюдают и не стесняются описывать то, что видят, и на этом учатся. Они говорят: «О! Кризис!» И никто не хватает их за руку, не тащит в тюрьму и не говорит: «Нельзя! Люди должны думать, что все хорошо, не надо говорить слово «кризис»». Они эмпирики.

А что дальше происходило у нас? Как развивались кластеры советского типа, если можно их так назвать?
Мы наплодили однотипных производств, назвали их территориально-производственными комплексами: придумали свою собственную терминологию, оторванную от мировой экономгеографической мысли, для обоснования того, что делали. Некоторые советские ученые позволяли себе легкую критику партийного курса, но ровно в такой степени, чтобы не расстреляли.
На Западе же, тем временем, уже создается второе поколение кластеров, в которые«вмонтированы» «предохранители» против экономических кризисов. Сегодня в Европе их больше 300. Правда, 80% дышит на ладан, но в целом как движение это, конечно, мощнее на 10 порядков, чем то, что происходит у нас. А главное – западные эксперты понимают, о чем они говорят. У них есть общая проблема, которую они решают: как добиться такого уровня диверсификации деятельности на территории, чтобы произошла «прививка» от экономической депрессии в связи со сменой экономических циклов. Это как раз тот вид кластера, который называется инновационным.

Почему мы не можем перенять западный опыт?
Потому что у нас нет ни одного человека, который понимал бы, что там происходит. Страна была закрыта 70 лет, а Запад рассуждает о кластерах больше 100 лет. Наша проблема заключается в том, что надо погрузиться в общее поле коммуникации и опыта, а сделать этого мы пока не можем, так как годами шли своим путем.